В тот день, когда я на уроке распределил вас по группам для занятий по борьбе, в твоих глазах, Лю Чжаоху, вспыхнул крошечный огонек. Но он так быстро исчез, что я даже усомнился – не привиделось ли. Мне всегда казалось, что ты из тех, у кого в характере таится искра; за пару дней до этого, когда ты целился на стрельбище из кольта, я заметил, как в уголках твоих плотно сжатых губ, в складках между бровями проглянуло что-то огненное. Правда, обычно ты заворачивался с головы до пят в непроницаемую фольгу, не давая эмоциям выйти наружу. Я не знал наверняка, что тебя гложет, но был уверен, что отчасти в твоем состоянии виноват ваш командир отряда.

На группы я делил простецки, примитивно, и захочешь – не придерешься: по двум соседним партам. Таким образом, вы с командиром оказались в одной группе. Четыре человека, сидевшие по двое, должны были сменять друг друга в парных тренировках, то есть 33,333333 % времени тебе предстояло бороться с командиром отряда. Математику ты знал хорошо, поэтому я оставил после запятой шесть цифр. О том, что в таком безупречном делении крылась малая толика личных интересов, не ведал никто, кроме Бога да нас с тобой.

Мой слуга Буйвол все уши прожужжал мне о ловушках, которые расставлял тебе командир отряда. Сам Буйвол ничего этого не видел, все истории добирались до него окольными путями. Кратчайший из них вел к 520, тому, кого вы звали Сопливчиком. Я готов был ручаться, что словесный понос и мозговой запор этого олуха, который не мог совладать ни со своим носом, ни со своим языком, рано или поздно навлекут на него большую беду.

Сопливчик вырос в той же деревне, что и ваш повар, они были земляками в полном смысле этого слова. Повар частенько припасал для юного земляка остатки еды – полчашки жидкой каши, горстку ломтиков редьки, чтобы заполнить вечно голодный, урчащий желудок. Взамен Сопливчик посвящал его тайком в житейские дела вашего отряда. Разумеется, он каждый раз требовал от повара держать язык за зубами – строго говоря, все, что происходило в тренировочном лагере, считалось военной тайной. Но повар слушал и в конечном итоге пересказывал новости жене, а жена его работала кухаркой и прачкой в церкви пастора Билли. Трудно хранить секреты от того, с кем лежишь под одним одеялом. Супругам и присниться не могло, что их ночные шушуканья однажды просочатся вовне и развернут чьи-то жизни в новые русла.

Ну а мой Буйвол был посыльным между американскими инструкторами и пастором Билли. Он по несколько раз на дню бегал от нашего общежития к церкви и обратно.

Вот видишь, какими извилистыми тропами доходили до меня слухи. С каждой новой парой ушей и каждым новым языком события расцветали красками, обрастали сором, искажались и деформировались. Ухо Буйвола было не чем иным, как широко раскрытым мешком, куда с утра до вечера сыпались без разбору сплетни, и далеко не все, что он болтал, я принимал за чистую монету. Но когда тебя наказали на уроке по пластичной взрывчатке, я заподозрил, что в этих сплетнях есть доля правды.

Ты с самого начала, с первого дня в лагере, производил впечатление аккуратного, опрятного бойца, у которого и кокарда, и пряжка ремня всегда строго по центру. Обучая тебя прицелу и стрельбе, я заметил, что ты ровно подстригал и держал в чистоте ногти. Извини, я техник по вооружению, у меня почти болезненное пристрастие к цифрам и деталям. Отсюда вывод: тогдашний инцидент с воротничком был, вероятно, единичной оплошностью. Да, я понимал, что в отряде, который славился строжайшей дисциплиной, даже такая мелочь служила поводом к наказанию. Недоумение вызывал способ этого наказания.

Ты мог прибрать после уроков аудиторию, подменить ночью часового на посту, в конце концов, тебя могли лишить воскресного свободного времени. Так нет же, он, твой командир, захотел публично тебя унизить. Это как если бы ребенок совершил пустячный проступок, за который достаточно шлепнуть по попе или по руке, а мама с папой отхлестали бы его по щекам. Я знал, что в вашей стране репутация важна порой не меньше жизни. Это невольно наводило на мысль, что выбор столь постыдного наказания был не случаен – тут явно было замешано что-то личное.

