В воскресенье мы переоделись в добротную одежду и прошагали милю на восток, в церковь. Там дома теснились друг к другу и спускались по склону до маленьких навесов и столов, служивших рыночными прилавками. Я видела, как мужчины оборачиваются, чтобы поприветствовать отца, затем, улыбаясь, здороваются со мной. Я придерживала Линос поближе к себе, положив руку на ее сердце. Я не слыла хорошенькой: многие говорили, что у меня красивые светлые волосы, от чего мне только хотелось напрочь их постричь.

Церковь приземистая и замшелая. На крыше выстроились в очередь белые чайки. Помет густой, как трава, вопреки усилиям проповедника отмывать черепицу. Внутри пахнет сыростью. Большая деревянная Мария сидит по левую руку, святой Иоанн Креститель – по правую, с деревянными овцами. Когда-то фигуры были выкрашены в яркие цвета.

Церковные скамьи малы и вмещают четверых или около того. Семьи садятся вместе. При жизни мамы наша скамья была семейной, и я до сих пор ее так воспринимаю. Молитвенная подушечка, которой она пользовалась, всегда рядом со мной, дерево и небеса от использования стали землистыми. На многих молитвенных подушечках изображены деревья. Из-за ветров деревья на острове наперечет.

Отец говорил с мужем Лии, который сидел на задней скамье. У Дэвида было радио, и он рассказывал отцу про речь премьер-министра. Каждое воскресенье они заводили такие разговоры. Оба смеялись сквозь зубы. Я попыталась прислушаться, но Линос громко спорила с мальчиком из переднего ряда.

– Я слышал, как твоя собака выла прошлой ночью, – говорил мальчик, свистя сквозь брешь из-за недоразвитых передних зубов. – Моя мама говорит, что вы – ленивая семейка, раз позволяете псу так себя вести.

– А ей какое дело?

– Я только тебе говорю.

Воротник мальчика был расшит крошечными китами с гневно разинутыми пастями – примитивная находка его мамаши.

– Да ты вся в грязи, – сказала я Линос прежде, чем она начнет снова пререкаться. – Как ты умудрилась замызгаться по дороге от дома до церкви?

Я поплевала на большой палец и вытерла ее щеку. Мальчик обернулся. Я сделала внушение Линос за препирательства в церкви. Она возразила, что не понимает, почему этого нельзя делать. Я прислушалась к разговорам отца, которые уже переключились на ловлю омаров, а преподобный Джонс стоял с распростертыми руками в ожидании тишины.

~

Проповедь преподобного Джонса шла обычным чередом. Помолимся за богатый улов – вознаграждение за праведную, благочестивую жизнь; затем прогноз погоды для судоходства на следующую неделю. Иногда его голос тонул в криках чаек снаружи. Он рассказал Притчу о сеятеле. Я рассматривала женщин на других скамейках и выставляла оценки их прическам – от лучших до худших. Мы перекрестились.

«Тихого и спокойного моря, Господи, тихого и спокойного плавания…

Благослови мужей, которые смело идут во мглу морскую, дабы мы на острове увидели свет».

Я сложила ткань своего платья длинной гармошкой и дала ей снова распуститься веером.

Я проснулась, когда преподобный Джонс представил Эдварда, который сидел в передних рядах, невидимый с моего места. Теперь, когда он сошел на берег и не был бледен от морской болезни, я заметила, что он усыпан темными веснушками, его волосы, когда не растрепаны ветром, прямые и гладкие темно-медной масти, образуют линию по макушке. Он носил желтый аскотский галстук, какие я видела в журнале на кинозвездах. Он пытался говорить по-валлийски, но выходило нескладно. Он не знал слов «оставаться», «деревня» или «дом». Джоана тихо сидела рядом с ним, что-то записывая на коленях. Когда преподобный упомянул ее, она обернулась и помахала рукой. Я уставилась в пол. Мне почему-то захотелось остаться незамеченной.