Она отправляется в город – прогуляться. У нее давно вошло в привычку двигаться, когда она чувствует, что с нее хватит. Еще в детстве, когда слушать перешептывания родителей становилось невыносимым, когда они были недовольны ею или встревожены, когда ругали ее и она чувствовала себя виноватой, она тайком выбиралась из дома, вылезала из окна, кралась по карнизу, пачкая белые колготки, которые мать заставляла ее носить. Цеплялась за перголу, спускалась по узловатым виноградным лозам, спрыгивала на дорогу, пробегала несколько десятков метров и долго сидела на холме или в кустах, а затем, успокоившись, возвращалась домой.

Она шагает, и сегодня ей больше, чем когда-нибудь, кажется, что в голове проясняется – если только не сбиваться с ритма. Ненужные, плохие, мутные мысли отделяются, рассыпаются, оставляя на поверхности лишь самую суть. Она почти не замечает неба, подсвеченного красным. Вдали пылают холмы, хотя весна еще только началась, и если бы она подняла глаза, то увидела бы черные столбы дыма и пожарные самолеты, прочесывающие район. Заметила бы, как изменился воздух, которым она дышит, почувствовала бы тревогу, которую испытывают сейчас многие местные жители. Но ее мозг в плену невероятной новости, которую сообщил Эдди: он уходит из консалтинговой фирмы, которой столько отдал, где так вырос и столькому научился, где раскрыл свой потенциал и в которую были вложены не только его силы, но и наследство. Ее муж не собирается переходить к конкурентам или выгодно продавать свою долю, хотя он упомянул, что компанию собирается поглотить крупный игрок на рынке. Ему не нужны ни новая должность, ни новые обязанности, ни повышение зарплаты, нет, он хочет начать новую жизнь. Так он сказал. Еще он говорил о любви и о том, что у него открылись глаза; о том, как быстротечно время, – и это звучало странно. Норе показалось, что Эдди повторяет чужие слова, банальности, клише. Он больше не хочет, чтобы их жизнь шла параллельными, редко пересекающимися путями: на одной движущейся ленте – он, на другой – Нора и Лени. Он резко повернет и нагонит любимых… «Любимые» – это его слово. «Мои любимые».

Она никому не смогла бы объяснить, что чувствует. Это отчетливое ощущение ловушки, челюстей, которые смыкаются и вот-вот поглотят ее, хотя внешне все хорошо. С ней такое было уже трижды.

В первый раз – почти двадцать пять лет назад, в холодные декабрьские выходные. Нужно было готовиться к экзаменам в университете, но родители настояли, чтобы она приехала на рождественскую вечеринку, которую устраивали в их районе. Туда приходили семьями – есть пироги, петь хором, пить горячее вино с корицей. Нора помнит, как ей было неловко, когда она, в слишком толстом пальто и теплых сапогах на стершейся резиновой подошве, поскользнулась и опрокинула стол со сладостями. Она помнит недовольные лица тех, кто смотрел на пол, усыпанный раздавленными эклерами и брауни; помнит несколько секунд тишины, как будто все вокруг замерло, чтобы усилить ее стыд. Она помнит молодого человека, который опустился на колени рядом с ней и встревоженно сказал, что у нее на лбу синяк. Он представился: Эдуа́р Бауэ́р, но лучше просто Эдди. Он любезно помог ей подняться, и атмосфера в зале тут же изменилась: не только потому, что между ними промелькнула искра – стоило их вспотевшим, перепачканным пальцам соприкоснуться, – но еще и потому, что Эдуар Бауэр был не просто кем-то там.

Он был сыном «хозяев замка» – так называли владельцев огромного дома из кирпича, возвышавшегося над другими домами; их слепящее богатство заменяло дворянский титул. Возможно, она раз или два встречалась с ним в детстве. Потом Эдди отправили в престижное закрытое учебное заведение, и он превратился в блестящего и уверенного в себе молодого человека, который, следуя по стопам влиятельного отца, пробуждал в окружающих те же зависть и алчность, надежды и фантазии.

