Огромная ветка с густой листвой – наверное, тополь, он точно не помнит. Его что-то хлестнуло и ударило – вот что он запомнил, вот эти ощущения, но больно не было, он чувствовал вкус крови во рту, едкий и устойчивый, и жар в руке, и еще усилия, чтобы оставаться в сознании, чтобы понять, что с ним произошло; несколько минут он не мог говорить, потом услышал крики, и еще шел ливень, и мокрая земля забила ноздри и уши. Он помнит, что не мог больше стоять, его тошнило, он закрыл глаза и лег в грязь, держась только за голос Айрис, еле слышный, как шепот. Все остальное – что произошло дальше и как это было – ему рассказала Айрис.

Правая рука загипсована до кончиков пальцев, так что Лени может держать его только за левую. Она сжимает ее. И не знает, как еще показать, как он для нее важен и что она его слушает. Теперь, когда в голове прояснилось, она пытается навести порядок в своем сердце.

Три дня назад она наконец перезвонила Айрис, но была еще слишком взволнована, чтобы понимать, что та ей говорит, – Свен Йенсен пострадал, и это как-то связано с ней, с Лени. Ей нужно было пережить утрату, исчезновение матери, нужно было принимать решения, связанные с последствиями ужасных событий. И во всем этом Свен не был на первом месте.

В тот вечер она так долго надеялась на чудо. Час за часом спасатели продолжали разбирать завалы; когда стемнело, вдоль пути следования смерча установили прожекторы: поиски продолжатся до тех пор, пока не будут найдены все пропавшие. Спасатели обратились к родственникам, друзьям, зевакам с просьбой разойтись, натянули красно-желтые ленты вокруг зоны работ; приехали еще экскаваторы, еще грузовики, еще люди в снаряжении и касках. Из квартиры Джоны эти прожекторы казались Лени огнями вдоль посадочной полосы, проложенной через центр города.

Если бы только мама могла спуститься по трапу самолета…

Но чуда не произошло.

Часов в восемь вечера отец вдруг решил приготовить одно из тех блюд, которые выдумывала Нора, чтобы дочь получала сбалансированное питание. Рис, сезонные овощи, яйца – это и многое другое он купил, когда они наконец ушли от их разрушенного дома, у которого стояли, потрясенные, постепенно осознавая, что потеряли не только Нору. У них больше ничего не было, абсолютно ничего, кроме предметов первой необходимости, которые им выдали в качестве гуманитарной помощи. Ни пары носков, ни зубной щетки, ни сменной футболки, ни упаковки тампонов для Лени. Нужно было решать насущные проблемы, а составление списка утраченного имущества – того, что имело материальную или сентиментальную ценность, – отложить на потом.

Метаморфоза, произошедшая с отцом, поражала Лени. Двух или трех часов ему хватило, чтобы выбраться из бездны, вернуться в мир живых. Серый призрак, который, шатаясь, стоял на ступенях мэрии, внезапно исчез. Кровь вернулась к лицу Эдди, спина выпрямилась, голос зазвучал уверенно. Он взял ее за плечи и твердо сказал: вместе мы справимся. Он обнял ее и прошептал: «Папа рядом. Я позабочусь о тебе, дочка, моя дорогая, моя любимая, сделаю все, что нужно, что бы ни случилось, что бы ни произошло». Услышав это, она почувствовала огромную растерянность – эти слова означали не только то, что мамы, скорее всего, больше нет, но и то, что вся та любовь, которую испытывал к ним Эдди, вернулась с новой силой, а она уже настолько в нее не верила, что еще недавно была готова заменить ее другой.

