В общей сложности Стелла прожила в Юэху пять или шесть лет, и почти три года из них она провела со мной. То были странные времена – времена, когда больше половины территории на карте мира охватил огонь войны. Война сжимала жизнь до нескольких мгновений, втискивала десятки лет, положенных человеку от рождения до смерти, в узкое пространство между шагом за порог и прощанием навсегда.

За эти годы Стелла сделала то, что в мирное время занимает десятилетия, – она стремительно повзрослела. Ее организм созревал постепенно, согласно законам природы, но ее дух уже не мог ждать, пока тело нагонит его в развитии, дух бросил тело и поспешил вперед своей дорогой. Главным навыком, который она освоила в Юэху, стало умение противостоять позору. До этого она только и знала, что пряталась, ей казалось, если она съежится, скроется, позор ни за что ее не найдет. Но она ошибалась, позор был тенью, и куда бы Стелла ни шла, тень шла за ней, как бы Стелла ни убегала, тень не отставала ни на шаг. Ускользнуть было невозможно.

А потом Стелла научилась оборачиваться. Училась она медленно, а научилась молниеносно: количество в один миг переросло в качество. И однажды Стелла вдруг поняла, что должна встретить свой позор. Она выпрямила спину, развернулась и ринулась напролом – и оказалось, что позор, который вечно следовал за ней по пятам, был лишь пустой оболочкой, сдувшейся, как только ее прокололи.

В этом столкновении позор утратил свою грозную силу, а Стелла из куколки превратилась наконец в бабочку.

“Столкновение” произошло уже после того, как Лю Чжаоху выиграл в поединке. Два громких события, оставивших яркий след в истории тренировочного лагеря, разделяло около десяти дней.

Все началось с разговора за курсантским столом. Дело было воскресным утром, до полудня распорядок предписывал уборку, после полудня курсанты условились вместе прогуляться на рынок. Свободные от уроков, они повеселели, расслабились, беседа разлилась рекой, затронув ряд самых что ни на есть животрепещущих новостей.

Во-первых, на следующей неделе их ждала выпускная церемония. Хотя курсанты провели в Юэху всего несколько месяцев, они прошли такую интенсивную подготовку, что эти месяцы стоили пары лет в обычном военном училище. Они владели лучшим оружием, о котором солдаты регулярной армии не могли и мечтать, они стали спецбойцами, которые даже сидя были на целую голову выше других. О том, кто именно выступит на церемонии с речью, в лагере болтали разное. Кто-то проговорился, что приедет гость родом из Чжэцзяна, командир столь высокого ранга, что его местопребывание будет скрываться вплоть до дня выпуска. Естественно, все тут же начали перебирать про себя имена высших офицеров-чжэцзянцев. Никто не смел назвать их вслух, но внутри каждый трепетал от предвкушения.

Во-вторых, вечером они приступали к выполнению операции, самой крупномасштабной за все время обучения. Под покровом темноты часть отряда отправлялась в городок почти за две сотни ли от Юэху, чтобы подорвать японский склад. Согласно надежным источникам, японцы хранили на складе десятки тонн снаряжения. Список участников операции должны были объявить после ужина, выбранным курсантам предстояло испытать на прочность все, что они усвоили за месяцы в лагере.

А еще через четыре дня в деревню приезжала театральная труппа. В такую глушь, как Юэху, актеры наведывались редко. Эта тема уже давно не сходила у курсантов с языка, причем каждый день выяснялись новые подробности, правдивые или вымышленные, от которых, как от хвороста, все жарче разгорался огонь обсуждения. Подробностью того дня стал репертуар: актеры играли спектакль “Лян Шаньбо и Чжу Интай”[31], в главной роли была звезда труппы, знаменитая Сяо Яньцю. Надо сказать, деревня много лет зазывала к себе артистов, но все впустую. В этом году никто никого не звал, они сами собрались приехать – поговаривали, что так хотела прима. Однажды ее муж отправился в путь, чтобы купить сценические костюмы, и был схвачен японскими солдатами. Они сделали из него носильщика и до того загнали, что он на полдороге умер от кровавой рвоты. Сяо Яньцю возненавидела японцев. Узнав, что в Юэху есть сопротивленческий лагерь, она решила привезти туда театр, поддержать военных.