Именно тогда Нора впервые увидела ловушку: в настороженных взглядах Лоретты и Вальтера Бауэр, которые, заметив интерес сына, внимательно разглядывали ее с головы до ног, и в довольной улыбке ее родителей. В сделанной мимоходом фотографии, на которой они с Эдди уже выглядели как пара. Ей показалось, что между их семьями заключается негласный договор: милая девушка, умная и талантливая, но значительно менее обеспеченная, чем юноша – родители Норы уважаемые люди, врачи, но капитала у них нет, – не бросит тень на династию Бауэров, соединив с ней свою судьбу. А взамен обретет завидное положение в обществе и финансовую стабильность.

В мгновение ока перед Норой будто прочертили прямую дорогу, окруженную такими высокими стенами, что через них никогда не перебраться. Она увидела себя – крошечную марионетку среди готовых сожрать ее великанов. Этот образ задержался перед ее глазами всего на несколько секунд и вскоре исчез, его спугнул стук ее бешено бьющегося сердца – в этот самый момент она влюбилась. Как и Эдди, который уже потерял от нее голову. С тех пор их любовь только усиливалась, и Нора была уверена, что никогда в жизни не будет счастливее. Когда Эдди сделал ей предложение, то́ видение явилось из глубин ее памяти как обжигающая пощечина – Норе было стыдно, что она запятнала историю их любви дурными мыслями.

Во второй раз это произошло, когда они переезжали в новый дом. Нора была взволнована и абсолютно счастлива: этот дом был всем, о чем они мечтали, – огромное старинное здание с просторными, залитыми светом комнатами, с деревянными балками, с восхитительным садом, где росли кедры и магнолии, и с пристройкой, в которой по индивидуальному проекту оборудовали мастерскую, – и все это в очаровательном и спокойном маленьком городке.

Нора руководила ремонтом, продумывала каждую деталь: форму дверных ручек, складки штор, сочетание цветов, освещение – и, конечно, свой рабочий стол, инструменты и шкафы, в том числе промышленные стеллажи, переоборудованные для хранения фурнитуры. Эдди щедро оплатил бо́льшую часть работ – того, что получала Нора, едва хватило бы на краску для кухни. И вот результат – такое волшебное место.

Когда последняя коробка была разобрана, Эдди поднял тост:

– За будущее! За твою новую жизнь! Больше никакого офиса, авралов, идиотских клиентов, которые тебя не заслуживают. Это начало твоей свободы, моя любимая!

Когда Эдди предложил Норе уволиться и полностью посвятить себя искусству, она сперва удивилась: она знала, что действительно талантлива, но никогда не думала о том, чтобы открыть свое дело. Но Эдди взял бумагу и ручку, стал выписывать цифры, чертить колонки и графики, рассчитал затраты на материалы, электричество, упаковку, транспорт, логистику – и при этом осыпал ее поцелуями. Она создаст свой бренд, говорил он, и его глаза горели. Пройдет совсем немного времени, и ее работы будут нарасхват. А пока он станет ее спонсором, советником, проводником в темном лесу бюрократии. Его энтузиазм глубоко тронул ее. Нора бросилась ему на шею: как же она любит этого человека, который больше всего на свете желает ей счастья, как она любит этого дальновидного и пылкого мужчину. Как же ей повезло! Да, ответила она, я согласна.

Но почему же именно это слово – свобода – вызвало у нее приступ паники? Звон в ушах разрывает барабанные перепонки, и вот она покидает свое тело, видит себя скорчившейся на полу камеры, серые бетонные стены медленно сдвигаются, безжалостно пожирая пространство. И острое осознание, что она вот-вот исчезнет навсегда: вскоре от нее не останется ничего, даже атома.

Эдди коснулся ее щеки, и Нора вернулась в реальность. Глубоко вздохнула, и все вокруг постепенно заняло свои места – с негромким шипением и треском, как на экране старого телевизора, который наконец поймал сигнал далекой антенны. Все прояснилось, но еще несколько часов она чувствовала тревогу и не могла понять – отголосок ли это ее глупых мыслей или страх оказаться сумасшедшей, которой место в психушке.