Отец обнял ее, и она почувствовала, как в ребра ей впивается телефон, который она несколько минут назад спрятала в лифчик. Она нашла его на тротуаре, под куском кровельного железа. У Норы был необычный рингтон, голос Сары Воан пел: «The shadow of your smile, when you are gone, will color all my dreams»[4]. И когда Лени услышала его, ее сердце подпрыгнуло, и еще раз – когда она увидела на экране имя Джоны Соу, и снова, когда услышала вздох, услышала отчаяние Джоны, – и правда набросилась на нее. Джона и ее мать. К счастью, отец был далеко, говорил с командиром спасателей. Она поспешила выключить телефон, нужно было успокоиться, привести в порядок мысли, чувства, справиться со страхом. Со страхом, который охватывает, когда видишь, как твой мир продолжает рушиться, со страхом от того, что она могла бы обрадоваться этим отношениям, могла бы даже их желать, и, возможно, они возникли из-за нее. Сколько раз она думала, что Джона был бы ей гораздо лучшим отцом? И еще она боялась того, что будет, если Эдди об этом узнает – сейчас, когда они только что переехали к Джоне. Он взбесится, увезет Лени к Лоретте, и многому настанет конец – прежде всего тамблингу. И еще она боялась, что ее находка – подтверждение того, что спасатели копают в нужном месте, ведь мать никогда не расставалась с телефоном, это была их с Лени живая связь, они писали друг другу по десять раз в день, если только обе не находились в спортзале. И значит, Нора где-то рядом, совсем рядом, под обломками, и не может выбраться.

Лени спрятала телефон на груди, чувствуя себя солдатом, который сжимает в руке гранату с выдернутой чекой и не знает, сколько осталось до взрыва.

Позже, когда они молча сели ужинать, она подумала об отце: вот он, наивный, учтиво наполняет стакан Джоны и единственный за столом не знает, что жена ему изменяла. Затем она подумала о Джоне, которому приходится молчать о тревоге, терзающей его, и о том, чего ему стоило дать приют врагу и сопернику. Наконец, она подумала о матери, погребенной под руинами, живой или мертвой, о своей матери, которой нет сейчас с ними, о замершем солнце их галактики.

Она чувствовала себя предательницей и преданной, жалкой, беззащитной. И не смогла проглотить ни куска.

– Лени, нужно поесть, Лени. Пожалуйста.

– Твой отец прав, Лени.

– Папа, я не хочу есть. Я пойду в душ.

Она заперлась в ванной. Перебрала три комбинации цифр, чтобы разблокировать телефон Норы: день своего рождения, день рождения отца, день свадьбы родителей. Дата свадьбы подошла. Появились последние сообщения – от Джоны. «Где ты, Но?!!», «Так волнуюсь за тебя», «???». Вот как он называл ее – Но. А как называла его Нора? Когда и где они встречались, когда это началось? Кто кого соблазнил? Часто ли они занимались сексом? Голова Лени наполнилась образами, и она яростно вышвырнула их прочь. То, что на краткий миг показалось ей понятным, теперь стало невыносимым. Последние три года родители постоянно ссорились, но этим всего не объяснить, ссоры не отменяли любви, нежных взглядов, беспокойства и внимания, которое они проявляли друг к другу. Лени почувствовала, что ее тоже обманули. Она прокрутила экран вниз, пролистала страницы в поисках ответов, в поисках хоть какого-то объяснения, и вдруг появилась сине-белая иконка – Remote-psy. «Психологи онлайн». И конечно, она знала, что этого делать нельзя, это нарушение правил, вторжение в личную жизнь, но, в конце концов, ее мать первой нарушила правила, переступила границы, – и, свайпнув, она открыла личные сообщения.