В тот день я и правда думал за тебя заступиться, но потом все-таки сдержался: мне запрещалось вмешиваться. Ты вынужден был подчиняться своему командиру, а я точно так же вынужден был подчиняться своему начальству. Моим начальством был Майлз, глава группы ВМС США в Китае, его правила были тяжелыми кандалами, в которых я не мог протянуть тебе руку помощи.

И даже если бы я помог тебе тогда, я не сумел бы помочь в следующий раз. А сколько таких разов было еще впереди?

Ты мог рассчитывать только на себя. Ты должен был спасти себя сам.

Верно, ты кое-что доказал на прошлых стрельбах. Ты доказал, что умеешь обращаться с оружием. Но оружие – всего лишь внешний инструмент, а результаты стрельб – просто циферки на бумажке, то, что ты чего-то стоишь сам по себе, без инструментов, они доказать не способны. Только голыми руками ты мог окончательно побороть командира отряда.

И я придумал, как дать тебе фору.

Нельзя сказать, что я был чересчур пристрастен. На общих занятиях все оттачивали те же самые приемы, которым я учил тебя индивидуально, разница состояла лишь в том, что на уроках я не выделял их среди множества других комбинаций и техник, а вне уроков делал на этих приемах особый упор и адаптировал их под тебя.

Честно говоря, то, что я, иностранец, преподавал единоборства в стране боевых искусств и мастеров ушу, было несколько абсурдно (выражаясь на китайский лад, я “размахивал топором у ворот Лу Баня”[30]). Изначально, планируя наш курс, мы пытались наложить на восточные единоборства кое-какие техники из западного бокса, что позволило бы запутать японцев – похожих на вас и телосложением, и традициями рукопашного боя – и помешать им драться так, как они привыкли. Вы были не солдатами регулярной армии, а лишь партизанами со спецоружием и спецнавыками, вас не готовили в наступление, вы нужны были для того, чтобы устраивать внезапные диверсии на оккупированных территориях, мешать снабжению противника и разрывать его логистические цепочки. Единоборства пригодились бы, окажись вы вдруг в ближнем бою – не для нападения, а для самозащиты и отхода.

А вот на наших с тобой частных тренировках я как ни в чем не бывало сделал акцент на атакующих элементах. В сущности, ты не так уж и ошибся, назвав меня потом серым кардиналом и режиссером той нашумевшей схватки.

Я не раз наблюдал, как ты в обеденный перерыв спешишь тайком в лес и отрабатываешь на стволе дерева локтевые и коленные удары. Локти с коленями ты обматывал плотной тканью, видно было, что ты и впрямь подходишь к делу серьезно. Еще я замечал, что ты не сводишь с дупла глаз, таких жгучих, что из дерева чуть дым не валил, – я знал, что ты развиваешь силу взгляда. Ты был умен, но и людей умнее тебя в мире было хоть отбавляй, порой ум и становится для человека главным препятствием на пути. К счастью, еще ты обладал усердием и упорством. Усердие обрубает уму крылья, и ум крепко встает ногами на землю, упорство стачивает его углы, и ум перестает искать себе лазейки. Твоя “умность” не имела острых краев, благодаря чему ты мог глубже других проникать в суть вещей.

Твои ум, усердие и упорство несколько меня обнадеживали, впрочем, надежды во мне было примерно столько же, сколько и тревоги. У вас с командиром отряда были совершенно разные весовые категории. Если бы вас поместили на чаши весов, мне пришлось бы подложить в твою чашу камней, чтобы вы сравнялись по тяжести. Если бы вас анатомировали, обнаружилось бы, наверно, что его голосовые связки вдвое толще твоих, поэтому твой вопль звучал для него как шепот, а его крик казался тебе ревом цунами и раскатами грома.

То, как ты поначалу себя проявлял, лишь усиливало мою тревогу.

На занятиях по борьбе тебе почти никогда не удавалось победить соперника в спарринге. Под “соперником” я подразумеваю не только командира отряда, но и любого из двух других курсантов. Конечно, прежде чем проиграть, ты упорно сопротивлялся. Но каким бы увлекательным и затейливым ни был процесс, он неизбежно вел к одному и тому же финалу. Ты так часто терпел поражение, что скоро мне надоело наблюдать за процессом: ты только вставал в спарринг, а я уже знал, чем он закончится, никакой тебе интриги.

