•

Тем вечером в Лондоне мы с Эдом встретились чуть раньше девяти. Я провела день, гуляя по Найтсбриджу, потом прошлась через Гайд-парк к Грин-парку и оттуда – в Мейфэр. Прогулка помогла мне привести мысли в порядок. Я собиралась заглянуть в универмаг «Фенвик» на Бонд-стрит. Обожала делать покупки именно там. Но оказалось, что он закрылся. Как ни крути, а Лондон без «Фенвика» – совсем не Лондон.

Ресторан находился недалеко от Беркли-сквер, за глянцевой зеленой дверью, перед которой лежал коврик с надписью «Benvenuti a tutti. Добро пожаловать всем». За дверью – элегантный бар с приглушенным светом, пышные шторы и кресла, обтянутые бархатом темно-бордового цвета. К этому часу почти все посетители уже разошлись, оставалось всего два-три занятых столика, официантки убирали посуду и снимали скатерти. Эд выбрал столик подальше от шумной кухни, облицованной желтой плиткой.

То ли он пришел рано, то ли я немного опоздала, но на столе уже стояли всевозможные закуски: брускетта с помидорами, жареная полента с сыром, буррата, фокачча, карпаччо… Еды для двоих было слишком много, но Эд всегда ел именно так – брал по чуть-чуть от всего, растягивая удовольствие на два часа.

Я пошла в уборную помыть руки. После прогулки я чувствовала себя бодро, но мне было зябко. Надо было надеть пальто потеплее. Когда я вернулась за стол, меня уже ждала дымящаяся тарелка минестроне.

– Знаю, что ты любишь горячее, козочка, – сказал Эд, – поэтому заказал тебе суп.

О тех, кто ему нравился, Эд помнил все: их дни рождения, любимые блюда, излюбленные места для путешествий, даже клички домашних животных… Не то что Макс, который принципиально не хотел знать о людях ничего личного. Я села и положила на колени белую салфетку. Мы ели молча. Молчание и вкусный овощной суп – вот чего мне сейчас не хватало.

Я спросила, что он делал в моей стране.

– Осматривал пару локаций. – Эд оперся локтями о стол и сцепил пальцы. – Идиоты из Голливуда не дают мне покоя. Новое поколение меня не жалует. Похоже, чужая слава их раздражает.

Несомненно, дело было в его новом фильме.

Я читала, что страховые компании не хотят с ним работать из-за слишком высоких рисков, связанных с его возрастом. Эд не сдавался и обвинял их в дискриминации. Но хуже всего то, что Голливуд, похоже, отправил его в отставку. Эду приходилось сотрудничать с европейскими продюсерами в надежде снять свой последний шедевр и удалиться в закат. Однако труднее всего было найти хороший сценарий.

– Они суют мне одно барахло. А я – никто, если мне не напишут приличные реплики, – сказал он, положив подбородок на сложенные руки. – Чем круче технологии, тем беднее воображение. Скоро сценарии станут такими тупыми, что мы вернемся к немому кино.

Официант принес еще одну тарелку – на этот раз с нежными ньокки. На столе почти не осталось места для новых блюд. Эд велел официанту убрать свечи. Он снял блестящие запонки в форме Тау-креста, положил их во внутренний карман пиджака и закатал рукава рубашки. Кожа на его руках была морщинистой, бледной, в пигментных пятнах. Он снова махнул официанту, попросив винную карту.

– Что с тобой, козочка? – спросил он, пристально глядя на меня. – Ты никогда не была такой тихой. И уж точно не боялась летать.

Когда официант принес винную карту, Эд передумал и заказал холодное итальянское пиво. Краем глаза я заметила, что пара за соседним столом перед своим уходом узнала Эда.

Из жалости к ним я надеялась, что они не подойдут. Потому что, если попросить у Эда автограф, можно услышать только одно:

– Вы меня с кем-то путаете. Богарт, Гейбл, Оливье, Уэллс… Вот они были кинозвездами. А я просто чувак, который ужинает.

Эд отвлекся от еды.

– Первый раз, когда я тебя увидел, родители тебя потеряли. Помнишь?

Я не помнила. Он взял оливковое масло, полил им брускетту и разломил вилкой хрустящий хлеб.

– Ты погналась за щенком и убежала с пляжа, – усмехнулся Эд. – Нас там было сколько? Человек десять? Плюс съемочная группа… и никто не заметил, что ты пропала. Ты залезла на скалы, добралась до самой вершины. Сколько тебе тогда было? Три-четыре года, наверное?

Видимо, это случилось тем летом, когда мы проводили каникулы на острове в Хорватии.

– Ты была в кирпично-красных сабо на деревянной подошве, прыгала в них с камня на камень, как лягушка по гальке. К закату пришлось вызывать профессиональных альпинистов, чтобы снять тебя со скалы.

Видимо, я погналась за дедушкой Балисто. Макс получил его в подарок от баварской полиции в Мюнхене во время одной из поездок.

– Вот почему я стал звать тебя козочкой.

Я не помнила ни того лета, ни скал, но у Эда, несмотря на возраст, память была безупречная.

Он часто бывал в Саличе. Появлялся без предупреждения, обычно после завершения съемок фильма или вместо того, чтобы идти на премьеру. Он гостил у Макса, нередко задерживался на несколько дней: рыбачил на реке, спал в гамаке между вишнями или, по его же словам, «визуализировал следующий фильм».

После уговоров Макс разрешил ему построить уличный очаг с грилем, используя старую технику сухой кладки, которой он научился на одном далматинском острове. Это требовало терпения и особого склада ума, будто собираешь трехмерную головоломку. Конечно, нужны были подходящие камни. Как по волшебству, их доставили уже через неделю.

Когда гриль был готов, Эд начал экспериментировать с древесиной и углем, потому что пребывал в уверенности, что только с правильным топливом можно идеально пожарить мясо. Он перепробовал все: газеты, упаковки от яиц, щепу, ветки и даже керосин. Добавлял разные травы, сухие растения, фруктовую кожуру. Обычно его эксперименты сопровождались удушливым дымом и отвратительным запахом, который сводил Пальмиру с ума, потому что проникал в дом, пропитывая подушки и шторы.

– Огонь – он и есть огонь! – кричала она. – Главное – приправить мясо. Los ingleses con sus ideas estúpidas. Ох уж эти англичане со своими дурацкими идеями.

Эд попытался ее задобрить, подарив роскошный винтажный шелковый платок с изображением испанских танцовщиц фламенко, который когда-то принадлежал Аве Гарднер. Но Пальмира была неподкупной. Она заворачивала в платок репчатый лук.