Он бы никому не рискнул признаться, но это правда: сегодня вечером он чувствует себя хорошо. Боль не прошла, она все еще здесь, но за эти три дня он ее приручил. Нужно было это сделать – или сойти с ума. И он нашел в себе силы уменьшить боль, превратить ее в фоновый шум, звон в ушах, с которым он теперь учится жить.

Он наблюдает за Джоной, который, опираясь руками о барную стойку, ждет заказ.

Он готов.

Первые часы – о них он почти ничего не помнит, только вспышки, ощущения, необработанные данные – смерч, отчаяние, пустота в животе, он готовился умереть, сообщение от Лени – Нора погибла, почти наверняка, и это нарушило все его планы; уверенность, что он должен защитить свою дочь: он не оставит ее сиротой. Он уже достаточно сделал для того, чтобы разрушить свою семью, уничтожить свое будущее. Все остальное поглотил адреналин, заставил отложить на время другие вопросы. Он вернулся к роли отца, мужа, взял на себя самое трудное – сообщить новость близким, – спасатели почти не оставили им надежды. Эрнест проявил сочувствие – гораздо больше, чем Эдди мог ожидать, засы́пал их сообщениями, он переживал обо всем: о том, где они будут жить, об их душевном состоянии, об их планах, о здоровье Лени. Это взволновало Эдди, ведь до сих пор он считал Эрнеста не совсем настоящим братом, но теперь все менялось, связь между ними становилась очевидной, почти осязаемой – несмотря на расстояние; связь, которая Эдди казалась невозможной. Он почувствовал себя не таким одиноким. Поддержка Эрнеста помогла ему осмыслить то, что он услышал от родителей Норы – на следующий день после катастрофы теща позвонила и предложила забрать Лени. Они с мужем справятся, уверяла она, смогут пережить горе, если Нора действительно погибла, они еще довольно молоды, они позаботятся о Лени, вырастят ее. И потом, давайте будем честными, добавила она, все прекрасно знали, в каком состоянии находился Эдди и как их дочь страдала до того, как пропала.

Ему было больно узнать, что Нора рассказывала им о том, что между ними не все гладко, что жаловалась на него, – ведь, поженившись, они договорились не рассказывать другим о себе, не позволять им судить себя и влиять на себя. Реакция родителей Норы напомнила ему о том, каким мужем он стал – не оправдавшим надежд, не выдержавшим испытания, – но так было до смерча. А теперь он взял себя в руки – ради дочери – и никому не позволит встать у него на пути.

На второй день он вернулся туда, где работали спасатели. Накануне он почти не спал, образы Норы и разрушенного дома, накладываясь друг на друга, всю ночь проплывали у него перед глазами.

Он увидел старика-соседа; тот стоял как вкопанный перед руинами. За день до смерча он уехал к родственникам, а вернувшись, обнаружил, что все уничтожено – целая жизнь, полная воспоминаний. Он плакал, закрывая лицо руками. Когда Эдди и Нора переехали, эта пара жила здесь уже больше тридцати лет. Эдди наблюдал, как они стареют, заботятся о саде, перекрашивают ставни и, если позволяет погода, завтракают на террасе, окруженной голубыми гортензиями. Однажды утром соседка умерла от инсульта. Сосед продолжал ухаживать за садом, выходить по утрам на солнце. Он садился, сутулясь, в свое кресло со стальными завитками, наливал две чашки чая, ставил на стол тарелку с печеньем.

– Эдди, она была здесь, со мной, я слышал ее шепот, когда цветы шевелились. Теперь все кончено, проклятый смерч унес ее, и теперь я потерял ее навсегда.

Он был похож на ребенка, измятого и сгорбленного годами, раздавленного бесконечным горем. Волна боли и грусти, поднявшись из глубины, захлестнула Эдди. Он обнял старика и плакал с ним, плакал о своей любви, о своей любимой, ненаглядной, унесенной смерчем, исчезнувшей, он вспоминал их последний разговор, утром они снова поругались, он сказал ей ядовитое «хорошего дня», он не поцеловал ее, не сказал, что любит больше всего на свете, больше жизни, а ведь это была правда; но нет, он лишь посмотрел на нее со злобой, с несправедливой злобой, потому что от этого ему на мгновение становилось легче. Вот что Нора услышала от него напоследок: язвительное «хорошего дня».

