Утро. Не могу растопить камин. Поленья влажные после мокрого вечера. Я отчаялась и оделась. Натянула платье и коричневый шерстяной джемпер. Потом передумала надевать джемпер и сняла. В комнате стоял собачий холод, и мои соски набухли как точечки. Надела другое платье из толстого бархата. Встала перед зеркалом. Пощипала себя за щеки. Снова натянула джемпер.

Отец наблюдал за мной. Сказал, что я стала странно себя вести после появления англичан, как кошка перед бурей. «Ты забыла разжечь огонь», – сказал он. Я наступила на полено, чтобы показать, как оно размягчилось, и он ничего не ответил.

Я вышла наружу и ходила между домом и церковью. Я пыталась найти какой-нибудь намек на англичан; может, они обронили что-то на ходу, может, они мелькнут в высоком окне. Песок был испещрен следами ног от воды до тропинки, в церковь и обратно, они накладывались друг на друга, петляли. Травы на дюнах чахли, высыпая семена в отпечатки ступней.

На ходу я глазела на вмятины, задаваясь вопросом, какие из них оставили они.

Я подумывала, не перехватить ли преподобного Джонса, когда он будет возвращаться от лодок, но тогда вокруг будет слишком много народу, в том числе отец. Я прошла мимо Кэрис – жены одного из папиных друзей. Она поприветствовала меня, я помахала ей в ответ. Она остановилась и сказала: «Англичане. Они ведь не за тобой пожаловали, знаешь ли». Должно быть, отец ей проговорился. Я заржала как лошадь и поспешно засеменила прочь.