Два других твоих соперника, поборов тебя, сразу останавливались, но командир отряда был не таков. Он словно перепутал петушиные бои с корридой, мало того, каждое твое падение было только началом его долгого триумфа. Ему непременно нужно было довести этот триумф до предела, уничтожить тебя презрительным взглядом и лишь затем отпустить. Однажды ты упал, а он пнул тебя ногой. Пинок был таким резким, что ты прикусил губу, и она распухла, как черная виноградина. На другой раз он припер тебя в угол, и когда ты уже перестал отбиваться, он врезал тебе в лицо. Кровь из носа лила так сильно, что можно было выжимать полотенце.

Я был ужасно разочарован. Если ты не мог выиграть ни в одном спарринге, как мне было надеяться, что ты победишь в главной схватке? Разве можно построить надежную крепость, если все кирпичи в трещинах? Я засомневался в своем чутье. Неужели ум и проницательность, которые ты мне демонстрировал, годились лишь на то, чтобы драться со стволами и дуплами? Мне даже в голову не приходило, что эти, казалось бы, мучительные поражения – всего-навсего “гонги и барабаны”, которыми ты открывал свое представление, чтобы оглушить и одурачить публику. Ты превратил себя в барабан, а барабанные палочки сунул в руки соперника – пусть колотит хоть до посинения. От такого грохота у зрителей голова пошла кругом, и все решили, что представление уже в самом разгаре. Каждый твой проигрыш был помостом, на который ты водружал командира отряда, и этот помост рос и рос ввысь, так что к тому времени, когда пролог сменился основным действием, командир отряда уже стоял в облаках и не мог вернуться обратно на землю.

За отработкой всех техник последовал итоговый экзамен, занавес поднялся, шоу началось. Каждый курсант должен был участвовать в двух поединках в вольном стиле. Пустырь в тот день был занят, другой отряд тренировал на нем стрельбу по мишеням, поэтому мы перенесли экзамен на площадку перед вашим общежитием. Площадка была небольшой, зрители окружили ее в три ряда. Первый ряд сидел на земле, второй ряд сидел на корточках, третий ряд стоял. Несколько коротышек попросту забрались на дерево. Лето шло на убыль, но полуденное солнце было еще жарким, от песка поднимался, чуть подрагивая, тонкий, словно крыло цикады, горячий воздух. Это было возбуждение того рода, что испытывают лишь перед рукопашной, возбуждение, которое не заменить ни одним оружием.

Я хотел было заново распределить вас по группам, произвольно назначить соперников – боялся, что тебе придется худо. Но передумал: я тебе не папа и не мама, не телохранитель и уж тем более не нянька, чтобы вечно тебя опекать, ты солдат, тебя ждут поле боя и непредвиденные опасности, которые ты будешь преодолевать в одиночку. Там я не смогу выбирать тебе противников.

Подошла твоя очередь, и мое сердце сжалось. Ты сбросил верхнюю одежду, и я впервые увидел тебя с голым торсом. Плечи, предплечья, запястья, спина были обклеены пластырями, под обнаженной кожей выпирали кости.

Но странно: едва ты ступил на площадку, это исхудалое тело вспороло воздух, как лезвие, из прорехи брызнул сок, и обстановка тотчас изменилась. Не знаю, как объяснить этот феномен, лишь десятки лет спустя для него найдется имя – “аура”. В тот день твоя аура исходила, конечно, не из мускулов, их у тебя почти не было. Не из костей и совершенно точно не из пластырей.

В тот день тебя преобразил твой взгляд.

Такой взгляд бывает у волчицы, которая обнаружила, что ее волчонка украли люди. В глазах загорелся тускло-синий свет. Этот свет напоминал огонь, но он не был горячим, все, на что он падал, мгновенно превращалось в лед. Те, кто встречал твой взгляд, невольно вздрагивали от холода.

Ты вышел, и ледяной свет так и впился в глаза командира отряда. Командир остолбенел, а ты, не давая ему опомниться, пользуясь тем, что взгляд расчистил тебе путь, немедленно нанес удар. Ты значительно опустил центр тяжести, полуприсел, чтобы бо́льшая часть твоего тела оказалась ниже рук командира. Радиус твоих движений был мал, ты весь сгруппировался и стал похож на полусмотанный клубок. И вдруг из этого ничуть, казалось бы, не опасного клубка вылетел нож – то был твой локоть. Он как секач вонзился в командиров бок. Командир, совсем не ожидавший, что ты атакуешь под таким углом, покачнулся. Будучи, однако, здоровяком, а не тощим цыпленком, он в ответ тут же схватил тебя за туловище. Если бы ты не снял форму, вы бы, возможно, еще поборолись. Но твое тело было скользким, как вьюн. Командир комично и бессмысленно замахал руками, не удержал равновесия и шлепнулся на землю.

