Болезненный спазм застал ее врасплох: кровь появилась, когда она надевала купальник, в котором собиралась выступать. Заполнила пространство между бедрами, струйкой сбежала по правой ноге, прочертив на коже лишнюю венку. Лени растеряна: она ожидала месячных лишь через несколько дней. Накануне она почувствовала знакомую подавленность, но списала все на обстановку в доме – на необычную взвинченность матери, на замечания отца, вызывающие глухое раздражение, на копившуюся уже несколько месяцев в ней самой распирающую вязкую злость, на тяжелое небо, неутихающий ветер, ворчание вселенной.

Лени встала, чтобы оценить ущерб и привести себя в порядок. Кровь все еще текла. Широкий ручей – коричневый, красный, розовый – исчезал в сливе душа. Она вспомнила, чему ее учил Джона: любая неприятность – еще одна возможность убедиться, что справиться можно с чем угодно. А если что-то не в твоей власти, тогда иди ему навстречу, откройся, растворись в нем, позволь себя поглотить. Отличный совет, вот только купальник испорчен, придется тренироваться в спортивном костюме.

Чувствуя легкую дурноту, она выглядывает из раздевалки. Мама сидит у стола Джоны в большом кресле из потертой кожи, голова опущена, глаза закрыты. Необъяснимая тревога внезапно захлестывает Лени. Она кричит:

– Мама!

Нора вздрагивает, и странные картины, возникшие в воображении ее дочери, исчезают.

– Лени, что случилось? Я не глухая!

Какие бы ни были у ее матери проблемы – а Лени точно знает, в чем их причина: жить с отцом стало невыносимо, затянувшийся эксперимент давно пора сворачивать, три года невероятных усилий, три года упрямства и отвратительного настроения, которое он холит и лелеет, как редкое растение, отказываясь признавать очевидное, хотя рано или поздно ему все равно придется или изменить свое решение, или уйти от них, – так вот, несмотря на любые проблемы, ее мать продолжает делать все, что от нее требуется. Нора для Лени – это источник, опора, убежище. Но она еще и женщина, которой скоро исполнится пятьдесят лет… Однако трещина, идущая через весь земной шар, коснется и ее. Она дарит свою любовь, не замечая пропасти, в которую соскальзывает и ее дочь, и другие дети.

Лени давно не надеется, что родители заметят опасность – и, следовательно, когда-нибудь поймут ее выбор. Она довольствуется молчаливой поддержкой Норы и старается не сердить отца разговорами о будущем. Осознав масштаб проблемы, в первые несколько лет Лени пыталась поделиться своими страхами с родителями: она понимала, что еще слишком мала, чтобы уложить в голове всю информацию, понять цели политиков, способы и средства, которые они используют. Но родители уклонялись от разговора. Уверяли, что решение будет найдено, – все эти пустые фразы, Боже, даже в тринадцать лет все понимают, какая это чушь. Родители ловко меняли тему, начинали обсуждать ее учебу, профессию, которая могла бы ей подойти, выбирали, куда поехать в отпуск. Они продолжали жить, как будто ничего или почти ничего не поменялось. Прошло три-четыре года, международных конфликтов становилось все больше: экономических, военных… Климат становился непредсказуемым, в его механизме что-то сломалось, льды таяли, ураганы бушевали, вулканы просыпались, трещины углублялись, землетрясения и наводнения уничтожали города, леса горели, каждую неделю – новая катастрофа, каждую неделю – новый конфликт, жуткие кадры, чудовищные цифры, мертвые тела, люди, утонувшие в море, задохнувшиеся от жары, замерзшие насмерть, погибшие от загрязнения окружающей среды, отравленные, истощенные, обезвоженные, уничтоженные пулями и бомбами… Каждую неделю страданий, бедности, болезней, насилия, безумия становилось все больше – но все это происходило далеко от их дома. Лени говорила о разрушениях, о необратимых последствиях, а родители вздыхали: «О, Лени. Все в порядке. Столько людей над этим работает. Да, климат слетел с катушек, но выход обязательно будет найден. Лени, плохие новости повышают рейтинги, а хорошие дохода не приносят – это один из принципов журналистики. Послушай, планета страдает, это правда, но все не так ужасно, как кажется».

