Больше всего на свете он ненавидит просить.

Он вспоминает, как однажды пришел в ярость, – ему было лет пятнадцать, он возвращался из школы и увидел, что какой-то прохожий оскорбляет мужчину, который сидел на тротуаре: «Убирайся, грязная тварь, найди работу, от тебя воняет, ты пугаешь детей». Джона уже стал сильным и мощным зверем, он схватил прохожего за воротник – он готов был его уничтожить, готов был крушить все вокруг, ему нечего было терять. Но мужчина, сидевший на земле, сказал: «Парень, не лезь не в свое дело».

Жизнь была настоящим клубком, и он только учился распутывать ее узлы.

Обращаясь к директору торгового центра, он произносит целую речь – продает образ Лени, обещает напечатать баннеры, разместить логотип супермаркета на футболке, в которой она будет выступать, рассказать об этом в интервью. Ему стыдно за то, что его чемпионка, ее грация и талант будут связаны с этим вульгарным, уродливым местом, созданным ради наживы, – ей это точно не понравится, но выбора нет, нужны деньги, больше денег, а ее отец лежит на своем золоте, как собака на сене.

– Лени Бауэр… Она имеет какое-то отношение к Эдуару Бауэру? Я недавно встречался с ним, он предлагал мне один проект. Ничего, правда, не вышло, но это неважно. Вы его знаете?

– Немного. Так вот, по поводу чемпионата…

Даже здесь, в этом безликом офисе, тень Бауэра преследует его. Тело Джоны напрягается, готовое к битве, но битвы не будет, ведь он связан по рукам и ногам. Нужно молчать, подчиняться, довольствоваться тем немногим, что дают.

Когда они впервые встретились, ему показалось, что это поворотный момент в его судьбе. Он стоял у края площадки, а Эдди подошел к нему плавной и уверенной походкой – так ходят те, кто стоит выше других. Услышав вопросы, которые Эдди задавал с немного рассеянным видом, Джона сразу понял, что́ тот думает о тамблинге: приятное времяпрепровождение, развлечение, ненастоящий спорт, что-то вроде цирковых забав. Для своей дочери он хотел чего-то большего, более благородного – он думал о верховой езде, о фехтовании. Если бы решение принимал только он, то положил бы этим занятиям конец, но рядом была Нора, она слушала Джону, смотрела, как кувыркается Лени, она увидела уникальный путь, открывавшийся перед дочерью, и огонь, пылавший в ее глазах. Нора попросила, и Эдди дал клубу денег: в то время он не мог ей отказать. Он подписал чек на огромную сумму – огромную по сравнению с тем, что было у Джоны; для Эдди это, конечно, был пустяк. А потом он отступил в тень.

Пять лет спустя Джона все еще чувствует руку, которую Эдди покровительственно положил ему на плечо: «Надеюсь, Соу, мне не придется об этом пожалеть».

Мысль о том, что рано или поздно этот человек станет проблемой, засела в голове Джоны как ржавый гвоздь.

Первые два года Эдди Бауэр присутствовал на самых важных соревнованиях. Прежде чем выбежать на площадку, Лени бросала взгляд в его сторону, и ее грудь вздымалась, как будто сердце вдруг начинало биться сильнее, как будто улыбка отца прибавляла ей сил. Как только судьи объявляли оценки, она бросалась в объятия родителей, а Джона, видя, насколько они близки, испытывал смутное волнение и ждал, когда ритуал завершится и Лени снова подойдет к нему. Он не показывал разочарования. Не смел нарушать ее покой эгоистичными упреками: Лени была не такой, как другие его ученики, которых приходилось иногда подгонять; она страстно и яростно отдавала всю себя тамблингу; блестящая, изобретательная, настоящее сокровище, она сливалась с воздухом, как птица, как эльф. Необыкновенное существо, будто комета, сияющая на его небосводе. Джона заставлял молчать свою боль – боль ребенка, сидящего на ледяном полу рядом с отключившимися родителями, боль ребенка, не знавшего любви. Ради Лени он прятал ревность и ярость так глубоко, что однажды совсем забыл о них.

Они научились общаться одним движением ресниц. Он передал ей все, что знал, все без остатка. Она научилась контролировать дыхание, черпать силы в самой себе, отгораживаться от всего мира и исполнять свой номер как по нотам, в стаккато. За несколько секунд она выворачивала наизнанку любые правила. Выигрывала соревнования в своей категории: десяти-двенадцатилетних спортсменов, затем – тринадцати– и четырнадцатилетних. Вручая ей медаль, мэр так оценил ее настойчивость: «Не довольствуясь достигнутым, всегда стремиться к большему – вот ваш девиз, Лени Бауэр. Примите наши поздравления».