В тот день разговор, коснувшись Сяо Яньцю, свернул в новое русло. На повороте русло казалось безобидным, лишь позже стало ясно, что оно вело к пропасти.

В тот день курсант, сидевший за одним столом с Лю Чжаоху, заявил, что его родственник, торговец солью из Юйяо, своими глазами видел Сяо Яньцю в чайной, где она подкреплялась после выступления. Большую часть времени театральная труппа находилась именно в Юйяо. Правду курсант говорил или нет, никто не знал, впрочем, это было неважно. Он столь живо и красочно передал слова мифического родича, как будто сам трапезничал напротив Сяо Яньцю. Он уверял, что в жизни она еще прелестнее, чем на сцене, лицо без грима белое, кожа нежная, прозрачная, коснешься легонько пальцем – выступит влага; под правым глазом родинка – худая примета: такие родинки зовут “слезинками”. Вот почему она так рано овдовела.

Сердца курсантов невольно забились чаще. Их души затрепетали еще на “легком касании пальцем”, а уж когда дошло до “слезинки”, в них и вовсе пробудилась безграничная нежность. Сказывались месяцы в горах, в изоляции, – стоило этим молодым крепким парням хотя бы заговорить про женщину, как их голоса прерывались.

Курсант постарше, успевший уже сыграть свадьбу, покачал головой: эх, такая красавица, и каждую ночь одна-одинешенька в холодной постели!..

Все вдруг притихли, словно и они ощутили это одиночество, эту пустоту кровати.

И тут 520, он же Сопливчик, протяжно вздохнул.

– Вот бы с Сяо Яньцю разочек, – завороженно прошептал он, – тогда и умереть не жалко.

Сопливчик был самым юным из них, лишь после его смерти земляк, повар отряда, открыл всем настоящую дату его рождения.

Его слова подействовали точно капля воды, упавшая на сковородку с кипящим маслом. Тишина взорвалась, кто-то крикнул:

– Сопливчик, ты вчера еще титьку сосал! Много ты женщин видел, кроме своей мамки?

– И собачью случку я тоже, по-твоему, не видал? – не сдавался тот. – Можно подумать, есть разница!

Грянул хохот.

– Ишь ты, Сопелька! Спускайте с него штаны, поглядим, пиписька-то выросла?

Злой от обиды Сопливчик, не доев, с пылающим лицом выскочил за порог.

Все, что было сказано в тот день за столом, явилось на свет прямо из штанов, миновав мозг. Никто не подумал, что гормоны – тот же склад со взрывчаткой, парни беззаботно покидали внутрь спички и забыли о своей выходке, и только когда прогремел взрыв, они поняли, что натворили.

Сопливчик вылетел вон, но им этого показалось мало, кто-то рванул следом и заорал в дверях:

– Скорее на ком-нибудь потренируйся, чтобы перед Сяо Яньцю не опозориться!

* * *

Сопливчик выбежал со двора и быстро зашагал к реке. В черепе зажегся десяток керосиновых ламп, кожа на лице стала такой горячей, что грозилась потрескаться. Сопливчику хотелось окунуть голову в воду, потушить огонь. Он не знал, что дьявол уже заарканил его лодыжку и в эту самую минуту тащит его к вратам преисподней.

Спустившись в смятении на берег, Сопливчик зачерпнул пригоршню воды, чтобы вылить на себя сверху, и вдруг замер. Неподалеку от него, на каменной ступени, девушка сидела на корточках и мыла лекарственные травы. Судя по всему, свежесобранные – ее ногти отскребали корни и листья от влажной грязи. Стояла жара, поэтому на девушке была лишь тонкая блузка, она низко склонила голову, открыв взгляду белую шею с нежным, как у персика, пушком.

