Он крепко сжимает руку Лени. Ее отец скоро будет здесь, и ему придется разжать пальцы, отпустить ее, вернуться на свое место – место тренера. Уже целый час его терзают самые мрачные мысли. Он надеялся, что Эдуар Бауэр больше не вернется. Как будет несправедливо, если Нора пострадала или, страшно подумать, если с ней случилось что-то еще, а ее муж остался цел и невредим. Нечестно, если Лени будет искать утешения у него, у этого человека. Где он был, пока вся страна следила за ураганом, не отводя глаз от ужасных разрушений? Где он был, когда его дочь сидела на корточках, потерянная, оцепеневшая, перед руинами их дома? Чем он был занят, когда спасатели потребовали отойти и он, Джона, поднял Лени на руки и понес, а ее ноги болтались, стукались о его правое бедро, а голова лежала у него на груди, в которой билось его разбитое сердце?

Он злится: что это за отец, которого никогда нет рядом, который и теперь явится через час после того, как все закончилось, что это за отец, который давно забыл о своей роли, а с последствиями его постоянного отсутствия и равнодушия приходится иметь дело ему, Джоне… А теперь этот отец явится как ни в чем не бывало и потребует то, что принадлежит ему по праву.

На самом деле винить Джоне надо только самого себя. Это он уговорил Лени позвонить Эдди. Даже настаивал – потому что любил, потому что знал: так надо. Потому что в глубине души понимал – ураган уничтожил все, что было плохого между Лени и ее отцом. Катастрофы, как и смерть, странным образом стирают след обид, нанесенных близкими. Лени нужен отец, и Джона понял это раньше нее.

Они сидят на ступенях мэрии. Спасатели заканчивают устанавливать палатки, развешивают плакаты с инструкциями для пострадавших. Джона поднимает глаза: длинное голубое лезвие разрезает серое небо, и кажется, что там, наверху, еще идет война между добром и злом, между светом и тьмой. Воздух наполнен звуками: воплями сирен, гулом толпы. Собравшиеся требуют объяснений, которых никто не даст. Они хотят знать, кто виноват, что смертоносный ураган прошел здесь, а не там, кто решил, кому смотреть на руины, в которые превратилась их жизнь, а кому жить как раньше, отделавшись легким испугом. Несколько десятков метров в ту или другую сторону – и все могло бы быть иначе. Это не та трагедия, которая объединяет пострадавшие города, не землетрясение, не прорыв дамбы, уничтожающий целую долину, здесь теперь есть хорошая и плохая сторона улицы, есть те, кому повезло, и те, кому нет.

Джона не верит в Бога. Потерю одной матери он еще мог бы понять, но с утратой второй был не в силах смириться. Священник, который иногда приходил в приют, рассказывал о свободной воле, о том, что Бог дал людям свободу выбора и они сами должны отвечать за свои поступки, но Джона был возмущен: выходит, Господь оставил себе что полегче, а самое трудное свалил на других. Священник потрепал его по голове:

– Ты еще маленький, Джона. Позже ты все поймешь.

Что ж, вот оно, это позже. Но он видит лишь очередное подтверждение своей теории. Если рушится дамба, можно обвинять инженеров в ошибке, владельцев строительной компании в коррупции. Если земля уходит из-под ног и тысячи людей гибнут, обвиняют застройщиков или чиновников, нарушивших стандарты безопасности. Жадность, погоню за выгодой, желание сделать побыстрее и попроще, – все это можно объяснить свободой выбора, Бог тут ни при чем. Но здесь? Кто скажет, почему монстр из ветра и воды внезапно обрушился на эту улицу, на этот район, на Нору? Кто объяснит эту логику – человеческую или божественную? Что это, случай, совпадение? Нет, это судьба.

Его собственная судьба, думает Джона, решена уже очень давно: ничто не вечно. Все заканчивается.

Он смотрит на Лени. Ее взгляд блуждает, она сжалась, обхватила колени руками, волосы рассыпались по плечам, ее юная красота потускнела. Он хотел бы облегчить ее страдания, но сначала ему нужно справиться со своими, собраться, подготовиться к неизбежному: Лени и Эдди, дочь и муж Норы, заберут все горе себе, боль от потери матери и жены, вновь оттеснят его на место, которое он уже давно покинул, – и он вновь станет всего лишь одним из множества знакомых Норы. Он должен скрывать боль любовника, возлюбленного, того, кто сходит по ней с ума, того, кто еще вчера утешал ее поцелуями, чья душа сливалась с ее душой; теперь он должен спрятать свои страдания, склониться перед законной семьей.

– Вон он, – внезапно говорит Лени. – Папа здесь.