В третий раз это случилось после родов. Нора вспоминает, как начала задыхаться, когда врач в роддоме сообщил жестокую правду: Лени, которой было всего несколько часов, может умереть в любой момент. Скорее всего, умрет. Неизвестный вирус вытягивал из ее маленького, худенького тела все силы, и никакое лечение, никакие лекарства не помогали. Норе, измученной тяжелыми родами, показалось, что она летит вниз, сорвавшись с вершины абсолютного счастья, на которую вознеслась, услышав первый крик дочери, падает и падает в бездонную пропасть страдания.

Она вспоминает бессонные, полные ужаса ночи, когда, склонясь над пластиковым кувезом, посылала небу безмолвные мольбы. Вспоминает, как лицо горело от постоянных слез, вспоминает свои онемевшие руки, которые уже не могли качать ребенка, вспоминает чувство вины и ужасные мысли, что лучше закончить все разом, приблизить неизбежное. Она часами смотрела в окно, представляя, как легко из него выпрыгнуть, прижав младенца к груди. Насколько это было бы проще для них обеих.

Но однажды утром тело Лени неожиданно перестало отвергать растворы от обезвоживания. Иммунная система, до сих пор не проявлявшая никакой активности, вдруг включилась и победила врага. Нора вспоминает объятия Эдди, и как они плакали от облегчения, и свой восторг. И сразу вслед за этим – сомнения: природу вируса никто не смог объяснить, так где же гарантия, что он не вернется завтра, через пять лет, через десять? Тогда и появились эти видения: две фигуры, скованные наручниками, мать и дочь, увязающие в зыбучих песках, бредущие к неизбежному концу, и огромные стальные щипцы сдавливают горло, не позволяя задать терзающие ее вопросы. Хотела ли она этого ребенка на самом деле или просто уступила требованиям общества, в котором почему-то считается, что женщина может быть успешной, только став матерью? От какой части себя она отказалась той ночью, когда выбросила противозачаточные таблетки в корзину для мусора, стоявшую в ванной?

Лени негромко захныкала, и наваждение исчезло. И Нора снова почувствовала вину и ущербность: ты ужасная мать, если в твоей голове проносятся такие видения. Она поспешила загнать их в самый дальний уголок памяти, и вскоре ее жизнь, жизнь всех троих, начала расширяться, расти, наливаться, становясь счастливой, круглой и полной, замешанной на мощной, животной любви к ребенку. Внезапные вторжения звуков, образов и мрачных мыслей прекратились.

И вот, спустя тринадцать лет, перед ней снова ловушка. Нора думала, что все позади, что она окончательно исцелилась, однако ее тело опять дрожит, хотя новость, которую она узнала, вроде бы прекрасна. Эдди меняет свою жизнь, чтобы стать ближе к ней. У него есть четкий план: он переделает гостевую комнату в кабинет, они снова начнут обедать вместе – этого, по крайней мере в будни, не случалось уже много лет. Они станут двумя свободными и независимыми электронами, двумя успешными, поддерживающими друг друга предпринимателями. Эдди начнет сам выбирать клиентов, заказы и график – у него есть связи, от заказов не будет отбоя. Наконец они станут устраивать вечеринки, он будет целые выходные проводить с семьей, сможет позволить себе длинный отпуск. Без команды, без ассистентов – дорогая, все это пустая трата времени и денег, современные цифровые инструменты гораздо эффективнее и экономнее. Ему больше никто не нужен.

Эдди нервничал, излагая свой план. Энергично жестикулировал, подчеркивая свои слова. Что-то во всем происходящем казалось ей неправильным, но, не сумев понять, что это, не зная, как назвать, она позволила потоку слов литься дальше. Именно тогда и возникло видение: огромный шар для боулинга несется прямо на нее, человечка-кеглю, одну среди многих других. Она увидела, как ее сбивает с ног, расплющивает, раскатывает, смешивает с землей, – она неподвижна, но все еще жива, и по ней вот-вот прокатятся другие шары и пройдут чужие равнодушные ноги.

– Главное, мы снова будем вместе, – убеждал ее Эдди. – Проклятая контора нас разделила. Посмотри, кем мы стали: уже почти соседями. Лучшими друзьями. Но мне этого недостаточно. Я скучаю по тебе. Скучаю по твоему присутствию. По твоему телу.

Он обнял ее, запустил руку в лифчик, сжал грудь.