Сопливчику почудилось, что лампы в черепе разом опрокинулись, керосин вытек, полился вниз по телу, добрался до бедер и внезапно взорвался, разделив плоть на части, так что голова, руки и ноги стали сами по себе.

Голова первой заметила дьявола. Голова сказала ноге: прочь, прочь отсюда, у тебя нет глаз, ты не знаешь, что здесь дьявол. Нога сказала: может, завтра меня пристрелят, к чему мне глаза? Голова сказала: если ты сейчас не уйдешь – быть беде. Нога сказала: пусть, нельзя же вот так умереть, даже этого не изведав.

Сопливчик подскочил к девушке и ухватил ее за талию. Он вдруг почувствовал ее запах – странный запах, приятный, но совершенно незнакомый. Не похожий на запах цветов, или травы, или винной закваски, или риса, по первости слабый, а если вдохнуть поглубже – густой, как дым или жар, и способный, кажется, в одночасье спалить три дома и десять стогов.

Перепугавшись, девушка обернулась и увидела Сопливчика и нашивку на его груди: “Морской дракон 520”.

– Ты ч-чего творишь? – Девушка широко распахнула глаза.

Сопливчик растерялся, он придумал, что будет делать, но не придумал, что будет говорить. Он не ожидал, что в этом деле надо разговаривать.

Девушка отчаянно вырывалась, пытаясь стряхнуть его руку.

– Я… это… я только посмотреть хотел… – бормотал он.

Сопливчик вдруг сам на себя разозлился: наверняка девчонка с первого взгляда поняла, что он несмышленый молокосос.

Теперь не только ноги и руки перестали подчиняться его мозгу, но и горло.

– Че я там не видел? – рявкнул он. – Тоже мне скромница!

Он едва узнал собственный голос, грубый и хриплый, как будто с примесью гравия.

Сопливчик, дрожа, стал расстегивать на девушке блузку. Руки тряслись, ничего не выходило. Он и не думал, что у женщин такие хитрые пуговицы. Чтобы не терять время, он оставил пуговицы в покое и начал попросту рвать ткань.

Не в силах отбиться, девушка прибегла к последнему средству – впилась в руку Сопливчика зубами.

Сопливчик вскрикнул и разжал пальцы. На тыльной стороне его ладони зарозовел, а после заалел цветок сливы.

– Я все… все скажу твоему командиру! – Тяжело дыша, девушка попятилась.

Сопливчик вытер об одежду кровь на руке, подался вперед и подставил подножку. Девушка упала.

– Не скажешь. Постыдишься. Думаешь, я про тебя не слыхал? Можешь сколько угодно притворяться, но я все знаю!

Девушка оцепенела. Ей привиделось, что в небе качается солнце и что земля под ней продавилась, как будто она стала слишком тяжелой. Она оседала все ниже, все глубже, пока не очутилась у земного ядра.

Столько пряталась, подумала она. Столько убегала. Эта призрачная тень все равно ее догнала.

* * *

В тот день я прочел две проповеди и отправился искать Стеллу. Обычно она в это время помогала кухарке с ужином, но в тот раз ее на кухне не оказалось. В ответ на мой вопрос кухарка, указывая, мотнула головой: там она, полдня уже одна сидит.

“Там” – это на заднем дворе.

Я вышел во двор. Стелла сидела на каменной лавке у олеандра, уперев локти в колени и уткнув подбородок в ладонь, и глядела в одну точку. Ее лицо потемнело, на нем застыло странноватое выражение, с которым она напоминала статую. Она словно размышляла о происхождении человечества или сущности мироздания, о чем-то значительном, не терпящем ни малейшей суеты.

Я постоял у нее за спиной, наконец не выдержал, кашлянул.

– Почему ты не была на богослужении? – спросил я.