Когда Лени попала в элитную группу, Эдди Бауэр угощал весь клуб шампанским и, передразнивая мэра, поднял тост: «Все выше и выше, к элите элит, – вот ваш девиз, Лени Бауэр. Примите наши поздравления!»

Он и не подозревал, насколько далек от истины. Лени двигало не желание получать награды и титулы, а ослепительное чувство, что ей открывается доступ на священную территорию. Сама жизнь пылала в ее груди.

С тех пор многое изменилось: поздравления остались в прошлом. В один прекрасный день Эдди Бауэр внезапно решил, что тамблинг вреден для его дочери – пустая трата времени. Всего лишь хобби, а не центр, вокруг которого должна строиться ее жизнь. Господин Бауэр получил престижное образование, он занят высокоинтеллектуальной работой, Господин Бауэр зарабатывает баснословные деньги и точно знает, что лучше для Лени. Господин Повелитель Мира перекрыл финансирование и заявил Джоне: «Если вы оба действительно так хороши, как все говорят, то справитесь сами».

Иногда Джона задается вопросом: как Эдди Бауэру удается быть таким плохим отцом и мужем? Как ему удается не видеть, что его настоящие сокровища – это жена и дочь? Как он может так глупо терять их? Потому что он их теряет – это вопрос нескольких дней, возможно, часов.

Три года. Три года Джона восхищался ими, любил их, поддерживал. И ничего не просил. Не брал тайком. Только отдавал. Он выслушивал Лени и утешал ее, когда она приходила в зал мрачная и печальная после очередной ссоры. Повод для скандала находился всегда: она слишком шумела, или выпила последнее молоко, или получила плохую оценку… Джона старался не осуждать ее отца – сначала он даже его защищал. Он был не из тех, кому нужно все сломать и разрушить.

Но в тот день, когда ближе к полудню зазвонил телефон и он услышал, как Лени шепчет: «Джона, спаси нас! Джона, помоги!», и он помчался в пустой сквер, где в этот раскаленный от жара час никого не было и Лени с Айрис прятались в кустах, и увидел сквозь листву косящий желтый глаз, темную жесткую шерсть, сутулую спину и подумал: наверное, это волк – каким бы странным ни казалось это предположение… В тот день, когда собака или волк появилась перед ним и он был готов дать отпор опасности, явившейся в любом обличье, он, Джона Соу, крупный хищник, полный животной ярости, превосходящий дикостью всякое живое существо на много километров вокруг… В тот день, когда, шурша сухой листвой, дикий зверь исчез, почуяв его силу, а Лени, дрожа, бросилась к нему, он почувствовал, что находится там, где должен. На своем месте.

Сначала Лени позвонила отцу, но услышала голос на автоответчике: «В настоящий момент я занят. Свяжусь с вами позже». Эдуар Бауэр сам, без посторонней помощи, уничтожал самое ценное из того, что у него было.

Тогда Лени позвонила матери. Нора была в гостях у своих родителей. В одну и ту же секунду они обе подумали об одном и том же: до клуба всего сто метров.

Джона.

Конечно, кто же еще?

Что ему сразу понравилось в Норе, что поразило его и перевернуло весь его мир – мир человека, который считал себя сделанным из стали и думал, что сердце у него механическое, – так это нежность, с какой она смотрела на дочь. Как она касалась ее головы, поправляя заколку, а затем отступала, исчезала – когда Лени подходила к стартовой линии, пальцами ног пробуя сопротивление воздуха. Как бережно относилась к ней, никогда не забывая о том, как остро та на все реагирует, выполняла ее просьбы, боялась нарушить ее сосредоточенность, четко видела границу между взрослым и ребенком, бок о бок существовавшими в ее дочери. Была предельно внимательна и готова защитить ее, если понадобится, в то же время сохраняя простоту и легкость. Была как его приемная мать – но эта мысль лишь на мгновение мелькает в его голове, мечется в ней словно перепуганная птица, случайно залетевшая в комнату, он тут же прогоняет ее, и ему становится немного больно.

Он даже не заметил, как Нора вошла в его жизнь, – ведь она приходила не одна, их было двое, чемпионка и ее мать. Нора продвигалась вперед сначала медленно, шаг за шагом, затем все быстрее и быстрее – после тех слов ее мужа: «Если вы оба действительно так хороши, как все говорят, то справитесь сами». После того как Эдди встал у них на пути, спутал все карты, изменил правила в свою пользу.