Каждый вечер в новостях показывали какие-нибудь катастрофы и политиков, которые ловко обходили неудобные вопросы, и они привыкли. Полные благих намерений, они даже сортировали мусор, устанавливали системы для сбора дождевой воды, использовали фильтры для воды. Но по большому счету им было все равно. Они жили, наслаждались, строили планы, и волновало их только одно: поспевает ли медицина за исследованиями по увеличению продолжительности жизни.

Их встроенная программа не учитывала возможности всемирного коллапса, а если и учитывала, то в такой далекой перспективе, что они к тому времени забудут собственное имя. После них хоть потоп. Та же встроенная программа, вероятно, не позволяла им увидеть серьезную угрозу, которая нависла над будущим их дочери. Они продолжали смотреть на Лени любящим взглядом и сочувственно улыбаться: неравнодушная молодежь, это так прекрасно!

Да вы издеваетесь…

Лени чувствует грусть и отчаяние, когда думает обо всем этом. Перед глазами у ее родителей то же, что и у нее, но видят они совершенно другое. Они динозавры двадцать первого века, близится вымирание, человечество вот-вот исчезнет с лица земли, а они по-прежнему начинают фразы с этого: «В моем возрасте ты поймешь…» или «Вот когда у тебя будут дети…» И даже хуже: «Поймешь, когда сама начнешь оплачивать счета». Это навязчивая идея ее отца: дочь должна «хорошо зарабатывать», «найти свое убежище», он только об этом и говорит, целый день может мусолить метафору о финансовой подушке. Можно подумать, деньги защитят ее от катастрофы. Да, она будет платить по счетам, как и все ее поколение. И даже малыши, те, кто сегодня только появился на свет, уже обречены – они будут платить с процентами. Она не знает, сколько времени у нее осталось, и даже если проживет она долго, неизвестно, какой будет эта жизнь.

Она не станет тратить все силы на учебу, получая знания, которые устареют еще до того, как она закончит учиться. Или на получение профессии, которая либо исчезнет раньше, чем она отправит свое первое резюме, либо людей из нее вытеснит искусственный интеллект. Она будет довольствоваться тем, что предложит ей жизнь; возьмет все, до чего сможет дотянуться, постарается избежать тьмы, если уж не избежать гибели, будет двигаться все быстрее, становиться сильнее. Весь ее план сводится к одному слову – тамблинг. На площадке и в воздухе, на эти восемь или десять секунд, она попадает в другую реальность, испытывает экстаз, достигает вершин блаженства, все остальное исчезает, даже конец света, – вырваться на десять секунд из земного притяжения, коснуться пола, и снова и снова взлетать туда, где ничто и никто до нее не доберется, и пусть отец думает что хочет. А видит он только это – выступление длиной всего десять секунд; можно подумать, чем оно короче, тем менее благороден спорт, – и он ранит ее: дни, месяцы тренировок ради ничтожных десяти секунд, насмехается он, худшая инвестиция в его жизни! Он предупреждает ее: задумайся, дорогая, ты отдаешь все, что у тебя есть, свои лучшие годы, но что останется тебе? Ничего, кроме, может быть, болей в связках и суставов, изношенных раньше времени.