С первой недели, как Стелла поселилась в Юэху, она не пропускала ни одну службу. Она высиживала их не ради Господа Бога, а чтобы порадовать меня. Я не случайно употребил слово “высиживала” – не знаю, насколько внимательно она слушала мои проповеди.

Стелла повернулась ко мне, но ничего не ответила. Она долго, не отрываясь смотрела на меня, прежде чем заговорить:

– Вот скажите мне, пастор Билли, сколько у человека должно быть щек?

Я недоуменно воззрился на нее, не догадываясь, о чем речь.

Она хмыкнула:

– Забыли? Сами же рассказывали про левую щеку, правую щеку.

Я понял, про что она: “Кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую”, Евангелие от Матфея, то, что мы с ней проходили неделю назад.

– С чего это ты вдруг вспомнила? – удивился я.

Ее губы шевельнулись, как будто она хотела что-то сказать, но передумала.

– Да так, – обронила она.

– Стелла, Иисус Христос ведь не про щеки говорил, это лишь образное…

Она не дослушала, перебила меня:

– Я знаю, это про то, сколько раз можно прощать других.

Она вдруг поднялась, точно ей в голову пришла какая-то мысль, и тяжело зашагала к воротам.

– Два раза, – сказала она. – Правая щека, левая щека. И хватит.

* * *

Когда Стелла вышла со двора, солнце уже клонилось к западу. Дни в сентябре длинные, и облака на горизонте еще не меняли свой цвет, но в крике пролетавших над головой диких гусей все же слышалась осень.

Стелла шла в тот день медленно, спокойно и твердо, один раз она даже сделала передышку, села под деревом и стала наблюдать, как летит в гнездо воробей, неся в клюве толстого червяка для птенцов. Она уже обдумала все, что должна была сказать, и теперь чувствовала твердую почву под ногами. Она говорила себе, что опустилась на самое дно – а ниже дна все равно не упадешь.

Позже я узнал от нее: ей казалось, будто она идет на операцию, которую долго откладывала и которая была все-таки неминуема, и оперировать ей предстояло не кого-то другого, а саму себя. Она представила, что ее рука загноилась и кровь понесла гной по венам, заражая все на своем пути. Стелла наконец осознала, что ей придется выбирать между рукой и жизнью. Она сможет выжить, только если стиснет зубы и отрубит больную конечность.

Как вы понимаете, это аллегория, Евангелие научило Стеллу аллегориям.

Стелла остановилась перед курсантским общежитием. Ворота во двор были плотно закрыты, на ступенях нес караул часовой с винтовкой.

– Мне нужен ваш командир, – заявила Стелла. – Который самый главный.

Часовой изумился. Территория лагеря строго охранялась, на ней редко бывали посторонние. Меня курсанты в основном знали, а вот Стеллу почти никто из них не видел, она всегда избегала этой тропы – не хотела столкнуться с Лю Чжаоху.

– Ты кто? – спросил часовой.

– Скоро узнаешь, – ответила Стелла.

– К командиру сейчас нельзя.

– Почему это?

– Он на совещании. Есть что сказать – скажи мне, я донесу.

Часовой говорил правду, командир созвал совещание, чтобы утвердить последние детали вечерней вылазки.

– Не донесешь – надорвешься.

Стелла с непроницаемым лицом устремилась вперед.

Часовой преградил ей дорогу:

– Командир приказал не пускать сюда кого попало.

Стелла сверкнула глазами.

– Я не кто попало, ты не можешь меня задерживать.

Видя, что часовой непреклонен, Стелла вдруг нагнулась, подобрала с обочины камень и бросила его в ворота.

Дом, который приспособили под общежитие, принадлежал богатому семейству. Ворота были распашные, массивные, из черного дерева; от удара камнем раздался гул, похожий на далекий раскат грома, на створе осталась вмятина.

Часовой опомнился, вскинул винтовку и направил ее на Стеллу.

Стелла замерла на месте. Она предусмотрела любой вариант развития событий, кроме появления винтовки. Винтовка была неожиданностью.