Она вскакивает и, плача, бросается к человеку, который только что появился и которого при других обстоятельствах Джона, возможно, и не узнал бы – так сильно он изменился, так постарел. Джона давно не видел Эдди, неужели всего за год он так осунулся, стал бледным, как призрак? Где тот надменный властелин мира? Джона смотрит, как Эдди обнимает Лени – молча, дрожащими, неуверенными руками. И на его лице, несмотря на все, что Джоне известно, несмотря на все, что он в нем ненавидит, он читает отчаяние.

– Они сказали, что мама не выжила! Папа, это я виновата! Она не должна была туда ехать…

– Лени, ты не виновата. Никто не виноват, – отвечает Эдди.

Это мы еще посмотрим, думает Джона. Он уверен, что рано или поздно во всем обвинят его. А если не его, то тамблинг. В цепочке причин он – центральное звено, идеальный виновник.

– И потом, ничего еще точно не известно, – говорит Эдди.

– Что же нам делать? – спрашивает Лени. – Я хочу вернуться туда, вдруг… вдруг…

– Давай не будем мешать спасателям. Я отвезу тебя к бабушке.

Лени отстраняется, отступает. Какое пронзительно трогательное движение – плавный шаг, вытянутый носок. Даже в этот трагичный момент ее грация выплескивается наружу.

– Папа, я не поеду к бабушке, это слишком далеко. Сними номер в гостинице.

– В городе только две гостиницы, и в них уже нет мест.

– Тогда квартиру! Ты же сам говоришь: деньги все решают.

– Да?! – вдруг взрывается Эдди. – Я так говорил? Значит, я был дурак. Деньги не вернут твою мать, Лени.

Лени, задохнувшись, сгибается. Достаточно одной фразы, и она снова превращается в потерянного, напуганного ребенка, ей снова не шестнадцать, а шесть – восемь лет.

– Прости! – восклицает ее отец. – Лени, прости меня! Я сам не знаю, что говорю. Дорогая, прости меня.

Он делает шаг к дочери, но она отступает. Джона смотрит на них, на двух человек, которых пожирает одно несчастье, один страх – тот, что душит и его самого, страх за Нору Бауэр.

– Лени, подожди.

«Подожди». Наверное, это безумная мысль: двое мужчин, которые не испытывают друг к другу никакого уважения, но которых объединяет нечто большее. Так что подожди и доверься мне.

– Вы оба можете жить у меня. Квартира большая.

Посмотри на меня, Лени. Квартира большая, и я сделаю для тебя все: буду терпеть твоего отца, мы станем жить рядом, как два зверя, которые согласились на это ради твоего блага, ты вернешься к учебе, продолжишь тренировки, потому что ты – сама жизнь. Наша жизнь, и его, и моя. Моя уж точно. Его? Будет видно. Посмотри на меня, Лени, я не сдамся, мы продолжим искать ее, здесь или где-то еще, пока не найдем след, пока не обнаружим тело, пока не придется признать, что ее больше нет, и как-то жить дальше, но, прошу тебя, доверься мне.

Они смотрят друг на друга, все трое. Кажется, будто никого больше нет, они одни, парят в пустом пространстве. Ничего не слышат и не видят, не замечают не утихающей вокруг суеты.

– Папа, пожалуйста, – умоляет Лени.

Джона думает о свободе выбора. Думает: зачем все это? Неужели он так и не усвоил урок, который преподали ему обе матери? Все, к чему он привязывается, в конце концов погибает. Он жил, как крупный зверь в клетке, которая защищала его, бродил вдоль прутьев, но сбегать не собирался, понимая, как это опасно. Почему же он все-таки вышел наружу? По какому праву позволил себе любить? И вот результат.

– Пожалуйста, – повторяет Лени.

Биологическая мать и приемная мать исчезли у него на глазах. Вот они живы, а в следующую секунду их уже нет. Теперь нет и Норы, матери всех матерей. Он растерян, оглушен, мужчина повержен мальчиком, женщина, которую он любил, отступает перед матерью, он чувствует, что ошибается, но в ком, в чем? Голос Эдди возвращает его на землю, и он внезапно слышит, каким этот голос стал безжизненным, невыразительным, нерешительным.

– Хорошо, Джона, спасибо. Мы ненадолго.

– Я покажу дорогу, – говорит он.

