Он толкает дверь в бар-ресторан. Здесь, в промышленной зоне, заведения работают без перерыва с одиннадцати утра и до полуночи. Этот бар оформлен в стиле Дикого Запада – скамьи, обитые искусственной кожей, длинные деревянные столы, пыльные рамки с фотографиями ковбоев, меню на огромной грифельной доске, как в мясной лавке, клетчатые фартуки. Здесь готовят для крепких парней, для тех, кто целый день вкалывает, для усталых дальнобойщиков – им нужны калории, стейки и жареный картофель, им нужно отвлечься, забыть о бесконечных зданиях из гофрированного железа, о белом неоновом свете на складах, о парковках, тянущихся до горизонта. Эдди собирается только выпить пива. Он обедал у Лоретты, недалеко от того места, где у него была назначена встреча, которая так и не состоялась, хотя он явился минута в минуту, с полным пакетом документов: директору внезапно пришлось уехать, он вам перезвонит.

– Если вас это устраивает, – уточнила секретарша с дежурной вежливостью.

Эдди заставляет себя улыбаться, пытается сохранить достоинство.

– Было бы идеально, – отвечает он.

Это слово подходит как нельзя лучше. Он падает, и его падение почти идеально. Сегодня мелкий управляющий местной компании даже не счел нужным позвонить ему и предупредить о своем отсутствии. Имя Эдуара Бауэра больше ничего не значит. Он давно уже перестал считать письма, сообщения и звонки, на которые не получил ответа. Кому теперь есть дело до его времени? До его жизни?

Это удар в живот, и нанесен он тому, кто и так едва держится на ногах. И пустота. Пустота вместо того головокружительного часа, которого ему хватило бы, чтобы убедить, доказать, выиграть. И наконец заключить контракт. Других планов у него нет, ни одной зацепки. Он нащупывает в кармане деньги, полученные от Лоретты. Сначала он отказывался их брать – предыдущий конверт она дала ему три дня назад, и в нем было много, – но она настояла. Он думает: а что, если она предчувствовала очередное его унижение?

В ресторане тихо. Почти три часа дня, два столика заняты – женщины допивают кофе, трое мужчин у бара молча пьют, уставившись в экран на стене. Новостной канал: война, засуха, инфляция, нехватка рабочей силы… «Молодежь работать не хочет, – жалуется ландшафтный дизайнер, – они теперь носятся со своим психическим здоровьем. – Он показывает пальцами кавычки, чтобы любому стало понятно: вот что лично он думает о «психическом здоровье». – Не желают начинать работу с утра пораньше, чуть что – берут больничный, увольняются, стоит сделать замечание, такие неженки, а я вот не могу все бросить, даже если поясница отваливается, не могу уволиться, если клиент недоволен! Я не могу позволить себе такой роскоши, кто-то должен управлять самолетом. Особенно если этот самолет – все, что у тебя есть».

Эдди охвачен состраданием и тревогой. Он везде узнаёт соратников по несчастью, их ярость, отчаяние, одиночество, измотанность. Это его руки сжимаются в бессильном гневе, его горло перехватывает от сдержанных слез, его губы пытаются не произносить ужасные слова.

– Пиво?

– Виски безо льда.

Несколько месяцев назад он был у врача – во всем теле не прекращались ужасные боли, он думал, это что-то серьезное. Врач поставил диагноз – сильный стресс, выписал антидепрессанты, дал контакты психолога. Эдди выбросил все, и рецепт, и листок с контактами. Смешно! Разве можно пойти к незнакомому человеку и вывалить ему свои тайны? Рассказать, что он все потерял по собственной небрежности, глупости, наивности? Бередить старые раны – такое лечение вы предлагаете?

– Вам станет легче, если вы поделитесь своими переживаниями. Беседы с психологом конфиденциальны. Лекарства тоже помогают. Боль утихнет, и вы сможете более отчетливо увидеть всю картину.

Сил спорить у него не было. Если человек, который десять лет учился, не способен понять, в чем дело, значит, надеяться больше не на что. Он единственный пилот в кабине самолета, и, если так пойдет дальше, значит, не сегодня завтра он разобьется.