Отступать было поздно, куда бы она ни отступила, пуля все равно бы ее догнала, пуля была быстрее. Стелле пришлось рискнуть.

Она двинулась на часового:

– Давай, стреляй, если не боишься своего командира!

Курсанты в это время ужинали. Услышав шум, несколько человек выбежали разузнать, что происходит, среди них был и Лю Чжаоху.

Лю Чжаоху увидел, что часовой наставил дуло на какую-то девушку, приблизился, разглядел, кто перед ним, и побелел от ужаса.

Боясь, что винтовка выстрелит, он не решился отобрать ее силой. Вместо этого он осторожно подошел и встал прямо напротив часового.

– Н-не стреляй! – выдохнул он.

Он обнаружил, что его губы трясутся, голос надломился.

Часовой окинул его взглядом.

– Знаешь ее?

– Она не шпионка, она моя землячка, – сказал Лю Чжаоху.

Стелла холодно усмехнулась:

– Землячка? И только-то? Начал говорить – так договаривай, не темни.

Лю Чжаоху не ответил на ее колкость, лишь спросил:

– Что случилось?

Стелла оттолкнула его, взбежала по ступеням и без спросу вошла во двор.

– Мне нужен ваш командир.

Курсанты поспешили позвать командира отряда.

Тот велел часовому опустить оружие.

– Что у тебя там такого, что нельзя сказать словами? – спросил он Стеллу. – Обязательно надо камни швырять?

– Его спрашивай, а не меня, – ответила Стелла, указав на часового. – Впустил бы сразу, ничего бы я не швыряла. Дело у меня, но не к тебе. Мне нужен командир.

– Это я и есть, говори уже.

Вокруг постепенно собиралась толпа, заключая Стеллу и командира отряда в кольцо. Обстановка накалялась, голова Стеллы пульсировала от боли. Их целая гурьба, а она сама по себе. С гурьбой ей было не сладить, она могла справиться только с одним человеком.

У нее всюду – спереди, сзади – выросли глаза, она знала, что совсем рядом нервно топчется Лю Чжаоху, ему не терпится услышать, зачем она здесь.

А еще она знала, что у нее за спиной, возле большого чана для воды, сидит на корточках тот, кто напал на нее утром на берегу. Сидит мертвенно-бледный, с ватными ногами.

У себя в душе они уже взвесили ее и вынесли вердикт: не осмелится, постыдится. Но они допустили промах – загнали ее в угол. Там, где предел – десять шагов, они как нарочно сделали одиннадцать. Этот последний шаг и столкнул ее в пропасть. Она сидела на дне и смотрела в небо, и небо снизу казалось совсем иным. Она вдруг различила в кромешной тьме просвет. Стелла поняла: стыд стыдом, а жизнь все-таки важнее.

Она поняла, а они еще не поняли. Они не знали, на какие великие свершения способен тот, кто нашел в себе мужество отбросить стыд.

Стелла смерила командира отряда взглядом.

– Мне нужен главный ваш начальник, ты не главный.

– Кто тебе такое сказал?

Стелла показала пальцем на его нашивку с личным номером:

– Начальников не нумеруют.

Послышался сдавленный смешок. Никто не ожидал, что деревенская девчонка окажется такой глазастой.

Лицо командира отряда напряглось, голос загремел:

– Начальник занят государственными делами! Кончай бузить!

– Ладненько, я мешать не буду, – сказала Стелла, – я тут посижу, подожду, пока он переделает свои государственные дела.

Она прошла немного вперед и устроилась на лестнице. Она догадалась, что совещание наверху, во второй комнате, – войдя во двор, она сразу заметила, что в этой комнате закрыто окно. Никто в такую духоту не задвигает плотно шторы – никто, кроме человека, желающего обсудить нечто чрезвычайно важное.