Джона идет первым, тяжело переставляя ноги. Честно говоря, он уже жалеет о своем предложении, он не из тех, кому нравится чем-то жертвовать ради других. Как бы далеко он ни заглядывал в свою память, там нет никого, кто делил бы с ним его жизнь; постель – да, но до утра почти никто не остается. Одиночество – его сокровище, и вот он уже растрачивает его. Что ему делать со своей болью? Где теперь укрыться, когда он захочет избавиться от нее, выпустить ее на волю? Перевести дух, в конце концов? Он оглядывается. Лени с отцом идут за ним, движутся по инерции, глядя в землю, – его маленький потерянный отряд. Его чемпионка, за пять лет не проронившая ни слезинки, захлебывается от рыданий. Она плачет о своей матери, плачет о доме, плачет, чувствуя пустоту, как будто теперь, несколько часов спустя, когда первое потрясение прошло, реальность вновь нанесла удар. Лени цепляется за пиджак отца, закрывает глаза, чтобы он вел ее, но Эдди Бауэр – сам всего лишь тень, и Джона чувствует, как на его плечи ложится груз, – держись, Джона, все рухнет, если и ты упадешь.

Они молча проходят через спортзал, поднимаются по лестнице. В квартире легкий беспорядок, так мало вещей, несколько дисков, несколько книг, чашки с холодным кофе на столе. Джона и Лени переглядываются – здесь, стоя у этого окна, они видели, как погибает город, здесь осознали опасность, здесь их коснулось предчувствие катастрофы. А невыносимее всего то, что небо совсем прояснилось и солнце сверкает так оскорбительно ярко.

В квартире две комнаты, в одной пусто, только несколько гантелей в углу.

– Спать можно на ковриках для йоги, – говорит Джона и гонит прочь неуместные мысли о том, что эти коврики давно пора заменить. Когда-то пожертвования Эдди Бауэра позволяли покупать новые сразу, как только старые изнашивались, но теперь клуб остался без основного спонсора, и приходится пользоваться тем, что есть, хоть это и сказывается на качестве работы.

Его мысли перескакивают: от ковриков – к тренировкам, от тренировок – к чемпионатам; он представляет себе трибуны, вот на одной из них Нора, вот Нора в его объятиях, Нора вся в ссадинах, погребенная под завалами, и ему приходится приложить огромные усилия, чтобы не показывать своих чувств, задвинуть их подальше.

«Ладно, – говорит он, – за дело, вдвоем мы справимся за минуту».

Не произнося ни слова, они обустраивают комнату, временное убежище. Время от времени их глаза встречаются. Взгляд Эдди необычно пустой, движения медленные, как будто он в свинцовом скафандре. Лени стоит на пороге, смотрит на них, тяжело дыша, словно только что выполнила сложную гимнастическую комбинацию, и когда они заканчивают, она тянет отца за собой – хочет, не теряя ни минуты, вернуться к руинам.

– Давай, папа, может, с тобой нас пропустят, нужно идти, ты ведь даже не видел, что стало с домом!

– Видел, – отвечает Эдди. – Я видел по телевизору, я все видел, но да, идем… – его голос снова слабеет, слов не разобрать, нужно прислушиваться, чтобы хоть что-то услышать. Неважно, Джоне нет дела до того, что он говорит, лишь одно он понимает ясно: его с собой не позвали.

Мгновение он колеблется, хочет пойти с ними, убедить их, что может быть полезен, но затем отказывается от этой мысли, оставляет им дубликат ключей. В глубине души он знает, что ему лучше остаться. Он ждет, когда закроется дверь, он знает, что ему нужно, и идет в зал – спортивная форма еще на нем, – снимает обувь, моет руки, натирает ладони тальком, встает у начала гимнастической дорожки, вдох, пробежка, прыжок, еще один, переворот, еще один, беги, Джона, прыгай, крутись, раз уж так нужно, крутись, пока силы тебя не покинут, пока не вывернешь жизнь, как перчатку, там, наверху, нет ничего, кроме огня, который тебя обжигает, ничего, кроме головокружения. В пустом зале звук прыжков отскакивает от стен, наполняет Джону, он чувствует облегчение, но нужно остановиться – силы покидают его, он уже не так силен и вынослив, как в двадцать лет, не так гибок, как тогда, когда был учеником, даже решительности ему уже не хватает. Он поднимается к себе, ему немного лучше. Лени и ее отец ушли сорок пять минут назад, он задергивает шторы, чтобы создать полумрак, усилить свое одиночество, сворачивается на диване в позе эмбриона, берет телефон, читает последнее сообщение Норы, он вдруг так счастлив, что сохранил его – хотя она требовала, чтобы он все стирал, уничтожал любые следы их общения, – это нейтральные, осторожные слова: «Спасибо, спасибо за все, до скорого», и это именно то, что думает он: спасибо, спасибо за все, и вдруг, неожиданно для себя, он набирает ее номер, телефон прижат к уху, раздаются гудки: один, два, три, четыре… и вдруг он вздрагивает: трубку снимают, и его сердце разлетается на части.

«Нора, – говорит он, – о, Нора, ты жива, Нора, милая, любимая, Нора, неужели Бог все-таки есть?!»

В трубке кто-то дышит, всего секунду, и затем – тишина.