Толпа загудела. Все случилось так быстро, что почти никто не успел разглядеть, какой ты использовал прием.

Командир отряда вскочил и гневно потряс в мою сторону кулаком. Переводчик объяснил, что командир заявляет протест: ты дрался не так, как учили на уроках. Я пожал плечами:

– Извините, японцы тоже не будут драться по нашим правилам.

Ему ничего не оставалось, кроме как усмирить свою злость и приготовиться к новому раунду.

На сей раз командир заново оценил тебя как соперника. Он, как и я, начал догадываться, что ты все это время хитрил. Стоя в нескольких шагах от него, я практически видел, как он дыханием распределяет свою силу, как на его висках вздуваются червяки, как они ползут по шее, по груди и наконец замирают на бедрах и коленях. Широко расставленные ноги упирались в песок, словно основание железной башни. Ты уже охладил его пыл, в этом раунде он сразу подсознательно принял оборонительную позу. Ты прыгал вокруг него, точно блоха, ища, куда бы укусить, но он закрыл наглухо все свои поры, сжался так, что не осталось ни единой щелочки.

Вы долго кружили, ты – непрерывно нападая, он – непрерывно отражая твои атаки, и казалось, что ни у одного нет преимущества перед другим. Ситуация в общем-то складывалась не в твою пользу, ты изрядно уступал командиру и в мощи, и в выносливости, он лишь ждал, пока ты выбьешься из сил, чтобы самому нанести удар. Я начинал за тебя беспокоиться. Твоя реакция явно замедлилась, движения утратили былую четкость, и я боялся, что ты вот-вот угодишь в его ловушку.

Но мы снова ошиблись. Ты просто пустил в ход новую дымовую шашку, с помощью медленных, не требующих особых усилий маневров ты копил силы для последнего, решающего броска. Ты вдруг оторвался ногами от земли и как обезьяна вскочил на спину командира. Он совершил тактический промах – занял глухую оборону, чересчур напряг мышцы, а в этом застывшем положении невозможно быстро повернуться. Ты давно это подметил, все твои маневры были обманкой, ты взвинчивал его, закручивал пружину потуже.

Он попался на твою удочку, не успел вовремя развернуться, а ты обхватил его сзади и резко, точно молотком, саданул его в подколенную ямку. Основание железной башни дрогнуло, командир зашатался. Хотя он не упал, его центр тяжести был уже смещен. Не давая ему перевести дух, ты яростно шибанул его кулаком в правое плечо. Твой кулак словно расколол перезрелый арбуз – раздался глухой звук, и командир окончательно потерял равновесие. Он падал на правый бок, и в ту секунду, когда он коснулся земли, я услышал вскрик, после чего все его тело кулем рухнуло на песок.

Ты приблизился к нему, но, вопреки моим ожиданиям, не для того чтобы его поднять. Ты сел ему на спину и тыльной стороной ладони утер потный лоб. Затем обронил:

– Форму. Обувь.

Кто-то мигом снял с дерева твою одежду и соломенные сандалии, бросил тебе. Ты надел свою застиранную серую униформу, застегнул одну за другой пуговицы. Взял в руки сандалии, вытряхнул из них пыль, обулся, встал и медленно зашагал прочь.

Перед тобой молча расступались зрители. Каждый, кто оказывался рядом, крепко хлопал тебя по плечу.

Когда ты проходил мимо меня, на твоем лице что-то блеснуло. Только потом я осознал, что это блестели зубы – белые зубы сверкали в широкой щели между губами. Я впервые видел, чтобы ты так улыбался, в эту минуту в тебе было что-то незнакомое.

Спустя некоторое время командир отряда поднялся на ноги. Я понял, почему он так долго не вставал: при падении он вывихнул плечо, правая рука нелепо свисала, как высохшая на солнце люффа. Кто-то подошел к нему, чтобы помочь, но командир его оттолкнул.

– Чего вылупились? Занимайтесь! – рявкнул он.

Его голосовые связки заметно ослабли.