Утром я пошла прямиком в гавань, задолго до того часа, когда, по словам Эдварда, они собирались отплывать. Я дожидалась у огня, когда же Джоана вернет мне вышивки. Я уколола себя иглой, чтобы не проспать. Мне хотелось ее увидеть. Она так и не пришла.

Утро выдалось холодное, и я шагала быстро. Небо по краям почернело. Я надела свои церковные туфли из жесткой кожи, которые были мне слишком велики и блестели даже в сумерках.

Я ожидала увидеть толпу желающих поглазеть на отплытие англичан, но на пляже было пусто. Дальше по берегу отец вместе с другими рыбаками загружал свою лодку, чтобы распродать последний улов сезона на большой земле. Весельные лодки, привязанные друг к другу веревкой, выглядели одинаково: потемневшая древесина, бесцветные металлические детали.

Преподобный Джонс стоял у среза воды, нехотя теребя Библию в черном переплете. Я быстро зашагала к нему, прикрывая ладонью глаза от песка, поднятого ветром. Я окликнула его. Не видал ли он Эдварда и Джоану? Похоже, он удивился, встретив меня.

– Они отплывают на поздней лодке? – спросила, запыхавшись. – Где все?

– На поздней? – спросил он. – Они отплыли перед самым рассветом. На случай, если погода испортится.

Он показал на море. Оно показалось мне спокойным. Его окликнули рыбаки. Он кашлянул и направился к ним. Я следом. У меня дрожали руки, поэтому я сунула их в карманы пальто.

– Они оставили что-нибудь для меня? – мой голос словно доносился издалека.

– Они ничего мне не говорили.

– У них остались мои вышивки. Джоана должна была их вернуть.

Он остановился, призадумался, теребя манжет своей куртки. Я заметила, что он протерт.

– В их комнате остались какие-то бумаги. Может, там что-то найдется.

Я ожидала увидеть сострадание на его лице, но тщетно. Он продолжал идти, потом вдруг остановился и обернулся.

– У них есть твоя фотография, – сказал он. – Я видел ее в темной комнате.

Снимок, сделанный в первый день. Серебристая бумага, пришпиленная к шпагату, на которой медленно вырисовывается мое лицо.

~

Я стояла на краю пляжа, где ветер растрепал мне волосы, отхлестав по губам и скрыв лицо. Вот и зима настала, мужчины надели по две куртки, одну поверх другой, и резиновые сапоги. Когда они не вязали узлы, то дышали на пальцы и потирали руки. Встав цепочкой, они грузили ящики и ведра с рыбой на лодки.

Издалека казалось, будто они движутся как единое тело, каждый в той же темной одежде.

Отец запрыгнул в лодку вместе с Даем, и Дай принялся нагибаться и разгибаться, вычерпывая большим ведром воду из лодки. Сын Дая, Джейкоб, сидел в лодке на берегу, наблюдая за его работой.

Отец заметил меня и помахал рукой. Его шляпу сдуло ветром в воду, и она поплыла, как тюленья голова. Лодки медленно вышли из гавани, и за ними бурлили белые волны, словно кружевная вуаль, стелющаяся к моим ногам.

В их комнате было темно, занавески задернуты. Сквозь них падал единственный луч света, высвечивая пылинки, плавающие вокруг меня. Стояли две отдельные кровати, застеленные шерстяными одеялами с темным шотландским узором. Комната пропахла, как и любое помещение на острове, сеном, сыростью, живностью.

Я начала с секретера у окна, заглядывая в каждый ящик. Обшарила гардеробы, сундук, тумбочку между кроватей. Опять прошлась по ящикам, вытаскивая их полностью, переворачивая вверх дном. Гардеробные дверцы распахнулись настежь, обнажив пустоту. Под кроватями стояла только стопка книг преподобного, темное распятие, снятое со стены.

В моих пальцах засело отчаяние. Я поискала снова, разбросав ящики, разворотив постели. Я выбилась из сил. Бумаги, о которых говорил преподобный Джонс, лежали на тумбочке у кровати. Как только я их подняла, на пол упала знакомая красная нить, растрепанная на конце. В ушах зазвенело. Я поняла, что мои вышивки пропали.

Я уселась на пол, прижав спину к матрасу. Покрутила нить между пальцев, пытаясь успокоить свое дыхание. На глаза попались бумаги, испещренные черновиками и картинками. Я пролистала их – рисунки надгробий, холмов, даже белого угря из западной пещеры. Я увидела свое имя, и оно показалось мне выдуманным. Манод Ллан. 30-01-1920. Я увидела рыбаков – бороды, шляпы, лица. Фигурки бегающих детей, согбенных собирательниц сердцевидок, починяющих сети. Размытые овцы по пути на рыбный рынок.

На одной странице я увидела рисунок кроншнепа, вышагивающего по мелководью приливного озерца. Слова «шторм» и «смерть», аккуратно выведенные рукой Джоаны. Я листала страницы, понимая, что никаких фотографий нет. Это означало, что они прихватили с собой и мой снимок, сделанный Джоаной в первый день. Я перевернула страницу и обнаружила листок с длинными записями. Почерк Эдварда.

Тесное соприкосновение с природой приносит счастье, мало знакомое горожанам, вкупе с отсутствием интереса к материальным благам.

Я провел вечер с семьей моей помощницы. Отец – рыбак, лет 40, рост 5 футов. Две дочери. Одна – моя помощница, другая – маленький ребенок. Старшей 18 лет, не замужем, зрелая, хоть и неопытная. Возможно, выйдет за местного. Ребенок пузатый от диеты – хлеба и рыбы; зубы раскрошились до точек. О матери ничего не известно.

Снизу клякса, напоминающая китовый хвост.