Он идет в дальний угол, подальше от остальных. Залпом осушает стакан. Виски ему никогда особо не нравился, но одно из его достоинств он признает – быстро ударяет в голову. Как будто затрещину получил. Его мозг и так перегрет, странно, что ему захотелось обжечь его еще и алкоголем, но другого способа избавиться от мыслей, крутившихся в голове, он не знает. Больше всего ему нравится не первый момент, когда нейроны будто получают удар электрошокером, а наступающее позже онемение, когда мысли становятся вязкими. Большую часть времени он держит себя в руках, он знает, что может скатиться, и не хочет в один прекрасный день обнаружить себя в кругу анонимных алкоголиков, он и так уже достаточно разрушил свою жизнь и жизнь своих близких, но сегодня ему это просто необходимо, чтобы пережить позор и справиться с тоской. Он поднимает руку, щелкает пальцами, подзывая официантку, но она не слышит, полностью захваченная тем, что происходит на экране. И не только она. Женщины поднялись из-за столиков, мужчины слезли с барных табуретов, все столпились у нее за спиной, и Эдди наконец понимает – происходит что-то необычное. Он тоже встает и подходит к ним. Нижняя часть экрана перекрыта красной полосой, по ней бегут слова: сообщение о ливне, о приближении смерча. Он узнаёт ведущего прогноза погоды, тот быстрыми жестами указывает на картинку у себя за спиной: «Невероятно! – кричит он, выпучив глаза. – Просто невероятно, мы в прямом эфире, смотрите, это кадры с камеры, установленной у въезда в город, напоминаю, высота вышки, на которой размещена камера, девяносто метров, нам видно всю равнину, Боже, какое ужасное зрелище, но в то же время уникальное! Непредсказуемое погодное явление! Еще несколько минут назад все было в порядке, а теперь начался ливень, смерч разрушает город, захватывает и сметает все на своем пути, ущерб, конечно же, огромен, все наши мысли с теми, кто сейчас, пока я говорю с вами, противостоит этому монстру, наши мысли с пострадавшими, с жертвами, нет, вы только посмотрите! Изображение, конечно, нечеткое, облачность, дождь, в воздухе пыль и обломки – все стало черно-белым, но главную улицу видно просто отлично – она разрушена, деревья вырваны с корнем, груды обломков, зияющие дыры, мы знаем, что это за место – это сквер, а вот бывшая табачная фабрика – все, что от нее осталось. Увы, мы знаем, каким сильным может быть ветер…»

Голос ведущего слабеет или это Эдди отключается? Вид его разрушенного дома – он узнал его по столетним кипарисам, некогда величественным стражам, охранявшим его сад, а теперь поваленным на землю, – отпечатался на сетчатке его глаз. Голоса официантки и посетителей едва доносятся до него. Телефон вибрирует, он не вынимает его из кармана, пытается унять свое сердце, дыхание. Эдди возвращается за стол, хватается за грудь – как больно, – сползает по дивану, ложится, одна из официанток подбегает, склоняется над ним: с вами все в порядке? Он кивает, да, все в порядке, машет рукой, оставьте меня в покое, и поворачивается лицом к стене.

Голоса становятся громче. Кто-то утверждает, что видел, как унесло машину, холодильник, кровать, кто-то твердит, что это невозможно, такого не бывает, затем женщина кричит: «Все закончилось! Закончилось!» Изображение на экране застывает, и только в маленьком квадратике видно, как из депо выезжают пожарные машины. Несколько комментаторов в студии обсуждают увиденное – это невероятно, похоже на конец света. Город в идеальном состоянии… и только в центре вдоль главной улицы тянется широкая полоса разрушений.

– Как будто дьявол прошел с газонокосилкой, – кричит самый остроумный из них.

Эдди сжимается, потеет, хотя в баре не жарко, он обращается к своей боли, которая будто молотом плющит его сердце: убирайся, проваливай! Нужно во что бы то ни стало собраться с мыслями, черт, черт, черт, бормочет он и плачет. Официантка подходит снова:

– Вам нехорошо? У вас там близкие?

В кармане снова звонит телефон, близкие, да, жена и дочь, они в порядке, в это время они всегда в спортзале, далеко от всего этого бедлама, чертова гимнастика их спасла… Наверное, это они ему звонят, и еще Лоретта, чтобы сообщить то, что он и так уже знает: дом разрушен… Мастерская, сад – все в руинах, им нужна его помощь, они звонят ему, чтобы он со всем разобрался, чтобы успокоил их, ведь он – мужчина, он – глава семьи, ему отведена роль защитника, вот кто он в первую очередь, вот чего они ждут от него.

– Я принесла вам воды. Выпейте, успокойтесь: там уже все закончилось!

Он думает о банке, о залоге: все действительно кончено. Смерч уничтожил последнюю надежду. И Нора ничего не знает, не понимает, что они все потеряли, и на этот раз – безвозвратно. Он думал, что уже достиг дна, но нет, оставалось еще место, чтобы вырыть могилу.