Слова Норы хлынули ледяным разрушительным потоком: «Мне нужна помощь, доктор, я на пределе, на грани, я не знаю, кто я, доктор, – мать, жена, партнерша, любовница, утешительница, нянька, сиделка, помощница, доктор, я существую, только если меня кто-то видит, по умолчанию, втайне, я день, если они – ночь, и ночь, если они – день, я их зеркало, отражение их бед, надежд, амбиций, разочарований, я инструмент, скилл, функция, миссия, я их проводник через ад, броня и боксерская груша, но на самом деле, доктор, никакой Норы Бауэр нет, Норы Бауэр больше не существует, стены сжались, сомкнулись, раздавили меня, поглотили; мне стыдно, доктор, хочу, чтобы вы знали, я понимаю, как много у меня есть, я живу в огромном доме, у меня любящая семья, моему финансовому положению многие позавидуют, я делаю красивые украшения, мне должно быть стыдно страдать, я будто избалованный ребенок, что за неприличные переживания, я часто думаю: это ведь занятие для богатых – прислушиваться к себе, искать себя, если потерял себя из виду; вы скажете, что это не так, ведь это ваша работа, ваш хлеб, и каждый имеет право признавать свою боль, не сравнивая с чужой, но мне стыдно, поверьте, и поэтому я играю свою роль: поддерживаю, подставляю плечо, улыбаюсь, соответствую ожиданиям, я там, где меня ждут, там, где нужна, я – тысяча женщин, но мне хочется быть одной, единственной, той, чей силуэт уже не разглядеть, чьего голоса не услышать, я не могу дышать, нет сил, доктор, яркий свет меня душит и отшвыривает в пустоту, огромную и бесконечную, в моем теле пусто, если не считать свинцовой тяжести, вот почему я обращаюсь к вам, доктор, я устала от сражений, лжи, требований, кошмаров, я тону, доктор, а они продолжают чего-то требовать от меня, и когда падают, и когда поднимаются, они живут и утверждают, что любят меня, и поверьте, я тоже стараюсь любить, да я и люблю их, я бы умерла за них, встала бы под пули, не колеблясь, но любовь не имеет с этим ничего общего, или, может быть, она и есть причина всего, это вы мне скажите, доктор, хотя это неважно, ведь я тону, но улыбаюсь, готовлю смузи, пеку яблочные пироги, вышиваю купальники, сажусь за руль микроавтобуса, надеваю платья с открытой спиной и туфли на шпильках, крашу веки синими и серебряными тенями, поливаю камелии, нанизываю жемчуг, турмалины, топазы, я делаю все и ничего не делаю, перехожу из одних рук в другие, один из них заставляет меня волноваться и пугает, другой вытирает мои слезы и пугает, но, доктор, мне так трудно дышать, я так устала, я бегу вперед и вперед, но туннель становится все длиннее, тянется все дальше, и я прекрасно вижу, что выхода нет, что мне делать, что сказать? и кому? иногда, доктор, мне хочется уснуть и больше не просыпаться».

Лени привалилась к стене, чтобы не упасть. Вот оно: граната взорвалась, оглушая, разрушая опоры. Она научилась защищаться от неопределенности, от перечеркнутого будущего, от будущего, обрезающего крылья, – нужно только ухватиться за настоящее, прижаться к матери, позволить взгляду скользить по хаосу картинок над ее столом, по фотографиям, сделанным, когда она, Лени, была ребенком, подростком, на них она почти всегда с родителями, в ресторане, на фоне школы, где-нибудь на каникулах, вот фотографии с тренировок и соревнований, вот она между Джоной и матерью или в воздухе, над площадкой; нужно только бежать быстрее, давай же, Лени, прыжок, кувырок, переворот, – но все кончено, наступил ее личный конец света, и начало ему положил не этот смерч, нет, все случилось гораздо раньше, где-то у истоков ее жизни; и она никогда не узнает, когда все началось, потому что ее мать лежит где-то, в нескольких сотнях метров отсюда, и не ответит на ее вопросы; почему ты ничего не говорила? неужели меня тебе было недостаточно? Была ли хоть капля правды в твоих объятиях, в колыбельных, которые ты пела, в обедах, которые готовила? Ее мать хотела уснуть и не просыпаться, ну что ж, ее желание сбылось – стены, о которых она говорила, действительно ее уничтожили. Думала ли она о дочери, когда обрушилась крыша? Когда провалился пол? Думала ли о муже? О Джоне? Правда ли, что когда смерть приходит, меняются приоритеты и взгляд на жизнь? Нет больше огромного дома, нет любящей семьи, все обратилось в прах – разве это не меняет расклад?