На лоб ему упала капля, затем другая. Небо потемнело, снова начался дождь, выстукивая по железу утомительную, надоедливую мелодию, унося с собой мусор. Эдди разжал объятия, отстранился от старика. У ограничительной ленты валялась одна из накладных петель ворот того особого серого цвета, который выбрала Нора. Он поднял кусок металла, медленно провел по нему пальцами, посмотрел на то, что осталось от их дома. И вдруг почувствовал странное облегчение: его посетила уверенность в том, что он нашел решение главного уравнения в своей жизни. В условиях говорилось о движении и нагрузке, о долгах и рабстве и о законах движения свободных потоков. Все стало ясным, все стало возможным, потому что больше нечего было терять. Нет больше дома и мастерской, нет бизнеса, офиса, мебели, не нужно биться, чтобы их сохранить, – и, в силу печальных обстоятельств, больше не нужно искать деньги на тот проект Норы, нет кредитов. Банк быстро вернет деньги, большая часть все еще на счетах его жены, остальное покроет страховка. Есть еще потребительские кредиты, по которым он уже сто раз перезаключал с банком договор, давно и прочно уйдя в минус, надолго лишившись сна. Что ж, катастрофа позволит передоговориться в сто первый раз, а может, и вовсе списать долги. Кто откажет ему после трагедии, которая забрала у него все, почти все? Остается машина, которая стоит не так много, но исправно работает, и мобильный телефон. И еще остается Лени.

Головокружение, опьянение, чувство потери и освобождения, воздвигнутое на пьедестале несчастья, и лишь одна тень все омрачала – рано или поздно Лени станет известно, что он разорен и полностью зависит от Лоретты, и это удача и бремя, везение и тяжесть, пригибающая к земле. Будет ли она по-прежнему любить его, узнав о его неудачах и лишениях? Сможет ли, будучи такой молодой, понять те деликатные причины, которые заставили его лгать Норе? Он прогнал прочь и тень, и вереницу вопросов. У него был план. Он вернулся в квартиру Джоны и попросил у него блокнот и ручку. Просмотрел на телефоне сайты с предложениями о работе, выбрал несколько вакансий – операционный директор, собеседования где-то рядом, в тридцати – сорока минутах езды на машине. Зарплату предлагали едва ли в треть от того, что он зарабатывал в лучшие годы. Услышав, чем занимаются потенциальные работодатели, он бы тогда засмеялся или бежал без оглядки – производство мясных полуфабрикатов, переработка отходов, сеть учреждений для пожилых людей, торговля запчастями для бытовой техники, – но теперь ему не было до этого дела, смерч распылил его эго на молекулы. Он подготовил резюме и написал мотивационное письмо – недавние события заставили его покончить с предпринимательством, писал он, стабильность ему теперь важнее, чем личная прибыль. Он разослал пять одинаковых писем и стал терпеливо ждать возвращения Лени. Они собирались продолжить поиски в окрестностях.

Шагая по лесу под проливным дождем, Эдди чувствовал себя лучше, чем когда-либо. В тот день они много чего нашли: куски пластика, погнутый гриль, несколько пар обуви, веревку, на которой все еще висела одежда, сумку, осколки посуды. Десятки раз им казалось, что они видят, как впереди кто-то идет, но это ветер шевелил листву. Никаких следов Норы. Спустя два часа бесплодных поисков силы Эдди начали иссякать: энергия угасала, вытекала, как из дырявой бочки, тело вновь тяжелело от тревоги. Лени шагала вперед, не поднимая глаз от земли. Вчера вечером она заперлась в ванной – вероятно, чтобы поплакать в одиночестве, и с тех пор не произнесла почти ни слова. Он хотел, чтобы она поверила – ему можно довериться, он готов взять на себя ее боль, нести вместе со своей, но как?! В последние месяцы он был таким плохим отцом… Вдруг она остановилась и, подняв руки к небу, издала ужасный вопль, стенание, от которого сердце Эдди разорвалось: «Мама, мама!» И Эдди закричал вместе с ней: «Нора!» Чтобы Лени знала – он тут, рядом, всегда будет с ней, но она бросилась на него и стала молотить кулаками, залитая дождем и слезами: «Молчи, молчи!» И он ничего не мог ей сказать, ничего не мог сделать.