Едва Стелла уселась на нижнюю ступеньку, курсанты все как один вдруг вскочили, торопливо построились в шеренгу, сдвинули пятки и дружно отдали честь. Стелла обернулась. На лестнице стоял высокий смуглый мужчина. На нем была та же серая форма с серым кепи, что и на других, только без нагрудной нашивки.

Стелла поняла, что это командир.

– Мелкая, а вон какая храбрая, – сказал мужчина. – Неужто пули не боишься?

Хотя слова прозвучали грубовато, взгляд мужчины был по-своему ласков. Стелла поднялась, слегка поклонилась и внезапно ощутила, что глазам сделалось горячо.

Не вздумай. Плакать. Перед этими. Свиньями.

Она крепко закусила губу, но, увы, слезы ее не слушались. Два червяка поползли вниз по щекам, застыли в уголках рта, горячие, жгучие.

– Говори скорее, у меня сегодня и впрямь важное дело. – Командир нащупал в кармане часы, проверил время.

– Да кто же не боится пули? – с трудом выговорила Стелла.

– Тебя кто-то обидел? – спросил командир.

Вся ее заготовленная по дороге речь рассыпалась во время стычки у ворот. Стелла сжала кулаки, остервенело вонзив ногти в ладони, и мало-помалу резкая боль привела ее в чувство, рассыпанная речь слово за словом собралась в памяти.

– Командир, вы одно мне скажите: ваши люди воюют с японцами? – спросила она.

– Не воюй мы с японцами, с чего бы нам мерзнуть и голодать в этой треклятой дыре?

– Если ваши родные, ваши земляки пострадают от рук японцев, как вы поступите?

– Отомстим. – Голос командира стал громче. – Не отомстишь – разве сможешь зваться человеком?

Стелла повернулась и среди множества собравшихся во дворе поискала глазами того, кто был ей нужен. Курсанты стояли стройными рядами – одинаковые формы, одинаковые головные уборы, одинаковые ремни, точно копии, отлитые по единому шаблону.

Но Стелла быстро нашла в этих рядах Сопливчика, даже несмотря на то что он все это время прятался за чужими спинами.

– Раз так, – сказала она, – спросите тогда вашего подчиненного, вот этого 520, какую он выдумал месть.

Сопливчика вытолкнули из шеренги. Опустив голову, он молча разглядывал торчащие из сандалий пальцы ног.

– Сам скажешь или мне за тебя сказать? – крикнула Стелла.

Командир взял Сопливчика за подбородок и приподнял его лицо:

– Все равно никуда не денешься, говори.

Тот залепетал, чуть не плача:

– Я… я ее утром в-вс-стретил, у реки. Она… она сама…

Сопливчик умолк.

Стелла поняла, на что он намекает, и залилась густой краской.

– Тварь! Командир, посмотрите на его руки!

Командир задрал рукава Сопливчика. Его предплечья и кисти испещряли следы от укусов, некоторые из них успели зарубцеваться, другие были еще влажными от подсыхающей крови.

Лицо командира потемнело, на висках вздулись два багровых желвака. Желваки заскользили под кожей, остановились на скулах и запульсировали.

Стало вдруг тихо, пронзительно тихо, лишь слышно было, как Сопливчик втягивает в нос сопли и как скрипят зубы командира.

– Командир отряда! – Командир кричал. – Это твой подчиненный. Оттащи его в овраг за лагерем и расстреляй, и пусть все смотрят! Чтоб другим неповадно было!

Командир отряда сделал шаг вперед, его губы задрожали, как будто он хотел что-то сказать, но начальник прервал его взмахом руки.

– Твой подчиненный так замарался, а ты еще за него просишь? Может, тебя тоже под расстрел?

Командир отряда волей-неволей проглотил застрявшие в горле слова.

Сопливчик рухнул ниц. Через тонкую ткань его брюк все кругом услышали, как трутся о кирпичный настил его колени.