Она смочила водой щеки, лоб, волосы, пытаясь вернуть контроль над разумом, ошеломленным и недоумевающим. Нужно решить, что делать с тем, что она узнала. Что делать с любовью к матери, что делать с восхищением Джоной, с неведением отца, с его гордостью? И с ее собственным телефоном, который не умолкал – Айрис звонила снова и снова. Лени привстала на цыпочки, потянулась к форточке, все стекло было в размазанных по нему ветром мертвых насекомых. Ночь была ясной. Вдали, в дрожащем свете прожекторов, можно было разглядеть клубы пыли, поднятые экскаваторами. Ей показалось, что она получила ответ: работы продолжаются, значит, ничто еще не закончено, ничто не определено. Значит, она не обязана принимать решение прямо сейчас. Она глубоко вздохнула и перезвонила Айрис.

И вот теперь она сидит рядом со Свеном. На площади полно веселых детей, и кажется, что ничего и не было, ей все приснилось, она вернется домой и увидит, как мама режет фрукты на кухне, выложенной португальской плиткой. Все в порядке, только лужайка пострадала от ливня. Смерч прошел в стороне, далеко, их часть города уцелела.

Но что-то не так в этой картине. Дети играют, смеются, толкаются, лазают по металлическим конструкциям, качаются на веревках, и она вспоминает, что сегодня суббота. В это время она должна быть в зале. Но вот уже три дня у нее ни одной тренировки, а за целых пять лет такое случалось, только если она уезжала на каникулы или на экскурсию с классом. Она смотрит на лицо Свена, на его исцарапанные лоб и щеки, на его руку, всю в синяках. Свен ранен, хотя ему и не пришлось встретиться с монстром – во всяком случае, не лицом к лицу, его задело по касательной; когда начался дождь, он был на футбольном поле вместе с одноклассниками, вместе с Айрис. Поднялся страшный ветер, и они увидели, как растет воронка, как начал формироваться смерч, как он двинулся к городу, и они испугались, ведь он мог изменить направление, они вспомнили правила: не прятаться под деревьями, найти укрытие, и бросились в придорожную канаву, дождь хлестал так сильно, что струи отскакивали от их спин, небо будто обстреливало их стальными шариками, порывы ветра смешивались с зарядами воды, все грохотало, их обливало грязью, на них сыпались обломки ветвей и камни, Айрис дрожала, еще одна девочка плакала, и вдруг он подумал о Лени, не о своей семье, не о своем доме, он подумал о Лени и вдруг отчетливо представил себе путь от точки, где возник смерч, до другого конца города, испытал панический страх, выкрикнул ее имя и не услышал, как Айрис кричит в ответ, что Лени в безопасности, Лени в зале, и он почувствовал абсурдный, инстинктивный, глупый порыв, он хотел видеть, хотел знать, и он поднялся на ноги. В этот момент его и ударила ветка, с размаху. Он попытался закрыться рукой, защититься, и результат известен: легкое сотрясение мозга, двойной перелом, многочисленные синяки и порезы.

Когда они начали встречаться, Лени уже три года была в него влюблена, но старалась держаться на расстоянии. Она предчувствовала, что любовь принесет только проблемы, она наблюдала за парами среди своих друзей, видела, как вспыхивала между ними страсть, как приходили разрушительные печали, видела, какое место любовь занимает в их жизни, и это была проблема, не имевшая решения, – в ее жизни места для любви почти не оставалось, все было отдано тамблингу. Когда она замечала Свена на школьном дворе, в конце коридора, наверху лестницы, когда выходила из школы и он улыбался ей, сидя на своем мотоцикле, у нее кружилась голова, она чувствовала опьянение, ноги внезапно слабели; иногда, по ночам, она мечтала о нем и просыпалась, влажная и трепещущая, с рукой между бедер. Вот это она ненавидела больше всего – потерю контроля над единственным, что она могла контролировать: над своим телом. Она то приближалась, то отдалялась, и было очевидно, что его тоже к ней тянет, но она боялась этого притяжения, которое могло заставить их шагнуть навстречу друг другу. Она задумывалась о том, что управляет ее чувствами, ведь она так мало говорила с ним… Возможно, это его взгляд, его красота – хотя его темные кудри и смуглая кожа не всем показались бы красивыми. И тут она тоже чувствовала внутренний протест: влюбиться из-за чего-то настолько несущественного, из-за одного только взгляда, манеры держаться, очертаний лица… но может быть, дело в чем-то другом, более важном, что недоступно ее пониманию? Но тогда нужно принять как факт, что магия любви существует, ее родители всегда так яростно защищали эту идею – сами они влюбились с первого взгляда, они были уверены, что их души знали друг друга раньше, и вот, можете видеть, что у них получилось. Лени не хотела ни заводить роман-однодневку, ни «становиться парой» – это выражение казалось ей совершенно нелепым, – особенно в четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать лет, хотя в школе все только об этом и говорили. Все, что предполагало какое-то развитие в будущем, она исключала из своей жизни как заранее обреченное на провал. Конечно, ей было больно видеть Свена с другой девушкой, но она убедила себя: чувства – всего лишь результат работы мозга, способ защиты от перегрузок, способ расслабиться между тренировками, отвлекающий ее всякими образами, развлекающий ощущениями, не похожими на те, что она испытывала в зале, прыгая и кувыркаясь.

