Приготовления к Мари Луид начались с конца ноября. Были забиты гуси и куры и заморожены в ледниках. В сарае за церковью были извлечены из сундука три лошадиных черепа, где они хранились весь год. Мужчины стряхнули с них паутину и мелких насекомых.
Три лошадиных черепа были разных размеров. Отец помнил, когда пала третья лошадь, но никто на острове не помнил двух других. Третья лошадь принадлежала фермеру, умершему когда отцу было столько, сколько мне сейчас. Его жена каждый день носила черное, красное и белое с высокой традиционной шляпой, рассказывал отец. Он говорил, что сердце лошади не перенесло кончины хозяина, но ходили слухи, что лошадь была убита старшим сыном фермера, чтобы ее не реквизировали на Великую войну.
Лошадиные черепа снесли на пляж и помыли в море. Жены и дети мужчин, которые несли черепа, украсили их, сшили многие ярды яркой материи, которой полагалось тянуться сзади словно гриве, и раскрашивали колокольчики для глазниц.
Иногда, если не могли найти колокольчик, использовали яйца.
Я не знала, кто решил убрать с берега китовый череп. В один прекрасный день он оказался за церковью, рядом с хранилищем лошадиных черепов, словно кит возник из-под земли, а его тулово еще плавало.
Когда я проснулась, моя комната была залита странным свечением. Я подошла к окну и увидела, что все подернуто тонким серебряным слоем инея. Зима всегда подступала украдкой, а потом – внезапно. Наши простыни и одежда стали холодными и влажными, словно принадлежали улиткам.
Я нашла платье из малинового бархата, о котором говорила Лия в церкви, натянула поверх ночнушки, и мне пришлось прогнуться, чтобы поднять «молнию» на спине. Я увидела свое отражение в оконном стекле, сгорбившееся, сливающееся с травой. Когда я застегнула «молнию» и начала ее поднимать, зацепилась ночнушка. Я потянула и услышала, как она порвалась. Я осторожно сняла платье и положила на стул. На нем красовалось таинственное бурое пятно величиной с кулак.
Я услышала стук в окно. Перед домом стоял Эдвард, элегантно облаченный в серый твидовый костюм. При свете его очки горели оранжевым огнем. Это меня потрясло, и я положила руки на ночнушку, чтобы прикрыть груди. Я знаком показала ему подойти к входной двери, но он покачал головой.
Я попыталась открыть окно, но тщетно. Должно быть, раму заклинило от холода. Я подергала за петли, пытаясь их расслабить, и тут заметила Эдварда, смотрящего на меня снаружи, и почувствовала себя неловко.
– Можно тебя попросить перевести для меня одно последнее слово? Прежде чем я уеду? – спросил он сквозь стекло. Его голос звучал странно, высокопарно.
Он прижал лист бумаги с надписью посередине к стеклу.
– Это – раковина-сердцевидка, – сказала я, – причем весенняя, молодая. Моложе двух лет. Некоторые их не берут во время сбора, чтобы они могли размножиться на следующий год.
Я дрожала.
– Понятно, – сказал Эдвард.
– Что значит «прежде чем я уеду»?
– А Джоана тебе не сказала? Мы хотим попасть домой до Рождества. Через два дня.
– Вы не останетесь на Мари Луид?
– Мы посмотрим на Мари Луид в деревнях на большой земле. Близ Абергеле будет большой парад.
Он рассеянно положил руку на стекло, пальцы растопырились. Я сделала то же самое, и он убрал руку со стекла.
– Я пришлю тебе экземпляр книги, – сказал Эдвард.
– Я думала, что поеду с вами, – ответила я.
– Что-что? – Эдвард приложил ладонь рожком к уху, которое раскраснелось от мороза.
На подоконнике были пчелы, одни сморщенные и иссохшие, другие ползали вдоль щели между окном и рамой, сонные от холода. Серый мотылек пролетел и тихо стукнулся об оконное стекло.
Мне показалось, сердце екнуло в груди. Я облизнула губы, касаясь языком острых кончиков зубов.
– Я думала, что поеду с вами, – повторила я.
Эдвард неловко засмеялся. От его дыхания стекло запотело почти идеальным кругом.
– Ты можешь приехать когда захочешь, – сказал он.
– Я имею в виду с вами, когда ты и Джоана уедете.
– Ничто тебе не мешает.
– Так я могу поехать с вами?
Преподобный резко засунул руки в карманы пиджака. Его глаза забегали по моему лицу, не заглядывая в глаза.
– Думаю, лодка маловата. С нами все снаряжение, бумаги. Лучше было бы… тебе было бы удобнее, если.
Он отвернулся, словно на чей-то зов. Он залился краской, то ли от холода, то ли от смущения. Мне показалось, что я грежу. Горло горело. Он вздохнул.
– Манод. Если я ввел тебя в заблуждение… Иногда я… увлекаюсь. Я не хотел…
Я быстро подошла к двери и распахнула рывком, но, когда вышла, моя ярость превратилась в нечто другое, угасла. Что толку закатывать сцену? Джоана подумает, что я дикарка. Или, чего доброго, они вставят это в книгу. Я слышала, как Илис лает за домом, и почуяла торфяной пожар. Я слушала, как перекатывается море, поднимаются и опускаются течения.
– Ты помнишь твою фотографию, которую сделала Джоана? – спросил Эдвард, направляясь ко мне. Он выглядел так, будто собирался взять мои руки в свои, но те безвольно висели по бокам. Я подумала, до чего же грязным стал его твидовый пиджак за эти месяцы на острове.
– Я думал, тебе будет интересно знать, что мы собираемся включить фото с твоим именем в книгу. В знак благодарности за твою работу с нами.
Я представила свое фото в книге – белое платье и бумажные завитушки, как на кукле. Рядом на фото – Джон, утопая в море, хватает рыбу. Я ощутила на себе взгляд Эдварда, ожидающего моего ответа. Я оглянулась на окно, интерьер, искривленный толстым стеклом. Выцветший квадрат на стене, где некогда висела рама.
– Где мои вышивки?
– Твои вышивки?
– Где они? Могу я получить их обратно?
– Ах да, у Джоаны. Наверное, она забыла их вернуть.
Я услышала, как Дэвид гонит коз в укрытие, как они блеют, сгрудившись под холмом.
– Она принесет их тебе перед отъездом, – сказал Эдвард. – Я уверен, что она собиралась тебе сказать.
Я открыла было рот, чтобы заговорить, но Эдвард поспешно ретировался со двора и зашагал по тропинке.
– Мы отплываем в восемь, – прокричал он через плечо. – День обещает быть погожим.
Он сказал еще что-то, но его слова заглушил ветер.
Я вошла в дом и захлопнула дверь.