Он знает, что такое боль, – Лени это видит. Она помнит времена, когда они были счастливы, когда она была всем для него, а он – всем для нее, когда он ножом писал ее имя на тостах с джемом, когда крутил ее в воздухе, на вытянутых руках, и они валились на пол как пьяные; отец так гордился ее первыми соревнованиями – тогда он еще говорил «тамблинг», а теперь называет это «уроками гимнастики», как будто это какой-то кружок в местном клубе. Он страдает, она это видит, между ними раньше была такая тесная связь, она понимала его, едва услышав, как он щелкает языком, как вздыхает, как открывает дверь, приходя с работы, и она все еще чувствует его: его страдание, его горечь. Иногда ей хочется броситься ему на шею, когда он входит в кухню – медленно, как будто на ногах у него кандалы, – но что-то внутри сопротивляется и удерживает ее: отец должен сам справиться со всем этим, неудачи с работой и последствия плохих решений не оправдывают эту беспросветную тьму, она не согласна с тем, что его эго настолько важнее всего остального, что он даже стал забывать, кто он такой, забывать обо всем, чем владеет, материальным и нематериальным. И главное, он причиняет боль ее матери. Нора никогда ничего ей не объясняла, только жаловалась на ужасное настроение Эдди, но все равно оправдывала его: твоему отцу сейчас нелегко, Лени, и мне тоже, но не переживай, мы справимся, мы любим друг друга. Это чушь. Лени несколько раз видела, как мама плачет у себя в мастерской. И в ее голове, капля за каплей, начали копиться сомнения. Но Джона перекрыл кран. Однажды она увидела, как он быстро обнял Нору. Оставшись с Лени наедине, Джона нажал на детонатор.

– Не подумай ничего такого, Лени, просто твоей матери была нужна поддержка. Я знаю, мне, наверное, не стоит говорить, но твой отец… Хм-м-м, твой отец был…

Он никак не мог закончить фразу, и Лени сделала это вместо него:

– Грубым?

Джона вздохнул.

– Лени… Прости меня… Я ничего не знаю… Я не должен был… Это их дело, правда? Сосредоточимся на работе. Главное тут – это ты.

Никаких объяснений больше не требовалось. Несколько дней назад, на праздничном ужине по поводу своего дня рождения, отец отвратительно повел себя с ее матерью. Так что она прекрасно представляла себе, о чем речь, да и вообще много чего понимала. Сосредоточиться? Это совсем другое… Для этого нужно прогнать образы, вопросы, предположения. Джона: терпеливый, надежный, спокойный. Ее отец: раздражительный, уязвимый, непостоянный. И между ними Нора: усталая, чувствительная, любящая.

– Ты чемпионка, Лени. Используй свой разум.

Это было шесть месяцев назад. Она справилась. Да, она чемпионка. Она заставила себя собраться. Обуздала измученный разум, вновь расставила фигуры по местам: родителей, тренера. Она не позволит тому, что творится в семье, отвлечь ее от главного.

Теперь нужно повторить движения. Джона стоит рядом – сосредоточенный, руки сложены на груди. «Давай, Лени, каждая минута на счету!» Он выделил время на эту тренировку – с ней одной. Соревнования через месяц, ей предстоит состязаться с лучшими спортсменами страны.

Лени предлагает начать с тренажеров: спина, руки – заниматься акробатикой в спортивном костюме неудобно. Спазмы внизу живота уже начались, она не хочет рисковать. Примерно полчаса назад Нора ушла за чистым купальником и скоро вернется.

Они направляются к шведской стенке, и вдруг начинают пронзительно выть сирены. Кажется, что резкий звук вот-вот просверлит стены насквозь. Они останавливаются, ожидая, когда все стихнет. Это, наверное, учебная тревога или технический сбой, но сирены не умолкают, их вой все громче, он заполняет пространство, заставляет сердце биться все чаще. «Что-то случилось, – говорит Джона с непривычной серьезностью, – стой здесь, я посмотрю». В зале довольно темно, тусклый свет проникает в три узких прямоугольных проема под самым потолком. Лени машинально поднимает голову, и в этот самый момент порывом ветра и дождя в окно швыряет ворону. Лени вскрикивает, на стекле остается липкий красно-белый след, Лени не знает, удалось ли птице улететь, или она упала на землю и сейчас умирает, она думает о крови, о месячных, которые не должны были начаться сегодня, о порыжевших листьях, которые слишком рано засохли и теперь ковром устилают их сад, о перекопанной земле, о собаках, похожих на волков, о судьбе, о том, что она всегда знала, во что всегда верила, чего всегда боялась. Джона открывает дверь и тут же снова ее захлопывает, небо внезапно потемнело. «Там ветер, – говорит он, – слишком сильный ветер и дождь. Но почему сирены воют? Не знаю, пойду наверх, оттуда лучше видно».