Это могло продолжаться бесконечно, если бы не тот странный зимний вечер… Уже несколько дней стояло необычное тепло, солнце светило, как в апреле, небо стало слишком ярким, зацвели вишни. Айрис уговорила Лени поехать на вечеринку к приятелю ее приятеля: в отличие от Лени, она постоянно с кем-нибудь встречалась, не обращая внимания на злые языки, и ждала того, с кем ей наконец захочется остаться. И вот она, кажется, нашла такого человека.

Музыка гремела, дом пульсировал от света, десятки старшеклассников танцевали, слившись в плотную и возбужденную толпу. Лени стало душно, она вышла на улицу, уселась на скамейку рядом с бассейном, затянутым на зиму тентом, и тут к ней подошел Свен. Она сказала, что не может танцевать: ее тело подчиняется только определенным ритмам, и она не хочет рисковать и нарушить отработанный годами механизм движений, он ответил, что считает тамблинг своего рода танцем, искусством, и у нее перехватило дыхание. Свен лазил по деревьям в окрестных лесах, проходил полосу препятствий – тоже по-своему танцевал. Он улыбнулся, и сердце Лени расширилось, взламывая броню, которую она так старательно наращивала. Они еще долго говорили и не могли наговориться, потом встали, обошли дом и в сарае, стоявшем в саду, у стены, между вилами и граблями, впервые поцеловались и занялись любовью – ну почти, потому что презерватива у них не оказалось, а Лени, хотя и была девственницей, прекрасно понимала, чем рискует. Она почувствовала, как ее охватывают незнакомые, не поддающиеся описанию чувства. Она была счастлива и, что гораздо важнее, испытывала облегчение оттого, что можно сложить оружие, прекратить изнурительную борьбу с самой собой. Но на следующий день Свен позвонил, он хотел взять ее с собой на полосу препятствий и говорил, захлебываясь от возбуждения: «Местность тут не лучшая, но в горах – совсем другое дело, вот увидишь, тебе понравится, я уверен, я за тобой заеду». Его слова вызвали у Лени тревогу. Она почувствовала угрозу, приближение опасности, троянский конь в крепости, последствия уже начались. Свен требовал от нее того, чего она не могла ему дать: времени, постоянного доступа к ее мозгу и телу, совместных планов на будущее. Да, он тоже занимался спортом, но, как и все остальные, не понимал, что значит быть профессиональным спортсменом.

Она перебила его. Сказала, что сожалеет, что это было временное помешательство, он ей очень нравится, правда, но продолжать отношения будет трудно, невозможно. Она услышала, как дрогнул его голос: «Да? Ладно, хорошо». Но все было не хорошо. Закончив разговор, она почувствовала, как в ней самой что-то надломилось. Пошатнулась, как боксер, пропустивший удар в челюсть. Это был чистый нокаут.

Потом они часто виделись в школе. И каждый раз замирали. Между ними будто пробегала волна – настолько мощная, что Айрис ее заметила. Они были словно два зверя, ослепленные светом фар. Но и за рулем сидели они сами.

Лени наконец находит в себе силы заговорить. Просит прощения за то, что раньше не звонила, не пыталась узнать, как у Свена дела.