Официантка положила ему на лоб холодное мокрое полотенце. Он поднимается, чувствуя только боль. Ничего, кроме боли. Сколько времени прошло? Телефон снова вибрирует, чертов телефон, он думает о Лени, о любимой дочери, о ее будущем – оно погублено его ошибками, его упрямством, уничтожено за три года, пока он принимал все эти неверные решения, топил в своем отчаянии жену и дочь, ранил своих любимых.

Он встает и отталкивает официантку, пошатывается – не от выпитого виски, а от безысходности, от растерянности, кидает деньги на стойку, открывает дверь ресторана, подставляет лицо моросящему дождю, капли воды смешиваются с его потом, он дышит, стоя посреди жуткого бетонного пустыря, и теперь он знает, что делать, – он идет к машине, официантка окликает его, бежит за ним:

– Вы забыли портфель!

– Оставьте себе, – говорит он. – Вдруг однажды вы заинтересуетесь сельхозмашинами… Там полный пакет документов.

В его глазах вспыхивает тусклый огонек, и официантка умолкает, ставит портфель на землю и уходит. В этой стране полно чокнутых. Никогда не знаешь, на кого нарвешься.

Он садится за руль, немного медлит. Ветер стихает, небо очищается, будто вознаграждая его за то, что он принял наконец правильное решение. Пульс снова в норме, он больше не чувствует боли, только в спине слегка покалывает. Он хвалит себя: молодец, Эдди. Он сделает, что должен, и они полюбят его еще сильнее. Они увидят, он был предусмотрительным и никогда не переставал о них заботиться: три года назад, когда он пересматривал свою страховку, ему хватило ума – а возможно, это было предчувствие? – чтобы не тронуть единственную из них, ту, что важнее всего. Теперь у него ничего нет, но это неважно, потому что сегодня вечером его жена и дочь будут наконец в безопасности. Они получат небольшое состояние, которое откроет перед ними все дороги. Конечно, сначала они будут горевать… Он помнит тот день, когда ему стало плохо и Нора думала, что он умирает, он увидел и ее страх, и любовь. Им будет тяжело – ей, Лени, Лоретте, – а потом все пройдет, они продолжат жить, и гораздо лучше, чем сейчас. Ну, может быть, все, кроме Лоретты: смерть ребенка – огромный удар, но она уже достаточно пожила и вскоре его нагонит. Он вспоминает тот вечер в день его рождения, когда шел ливень, и как у него мелькнула мысль, что, наверное, было бы неплохо, если бы его мать погибла в аварии: он бы получил наследство, продал все, чем она владела, у него появились бы деньги и он смог бы выкарабкаться. Теперь ему стыдно за этот цинизм, хотя то был всего лишь миг и никто ничего не узнал. Когда он умрет, Лени станет единственной наследницей Лоретты.

Что ж, Эдди, можешь дышать свободно: все решено.

Пора. Он заводит машину. И больше не дрожит. Осторожно выезжает из промышленной зоны, едет, не превышая скорости, испытывая странное, приятное чувство, будто внутри он совершенно пуст, будто он не живой человек, а лишь оболочка из плоти. Мысли блуждают, но это не мешает вести машину, он точно знает, куда направляется: в то тайное место, куда приезжает, когда становится совсем невмоготу и нужно подумать. Здесь, в десяти километрах от города, все так спокойно, лишь несколько веток на земле и лужи свидетельствуют о том, что недавно тут бушевал ураган. Он сворачивает на проселочную дорогу, открывает окна, вдыхает запах влажной земли, вздрагивает, когда колеса проваливаются в раскисшую колею, наблюдает за полетом встревоженных птиц. В полях уже готовят землю для посева, для следующего сезона, для следующего урожая – он этого уже не застанет.

Отъехав подальше от главной дороги, он глушит двигатель. Внезапно чувствует усталость и решает немного отдохнуть. Нет, он не передумал, он не боится боли – все произойдет мгновенно; вероятно, он даже ничего не почувствует. Это просто последний подарок, который он делает себе, последние минуты наедине с природой, в которой он сейчас растворится.

Ну вот. Он совершенно спокоен. Тянется к бардачку, достает отцовский пистолет и говорит серьезно, обращаясь к нему: «Что ж, старик, пора за дело». Проверяет, заряжен ли он, кладет его себе на колени. Осталось еще одно дело – и можно умирать: надо попросить прощения у своих любимых, пообещать им, что он будет ждать их там, наверху, или где-то еще, и по-прежнему будет заботиться о них.

Они должны знать, как много значили для него и как ему жаль.

Он берет телефон, чтобы написать письмо, и видит на экране сообщение от Лени.

«Папа, возвращайся скорее, они сказали, что мама погибла».