Нора стала приходить чаще. Предложила Джоне помощь, и он согласился, потому что видел: здесь ей легче дышать, ее лицо прояснялось, едва она переступала порог зала. И еще потому, что Лени была этому рада. Как и он сам, если уж быть до конца честным. День за днем, месяц за месяцем их тройственный союз становился все крепче, все устойчивее. Прислонившись к нему, мать и дочь восстановили свои права на земли, брошенные их мужем и отцом. Засохшие поля вновь покрылись цветами, предвещая возвращение радости.

Он ничего не ждал взамен. Иногда у него вдруг начинала кружиться голова, если мимо проходила женщина, от которой пахло теми же духами, что и от Норы. Иногда он закрывал глаза в объятиях Индиры или Сольвейг и видел ее, только ее, ощущал ее дыхание. И конечно, вздрагивал, если она задевала его руку, когда они вместе складывали чистые полотенца или когда он протягивал ей стакан холодной воды после того, как они заканчивали убирать гантели. Дрожь становилась сильнее, когда он показывал ей упражнения, – она жаловалась на постоянную боль в спине, на капризные шейные позвонки, и он прекрасно знал, почему она так напряжена и кто в этом виноват. Проводя руками поверх ее футболки, он мягко нажимал пальцами, находил болевые точки, и она выпрямлялась, расправляла плечи, будто сбрасывая груз усталости, и становилась ослепительно красивой, и дело было не в тонко очерченном профиле или узкой талии – внешность у нее была, в общем-то, самой обычной, – а в атмосфере, которая ее окружала, в необыкновенном ощущении, которое возникало в ее присутствии. И если потом, в самом конце, она ложилась на коврик и он помогал ей тянуться, внутри у него тут же начинал звучать тревожный сигнал, напоминая о долге, который сковывал его, об обязательствах: Нора была матерью Лени, ничто не должно нарушить заведенный порядок, поколебать спокойствие девочки и заставить ее усомниться в нем.

Не он стал причиной того, что случилось. Стены его крепости были надежны. Он никогда не переступал границ назначенной ему роли, он знал свое место. Научился довольствоваться мимолетными ощущениями. Но однажды вечером Нора постучала в его дверь, мертвенно-бледная, потерпевшая кораблекрушение, в своем золотом платье. Он сразу понял, что Эдди нанес очередной удар, снова причинил ей боль, из-за него она в таком отчаянии. И вмиг под ногами у него разверзлась пропасть.

Позже, несколько дней спустя, когда она направляла его руку, когда отдала ему всю себя, когда любила его всем телом, всей душой, самые сильные ощущения принес ему не секс, хотя Джона пережил самое мощное наслаждение в своей жизни; сильнее всего было не чувство, что он растворяется, тонет в ее теле, и не то, как она засыпает у него на груди, а самым сильным было чувство осознания, что наконец-то сомкнулся круг, изначальной точкой которого была Лени. Самым сильным было понимание, что все, происходящее с ним прежде, обрело смысл.

И вот теперь он словно идет по канату. Рано или поздно им придется выбраться из этого опьяняющего тумана. Нельзя бесконечно прятаться, хотя Нора уклоняется, избегает разговоров об этом. Он уверен, что Лени их поддержит. Он станет для нее опорой и оплотом, так же как стал всем этим для Норы. Когда они вместе, то образуют единое целое, когда они втроем, находится решение всех проблем, появляется цель, между ними возникает особая связь.

С тех пор как Джона начал видеть все по-другому, он осознал, что жил до сих пор в безвоздушном пространстве, сквозь которое тянулась лишь бесконечная гимнастическая дорожка. Ему тридцать семь лет, а он еще не начинал жить. Время пришло.

Нора просит молчать, и он чувствует себя раздавленным. Она уходит, стоит ему заговорить о будущем, близком или отдаленном. Возражает, если он осуждает Эдди. Она бросает ему в лицо, что он ничего не знает о ее муже, ничего не знает о том, что значит жить на руинах, и ничто не вечно. Она не понимает, какую боль причиняет ему. Всего несколько слов, и Джона снова видит своих матерей – биологическую и приемную.

Ничто не вечно, это правда.

Их первая ссора: он упрекает ее в том, что ей не хватает мужества. Она уходит, он тоже выскакивает на улицу и бежит, не глядя по сторонам, бежит, пока легкие не начинают болеть. Воздух такой плотный, огромные стаи скворцов кружат над головой, тучи черных птиц пульсируют, сливаясь и распадаясь, застилая небо, колени Джоны подгибаются. Он вернется, вытянется на постели и, если повезет, провалится в небытие, лишенное снов.

Он пишет Норе:

– Ты права. Не будем спешить.

На нем одежды мудреца, но сам он, Джона, – воплощенный хаос.