– Я думала только о маме. До меня до сих пор не доходит, что наш дом разрушен.

Она как будто открыла дверь, и Свен тут же стал ломиться внутрь.

– Они ничего не нашли?

– Ничего.

В эти три дня Лени и ее отец по очереди дежурили у места, где велись спасательные работы. Они искали информацию о смерчах, о том, сколько процентов выживает в подобных катастрофах, узнали, что иногда жертву может унести за сотни метров. Они обследовали окрестности, прочесывали поля, бродили по лесным тропинкам. Они знали, о чем все думают: рано или поздно кто-нибудь заметит руку или ногу под куском кровли, который еще не успели убрать, под бетонным блоком, и все будет кончено.

– Наверное, это очень тяжело. Ты поэтому пока не тренируешься?

При одном упоминании о тамблинге Лени вздрагивает. Покрывается потом. У нее как будто ломка – стоило пропустить один день, и она сразу это чувствует. Судороги, усталость, сердце колотится и, кажется, уменьшается мышечная масса. Ее разум тоже страдает – так, что не выразить словами.

– Все сложно.

– А как же чемпионат? Я видел постер в торговом центре.

Ах да. Рекламные баннеры у входа в торговый центр, и вся парковка завешана ими. «Мы все с Лени Бауэр». Какие они уродливые, кричащие. Джона предупреждал, что без спонсора не обойтись и придется терпеть – постеры, коктейль с директором, билеты на соревнования… Лени думает о Джоне, о тяжелом взгляде, каким он смотрит на нее, о его молчании. Переживает ли он за их общее спортивное будущее? О соревнованиях, ради которых они столько работали? Каждый пропущенный день – это упущенные возможности. И для Норы, и для Лени, и для него. Но ни Джона, ни Лени не решаются об этом заговорить.

– Не знаю, – говорит она. – Отец всегда считал тамблинг развлечением. Я нужна ему сейчас.

– А твоя мама? Что бы она подумала?

– Хороший вопрос.

– Она ведь поддерживала тебя, да?

Да, поддерживала. Так ей казалось. Но вот уже три дня, как Лени во всем сомневается. Каждая фотография в семейном альбоме заставляет ее задаваться вопросами. Она пытается разобраться, где здесь любовь, а где страх, отчаяние, ложь. Терзает память, возвращаясь к самому началу, к тому времени, когда она только начала заниматься спортом. Нора всегда сопровождала ее, боясь, как бы она что-нибудь себе не повредила. Малейший румянец на ее щеках, малейшее покраснение кожи приводили мать в ужас, но вскоре это прошло. Было видно, как ей приятно поддерживать дочь, – она так заботилась о костюмах, сама делала серебряные заколки, которые удерживали сетку для волос, вскидывала кулак, когда Лени, ее гордость и предмет восхищения, с прямой спиной выходила к судьям. Радость в ее глазах была слишком велика, чтобы быть неправдой.

– Думаю, она была счастлива видеть меня счастливой. Видеть меня живой.

Свен встает, делает, прихрамывая, несколько шагов, поворачивается. Деревья за его спиной качаются на ветру. Воздух теплый, ласковый.

– Лени, осторожно!

Она оглядывается. В нескольких метрах от нее яростно сражаются два пса – два крупных черно-подпалых добермана грызут друг друга за горло, рычат, катаются по земле, поднимая пыль, за которой ничего не видно. А рядом орут друг на друга их хозяева, готовые броситься в драку, полные той же звериной жестокости, хотя их собаки так похожи, что могли бы быть братьями. Лени с криком шарахается в сторону.

Один из псов лежит на земле, повернувшись мордой в ее сторону. Он как будто смотрит на нее. А возможно, он мертв. Она опускает глаза: брызги крови прочертили красную дугу на ее кроссовках.

– Они сошли с ума, – шепчет она. – Мир сошел с ума.

Свен берет ее за руку.

– Пойдем отсюда, – говорит он, – тебе больше нельзя терять время. Наверное, еще слишком рано видеть тебя счастливой, но я хочу видеть тебя живой.