– Как раньше, да? – прошептал он. – Любовь днем и ночью, в нашем собственном часовом поясе, в нашей вселенной. Сначала мы двое, а потом уже все остальное.

Он увлек ее в спальню. Нора думала, что он повалит ее на кровать, но он подошел к шкафу и достал платье, которое она не надевала… сколько? Так давно, что уже и не вспомнить. Потрясающее платье с разрезом сбоку.

– Хочу, чтобы ты его надела. Сейчас, – прошептал он.

Она бросила взгляд на открытую дверь, в коридор. Подумала о Лени за стеной.

– Сделай мне приятно, Нора. Мне это нужно.

Он протянул ей пару туфель на высоком каблуке. Она не знала, что говорить, как реагировать. Это было не приказом, а мольбой. И она надела платье. И туфли – и почти сразу почувствовала, как они натирают.

– Моя жена, моя красавица-жена, моя любимая. Как я тебя хочу.

Они занимались любовью, стоя у окна с задернутыми шторами. Нора все еще думала о Лени, но бояться было нечего: после ужина дочь переключилась на любимое – помимо тамблинга – занятие: надев наушники, она смотрела ролики, и до родителей ей не было никакого дела. На пике наслаждения Нора вновь ощутила то опьяняющее чувство, которое испытывала еще до рождения дочери, – взрыв, направленный внутрь, а вслед за ним душа и тело, плавясь, сливаются воедино. Она тоже прошептала Эдди, как сильно любит его, обожает, все будет хорошо. И сама удивилась этим словам – «все будет хорошо». Разве может быть иначе?

Эдди уснул. Удивительно – не было и десяти часов вечера. Рухнул на кровать, даже не сняв рубашки. Нора решила, что его вымотали такие внезапные перемены в жизни. Она прилегла рядом на несколько минут, уткнулась лицом ему в шею, слушая, как их дыхания сливаются в одно. Она была в смятении. Через некоторое время она встала, сняла платье, растерла ноющие пальцы на ногах, переоделась в хлопковые штаны и белую футболку. Она спустилась на кухню, желая почувствовать успокаивающий холод плитки босыми ступнями. Налила себе бокал холодного белого вина, пытаясь унять сердце, растревоженное мыслями, которые она гоняла по кругу. На краю сознания маячил шар для боулинга, готовый снова опрокинуть ее во тьму. Она думала о том, как решение Эдди изменит их жизнь, о повседневных делах, от которых придется отказаться, о драгоценных днях одиночества в мастерской, прерываемых лишь приносящими радость тренировками Лени, о том, что их отлично отлаженному тандему с дочерью, в котором каждая с уважением относилась к чужому пространству и каждой хватало места, придет конец.

Она одернула себя: сила семьи, а тем более пары, – в способности подстроиться, адаптироваться к переменам, они справятся. Следующие два или три бокала помогли ей провалиться в вязкий сон. И когда на следующий день Эдди объявил, что в конце месяца, то есть через десять дней, уходит с работы, – Нора просто сказала:

– Жду с нетерпением.

Прошло пять недель. Она помогла Эдди перенести кровать из гостевой комнаты в подвал, расставить мебель – он забрал с работы свой письменный стол, большое офисное кресло, кофемашину и даже книжные полки и люстру. Странно для человека, стремившегося к кардинальным переменам, но, в конце концов, он ведь оставался в той же профессии – видимо, этим все объяснялось. Эдди был очень напряжен, иногда мрачен, но и это можно было понять – ему нужно было выстроить свой небольшой бизнес, заключить первые контракты, а это оказалось совсем не просто. Два-три раза в день он заходил в мастерскую и прижимался к ней, чтобы она почувствовала его желание, и, если она не торопилась ответить, брал ее за руку, толкал к стене и задирал юбку. Он потребовал, чтобы старые джинсы она теперь надевала только для работы в саду или ремонта, – в шкафу полно прекрасной одежды, которую он ей дарил, ведь она подчеркивала ее красоту; одежды, которую она сама с радостью когда-то выбирала, вещей, которые никогда не выходят из моды, что за глупость оставлять их на вешалках, чтобы они старели и портились, ведь теперь он здесь, чтобы наслаждаться ими, чтобы любоваться ею. Она согласилась. Чаще всего он мешал ей и отвлекал в самый ответственный момент – когда она включала паяльник или работала с перламутром. Но она позволяла ему это, ведь дело было не в сексе – несмотря на его порой грубые движения, это было нечто гораздо большее, она чувствовала это в его горящих глазах, в интонациях, в словах, которые повторялись сотни раз и захватывали ее: «Ты нужна мне, мне нужна моя жена, моя половинка, моя звезда».