Она идет за ним в его квартиру, где никогда еще не бывала. Войдя в темную, мрачную комнату, не сразу понимает, что эта темнота, вся эта атмосфера ненормальна: в гостиной несколько больших окон, они выходят на юг – и сейчас тут все должно быть залито солнцем. Она должна отчетливо видеть диван, кофейный столик и чашку с остывшим кофе, но весь город будто накрыло темным колпаком. Деревья снаружи похожи на огромных кукол с вывернутыми из суставов руками, повсюду валяются сломанные ветки, дождь усиливается, еще несколько секунд – и вот уже бурный поток мчится по улицам, под арками, мимо витрин, отталкиваясь от стен, тащит за собой мусор и осколки стекла. Лени и Джона подходят к окну и смотрят как завороженные. Внезапный грохот заставляет их выйти из оцепенения – на крыше дома напротив хлопает лист железа, и они тянутся, привстают на цыпочки, припадают к стеклу, чтобы лучше видеть, и наконец в нескольких километрах отсюда замечают: чудовищная воронка, вихрь, водоворот движется по прямой, проносится по городу, всасывая все на своем пути, воздвигнувшись от неба до земли, выплевывая темные сгустки, в которые страшно всматриваться. Лени в страхе поворачивается к Джоне. И по его глазам понимает: он с ужасом думает о том же, о чем и она, – смерч движется по центральной улице, на которой стоит дом Бауэров.

Некоторое время они молчат. Невозможно произнести то, что они только что осознали. Лени дрожит. Джона схватился за голову, будто пытаясь удержаться на месте, чтобы ветер не унес его, – хотя здесь, в доме, все спокойно. Окна целы, и только вой сирены и дождь, хлещущий по стеклам, свидетельствуют о катастрофе – и, возможно, еще кровь, которая течет по бедрам и теперь пачкает спортивный костюм.

Джона первым нарушает молчание. «Твоя мама, – говорит он, – там твоя мама». Лени и так это знает, но Джона словно будит ее, заставляет выйти из оцепенения. Он ищет свой телефон, она ищет свой, они оставили их внизу, Лени – в раздевалке, Джона – в кабинете. Они мчатся по лестнице, Лени хватает сумку, телефон, видит три сообщения от Айрис, но не читает их, и больше ничего – мама не звонила, и Лени с бешеной скоростью строчит: «Ты в порядке? Где ты? Мам, ответь, ты в безопасности? Мама, пожалуйста, ответь». Потом звонит ей, но попадает на голосовую почту, телефон вибрирует, это снова Айрис – Лени не отвечает, она идет к Джоне.

– Где твой отец?

Лени понятия не имеет. Возможно, он тоже там, в своем кабинете, и эта мысль на мгновение ее успокаивает, потому что в одном она уверена: если отец дома, он сделает все, чтобы защитить маму, забудет все обиды, закроет ее собой от опасности. И вдруг она понимает, как это глупо: нет, никого он не защитит. Если он там, то оба, и отец и мама, в опасности, обоих ожидает встреча с надвигающимся ужасом, и отец перед ним так же беззащитен.

– Позвони ему, – говорит Джона.

Лени набирает номер, гудки – четыре, пять, включается голосовая почта. Она смотрит на дверь.

– Я пойду туда, – говорит она.

– Ни за что, – удерживает ее Джона. – Здесь ты в безопасности. Нужно дождаться, когда замолчат сирены. Давай поднимемся, оттуда видно, что там творится.