– Командир, знаю, я страшно виноват, но я ничего с ней не сделал, честно, она как бешеная была. Спросите ее саму, если не верите…

Стелле почудилось, что ее тело облепили бессчетные гусеницы – это были взгляды курсантов в строю. Каждый знал: не бодхисаттва, не бог – она одна могла спасти в эту минуту Сопливчика.

По пути в лагерь Стелла воображала, к чему приведут ее обвинения. Может быть, ее сочтут за сумасшедшую, поднимут на смех, вышвырнут за ворота, как тряпку; может быть, этот 520 отделается нагоняем; может, его подвесят и в воспитательных целях выпорют; не исключено даже, что его несколько дней демонстративно продержат под арестом…

Единственное, чего Стелла никак не предполагала, – что она лишит его жизни.

– Я от него отбилась, – тихо сказала она.

Командир свирепо пнул Сопливчика ногой.

– Да за один только умысел тебя уже стоит прикончить! Как твоим товарищам в глаза людям смотреть? Ну, кто еще хочет за него заступиться?

Больше смельчаков не нашлось.

Неожиданно Стелла упала перед командиром на колени:

– Командир, он не заслуживает такой легкой смерти.

Командир оторопел, посмотрел озадаченно:

– А какой, по-твоему, заслуживает?

– Перед тем как умирать, пусть сначала отвоюет, – сказала Стелла.

От ее слов Сопливчик, у которого в голове уже все помутилось, вдруг ожил. Согнувшись, он отвесил командиру земной поклон:

– Инструктор Фергюсон нам говорил: чтобы выучить одного курсанта, тратятся целые состояния и даже жизни. Эти черти только выиграют от того, что я умру зазря. Командир, дайте мне умереть в бою, я прихвачу с собой парочку-другую японцев.

Командир глубоко задумался. Наконец он тяжело вздохнул и подозвал командира отряда:

– После сегодняшней операции приведешь его ко мне. Если он сбежит, ты лично за это ответишь.

Командир отряда отдал честь и поспешно загнал Сопливчика обратно в строй.

– Милая, скажи потом командиру отряда, где ты живешь. Пусть они тебе целый месяц воду носят.

Командир помог Стелле подняться и направился вверх по лестнице.

– Подождите, есть еще кое-что, – окликнула его Стелла. – Я родом из Сышиибу, это деревня в сорока ли отсюда. В прошлом году на Цинмин мой папа погиб от японской бомбы, а на седьмой день после его смерти японцы подобрались к нашей деревне. Моей маме вспороли живот, а меня… меня…

Стелла зажмурилась. Ей не хотелось видеть ничьих лиц. Она бы и уши зажала, только это было бесполезно, звенящий в воздухе голос она услышала бы даже с отрезанными ушами. Казалось, этот незнакомый голос рассказывает не о ней, а о ком-то чужом.

– Японцы надо мной надругались.

Стелла знала, что слезы уже на подходе. На сей раз она подготовилась – заранее сжала зубы, вынудив слезы отступить в горло.

– Когда я вернулась домой, меня все отвергли. Решили, раз японцы надо мной поиздевались, значит, им тоже можно. – Стелла открыла глаза. Она прошла самую трудную часть пути, ту, после которой любые колдобины кажутся ровной дорожкой. – Я покинула Сышиибу, поселилась здесь, в Юэху. Думала, что смогу жить спокойно… но и тут кто-то разнес обо мне сплетни.

Стелла отыскала взглядом Лю Чжаоху. Но он не поднял на нее глаз, он стоял с опущенной головой и методично ковырял на ладони загрубевшую от винтовки кожу.

– Почему вы меня обижаете? Почему не мстите им за меня?

Стелла знала, что сорвалась на крик, горло и уши кольнуло болью. Она услышала, как завибрировала стена и задрожал чан.

– Ублюдки, сборище ублюдков! – отчеканил командир. Его голос слегка охрип; он облокотился на перила и словно уменьшился в росте.

– Всё, я всё сказала! Ну, о чем теперь будете языком трепать?

Договорив, Стелла быстро вышла за ворота.