В тот же вечер он получил ответ от компании, занимавшейся переработкой мусора. Им срочно требовался сотрудник, встречу назначили на следующий понедельник. Пульс Эдди участился. Человек, стоявший на коленях в лесу, исчез, на смену ему явился храбрый боец – хаос эмоций мчал Эдди вперед, как вагончик на американских горках, вниз и вверх на бешеной скорости. Нора, Лени, падение, попытки удержаться на ногах, Бог знает, как ему удавалось не сбиваться с курса. В следующую секунду перед его глазами мелькнули брюки, изорванные о колючие кусты, его насквозь мокрая куртка. За последние сорок восемь часов он уже дважды ездил к Лоретте за конвертами на расходы – им нужны были деньги, чтобы купить самое необходимое. Жалкие пособия, которые удалось получить от благотворительных организаций и мэрии, выплатят только в конце месяца. О том, чтобы купить новую одежду, не могло быть и речи, поэтому пришлось спросить у Джоны, не мог бы тот одолжить ему свой костюм. За последние два дня его отношение к тренеру очень изменилось. Несмотря на их прежние разногласия, Джона был сдержан и внимателен. Он тоже участвовал в поисках. Он был потрясен исчезновением Норы и встревожен молчанием Лени. С того дня, когда произошла трагедия, она больше не упоминала о тамблинге. Вернувшись из школы, сразу поднималась в квартиру и даже не заходила в спортзал, будто вычеркнула последние пять лет из своей жизни. Джона мог бы поговорить с ней об этом, Эдди знал, как много значил для его дочери национальный чемпионат, весь этот труд, жертвы, награды, утешение, которое спорт приносил ей, и как много это значило для Джоны, для его карьеры и будущего. Для Лени это было словно еще одно горе, еще одна потеря, которой она даже не осознавала, добавившаяся к другой невосполнимой утрате. На том уровне, которого она достигла, тренировки для нее были жизненно необходимы, как вода и пища, но она лишала себя этого, будто намеренно причиняя себе боль. Однако Джона не поднимал этот вопрос, очевидно, проявляя сдержанность и уважение к серьезности их положения. Он ограничился заботой об их материальных нуждах. И Эдди был этим тронут.

Итак, выбора не оставалось: ему был нужен костюм. Он сказал, что не нашел в городе ничего подходящего. Повторять дважды не пришлось, Джона сразу предложил: у него есть почти новый костюм. Он купил его благодаря Лени – или ради нее: чтобы достойно представлять ее на официальных мероприятиях.

– И для того, чтобы искать спонсоров. Ну, вы понимаете, Эдди…

Да, Эдди понимал. Он выстрелил себе в ногу, а пуля срикошетила в дочь. Он оставил клуб без поддержки, а получилось, что за свои ошибки он наказал Лени. Он ничего не ответил Джоне и просто надел костюм. Пиджак оказался слишком просторным, рукава и штанины – слишком длинными. Эдди был очень худой и гораздо ниже Джоны, и в этом костюме он выглядел нелепо. Он подумал: если бы Нора была здесь, она бы ушила пиджак за две секунды, укоротила брюки, подшила края, они не лежали бы складками на ботинках.

– В группе еще одна мама хорошо шьет, – негромко и спокойно сказал Джона, как будто догадавшись, о чем он думает, и, возможно, для того, чтобы смягчить боль от только что выпущенной стрелы. – Завтра будет тренировка, она привезет сына, и я попрошу ее помочь.

– Думаю, вы делаете все это в основном ради моей дочери, – сказал Эдди. – В любом случае спасибо. Я верну вам костюм.

– Это не срочно. Думаю, в ближайшее время он мне не понадобится.

Видимо, некоторые слова могут снять проклятие, хотя тот, кто их произносит, об этом не знает. На следующий день дверь спортзала открылась, и на пороге появилась Лени. Вместе с мальчиком, которого Эдди раньше не видел. Она изменилась: выглядела усталой, осунувшейся, но лицо излучало мягкий свет. Парень прихрамывал, правая рука у него была в гипсе, лицо все в синяках, но он, кажется, боли не чувствовал.

Лени подошла к Джоне и заявила:

– Я снова буду тренироваться.