Лени позволяет увести себя и едва не падает на каждой ступеньке, не чувствует ног, хотя обычно может пробежать марафон и не устать, может прыгнуть выше, чем лошадь, поднявшаяся на дыбы.

Джона вглядывается в горизонт.

– Смотри, все закончилось, – говорит он.

В это трудно поверить. Ад разверзся на десять минут, не больше. Дождь все еще хлещет, но потоки воды на улице становятся менее бурными, спадают, снова показались тротуары. Там, где прошел смерч, висит огромное облако пыли. Вой сирен, предупреждающих об опасности, сменился звуками сирен скорых, аварийно-спасательных, пожарных и полицейских машин.

– Я должна идти, – говорит Лени. – Я должна знать.

– Конечно, – отвечает Джона и берет ее за руку. – Помни, я с тобой. Ты не одна. Что бы ни случилось, я рядом, и все будет хорошо, твоя мама умная, сильная, она знала, что делать, ты должна в нее верить.

Из каждого дома, из каждого здания выходят ошеломленные люди – узнать, все ли в порядке. Все на месте, лишь несколько небольших повреждений от ветра и дождя, город почти уцелел – только через весь центр идет широкая полоса разрушений.

Выйдя из спортивного зала на улицу, Лени чувствует, что вернулась в свое тело. Она хочет только одного – найти маму, возможно, и папу, остальное неважно, даже Айрис, даже Свен не важны. Она бежит и плачет, плачет и молится, до ее дома всего метров сто, а вокруг – только обломки, крики, стоны, мольбы. И вот они – ворота, вернее, место, где они стояли, – от них ничего не осталось, только два квадратных столба, на которых они висели, и прямо перед ними – мужчины в форме, в шлемах, натягивают ленту, перекрывая проход. Лени не понимает, дышит ли она, не понимает, как ей удается выдавить из горла хоть звук, она рычит: «Это мой дом, мне нужно туда, там моя мама, я должна ей помочь», но мужчины ее не пускают и не слушают объяснений: «Не мешайте, мэм, это наша работа, мы здесь, чтобы помочь пострадавшим». Джона удерживает ее, а спасатели направляются туда, где раньше был ее дом, ее родное гнездо. Отсюда, от ворот, уже видно, насколько все ужасно: крыша сорвана, перегородки между несущими стенами разрушены, сад и мастерская исчезли под грудами металла, досок и камней, сбоку торчит керамический пьедестал от раковины. Телефон Лени вибрирует, ее сердце вздрагивает, но это не Нора, это Лоретта: «Боже мой, Лени, я только что узнала! Смерч! Где ты? Как мама? Как дом? В каком он состоянии? Подожди, твой отец скоро приедет, он обедал у меня. У него была встреча с компанией, которая торгует сельхозоборудованием. Он недалеко. Я тоже могу приехать». Лени перебивает ее: «Бабушка, я не могу сейчас говорить», потому что мужчины в шлемах возвращаются, подходят к Джоне и отводят его в сторону – но все чувства Лени обострены, и она слышит их, как будто они шепчут ей прямо в ухо: «Извини, старик, – говорит тот, кто выглядит главным, – не думаю, что там есть кто-то живой. Видел эти руины? Весь дом буквально рассыпался. Лучше бы увести отсюда девочку».

Джона сжался, согнулся, как будто стал ниже на десять сантиметров, он потрясен и едва не теряет сознание.

– Надо продолжать, надо искать дальше, вы же не собираетесь сдаться так быстро. Она жива, наверняка жива, вы просто не знаете Нору Бауэр.

Он оборачивается в тот самый момент, когда Лени бросается вперед: прыжок – и она окажется по ту сторону ленты, и мы еще посмотрим, кто прав. Он кидается на нее, валит на землю, обхватывает руками. Нежно гладит по голове, по щекам и тоже плачет. Он говорит ей:

– Лени, найди своего отца.