Он любит ее больше всего на свете, да, это точно, и она любит его так же, а может быть, даже сильнее. Однако время идет, дни сменяют друг друга, а Нору что-то тяготит. И этим утром она, воспользовавшись тем, что Эдди уехал на встречу, отправляется на прогулку, чтобы разобраться со своими мыслями, найти причину тревоги, которая заставляет ее чувствовать, что она снова в ловушке, понять, откуда в горле комок, а в животе тяжесть. Пройдя несколько километров, она вдруг понимает: дело не в решении мужа, а в его неожиданности. Эдди всегда спрашивал ее мнение, если речь шла о чем-то важном, но эту тему он никогда не поднимал. Он поставил ее перед фактом, и пусть это касается его карьеры, но ведь их общая жизнь теперь тоже меняется. Вот что ее тревожит, угнетает и огорчает. Эта мысль заставляет ее остановиться. Нора озирается и видит, что ноги принесли ее к спортзалу. Не так уж и странно: это место хорошо ей знакомо, почти каждый день она бывает здесь с Лени, и не потому, что та не может дойти сама – они живут рядом, – а потому, что Норе нравится проводить послеобеденные часы, глядя, как дочь тренируется, а Лени нравится ее присутствие; в их тайном товариществе она черпает вдохновение и силу.

Стоя перед закрытой дверью, Нора смотрит на вывеску клуба и ощущает теплый ветерок, слышит щебет птиц, гнездящихся на деревьях, которые растут вдоль улицы. Это успокаивает и возвращает к жизни – красивой, безопасной и естественной, – вновь приносит чувство полноты и свободы. Она глубоко вздыхает.

– Рановато для тренировки, – за спиной у нее раздается веселый голос Джоны. – Надеюсь, Лени еще в школе.

Нора вздрагивает, оборачивается: Джона, захлопнув багажник машины, направляется к дверям с большой коробкой в руках.

– Очиститель воздуха, – объясняет он. – Нора, вы это чувствуете? Запах дыма… Пока едва заметен, но становится все сильнее.

Нора ничего не чувствует.

– На севере и на востоке пожары, – продолжает Джона. – Только посмотрите на небо вон там… Кажется, что это далеко, но ветер уже доносит запах гари. И я уж точно не позволю своим ученикам дышать этой дрянью.

Она поднимает голову и наконец замечает на небе красные отсветы.

– Нора, сегодня не стоит выходить на улицу. Не лучший день для прогулок. Возвращайтесь домой. Будем надеяться, что огонь перестанет пожирать леса.

Она вспоминает письмо, которое недавно пришло от Эрнеста. Брат мужа предпочитает писать, а не звонить. Он присылает редкие, но длинные письма, в которых идеально выстроенными предложениями рассказывает о природе – о диких, нетронутых местах. В города он заезжает лишь затем, чтобы пополнить запасы. В последнем письме Эрнест жаловался, что пришлось перебраться поближе к деревушке – не удалось найти место для стоянки рядом с водой, ручьи и речки пересохли.

Джона сражается с коробкой. Нора бросается вперед, чтобы придержать ему дверь. Он слегка задевает ее, и она чувствует теплое дуновение – наверное, порыв ветра.

– Могу помочь с установкой, – предлагает она.

Она ничего не планировала заранее. Но что-то подсказывает, что в спортзале ей будет лучше, чем в любом другом месте. В огромном зеркале на дальней стене она видит свое отражение. Волосы собраны в хвост, глаза не накрашены – Эдди она показалась бы неухоженной, это точно.

Она понимает, что Джоне ее помощь не нужна. И что он тоже это понимает, но ей так не хочется возвращаться домой.

– Если кто-то хочет помочь, я всегда только за, – улыбается Джона.