Бармен возвращается с заказом. Джона относит все на маленький квадратный столик, за которым сидит Эдди: два пива, два сэндвича. Уже почти полночь. После общей тренировки Лени еще больше трех часов отдельно занималась с тренером. Тот парень, Свен, сидел у края площадки, рядом с Эдди, и они смотрели, как она отрабатывает движения. В зале раздавались возгласы Джоны, его глубокий и уверенный голос. Их слаженность в работе была впечатляющей, вместе они выглядели потрясающе. Эдди подумал о Норе, о тех днях, когда она поддерживала дочь, сидя на жесткой скамье, которая не щадит сейчас ни его спину, ни спину Свена. Он почувствовал себя ужасно несчастным и одновременно очень счастливым. После тренировки он помог Джоне собрать инвентарь и предложил выпить – им обоим это было нужно.

И вот они молча пьют и едят. Несколько минут назад, по пути в бар, Эдди заговорил о чемпионате. Они шли рядом, и как-то само собой вышло, что Эдди стал обращаться к Джоне на «ты». Он спросил, какие у Лени шансы, и Джона ответил: все зависит от того, выдержит ли ее психика. Лени выдающаяся спортсменка, но в первую очередь она шестнадцатилетняя девочка, на которую обрушилось столько горя. Невозможно угадать реакцию ее мозга в тот момент, когда она окажется перед трибунами и станет по привычке искать глазами свою мать.

Инициатива переходит к Джоне. Он говорит, что ему неловко, но он должен обратиться к Эдди с просьбой. Он просит это не в обмен на свои услуги, речь идет не о его гостеприимстве и костюме, а о судьбе Лени, но раз уж Эдди заговорил первым!.. Чемпионат через три недели и за пятьсот километров отсюда, а Лени нужен весь возможный комфорт, чтобы повысить шансы, пора покупать билеты, бронировать отель – хороший отель, и желательно взять сопровождающих: болельщики тоже важны для победы, не меньше, чем качественное питание или удобная форма, это большие расходы, но оно того стоит, вот почему он рискнул поднять вопрос:

– Не мог бы ты пересмотреть свою позицию, хотя бы на время, не мог бы ты нам помочь, у клуба совсем нет денег, а Лени заслуживает того, чтобы ей дали шанс.

Эдди будто получил удар в живот. Он бледнеет. Джона в испуге вскакивает, он думает, что у него приступ, что он задыхается, но Эдди останавливает его жестом:

– Дай мне минуту, Джона, сядь, пожалуйста.

Он смотрит на этого человека, который принял его в своем доме, который делит с ним место и время, который понимает его боль, этот человек был рядом с его дочерью все три года, пока он, Эдди, погружался в эгоистичное отчаяние. Он смотрит на Джону, и что-то в нем ломается: он так устал и больше не хочет ничего выдумывать, не хочет врать, только не Джоне, он залпом допивает пиво и начинает говорить, рассказывает все как есть, всю правду, о том, что его предали самым жестоким образом, он потерял состояние, у него нет ни гроша, уже три года он играет в кошки-мышки с судебными приставами и живет на то, что дает ему мать, – с этими словами он достает из кармана деньги, чтобы оплатить счет. Он рассказывает Джоне, как тяжело ему было скрывать свой провал, свою нищету от Норы, от Лени, как он выдумывал предлоги, чтобы сократить расходы, – с тамблингом оказалось проще всего; как брал кредиты в банках по всей стране, продолжая глупо надеяться, что он выкрутится, что все еще можно исправить, как он был ослеплен эгоизмом, но прежде всего – иррациональным чувством, что обязан любой ценой заботиться о жене и дочери, об их будущем, что обязан давать им все, чего они хотят. Нора вышла за него замуж, она полюбила сильного, блестящего, богатого человека, поверила обещаниям, что он обеспечит ей беззаботную жизнь, а он был так глуп и цеплялся за это обещание, как утопающий за сдувшийся спасательный круг, он все испортил, во всем ошибся, если бы он был честен, это не остановило бы смерч, но их история с Норой не закончилась бы горечью и молчаливой враждой, ведь они так любили друг друга.

– Джона, если бы ты знал, как мы любили друг друга. Это было грандиозно…

Он умолкает, переполненный эмоциями. Джона потрясенно смотрит на него.

– Я должен был быть честным с Норой, – продолжает наконец Эдди. – Но Лени – это другое. Лени еще слишком молода. Ей и так трудно справляться с тем, что на нее навалилось. Я не хочу давать ей лишний повод для переживаний, не хочу, чтобы у нее возникали новые вопросы. Я рассказываю тебе все это, Джона, потому что мы должны объединить усилия и поддержать ее. И еще я чувствую, что могу тебе полностью, безоговорочно доверять.