ПЕРВОЕ ПИСЬМО
ОТ:
Иэн Лоуренс Фергюсон
Почтовый сортировочный пункт № 86, разведотдел ВМС США
Почтовый центр американской армии, Чунцин (штемпель)
Дата почтового штемпеля: 29.06.1944
Просмотрено военной цензурой (штемпель)
КОМУ:
Элизабет Мария Фергюсон
Пр-т Дугласа, 307
Чикаго, Иллинойс
США
Дорогая мама!
Я уже на новом месте. Понимаю, тебе хочется поскорее узнать, где я, что я, но, увы, никаких подробностей разглашать нельзя. Ты, конечно, заметишь штемпель военной цензуры на конверте – я могу рассказывать только о житейских мелочах.
Но ты не волнуйся, у меня все хорошо. Ты мне пиши, как и раньше, на адрес полевой почты, все письма мне передадут, правда, не знаю когда. Война перекрыла все почтовые маршруты, прошлое твое письмо чуть ли не два месяца где-то скиталось, надеюсь, следующее дойдет быстрее.
Первое испытание, с которым я здесь столкнулся, – проблемы со сном. Большинство китайцев ниже нас ростом, чтобы втиснуться в их кровать, приходится каждый день спать на боку, скрючив ноги. Но размер кровати – это, считай, ерунда по сравнению с комарами и блохами. В тот раз я подробно осветил наши доблестные сражения с комарами, нынче можем побеседовать о блохах.
Я никогда не разглядывал блох под микроскопом, поэтому не знаю, сколько все-таки у них лапок. Если вдруг выяснится, что их сто штук, я ничуть не удивлюсь, потому что блоха ползает и прыгает в сотню, в тысячу раз проворнее человека. Они распрекрасно переползают из одной деревни в другую деревню, из одной комнаты в другую комнату, из одной постели в другую постель. Это лучшие разведчики – неважно, сколько ты на себя наденешь, они все равно доберутся до кровушки. Но блохе по вкусу только кровь живых людей, мертвые ей неинтересны. Я сам видел: на обочине лежит умирает старик и с него так и сыплются блохи. А если уж ты непременно решил с ними бороться, лучше отложить этот бой до лета, тогда ты, по крайней мере, будешь биться с одним слоем одежды. Ты только представь блошиные гнездышки в шерстяном свитере – чтобы от них избавиться, придется проварить его в кипятке. Тогда и блохам конец, и свитеру.
Мистер Льюис, наш штатный медик, говорит, что блохи, которые кусали крыс, могут заразить нас брюшным тифом, поэтому мы каждую неделю меняем рисовую солому в тюфяке, каждые десять дней меняем постельное белье и хотя бы каждые два дня моемся (хорошо, что на дворе лето). Но это никак не мешает блохам размножаться в каком-нибудь другом месте, а потом заползать к нам. Вчера Джек, мой сосед с верхней койки, проснулся от того, что у него все чесалось. Он долго сидел на кровати, раздумывая, какое издевательство выбрать, комаров или блох, в итоге остановился на комарах. Джек высунулся из-под москитной сетки, разбудил нашего бедного слугу Буйвола, велел ему развести огонь, нагреть воды, несколько раз окатить горячей водой скамью, на которой мы обычно сидим, а затем натереть ее ножки порошком от блох и зажечь рядом полынь, чтобы отпугивать комарье. После этой спецобработки Джек уснул на скамье, а утром стало ясно, что он не отделался ни от блох, ни от комаров – к тому часу, как он проснулся, из следов от укусов на руках можно было собрать два красных войска.
Буйвол твердит, что у нас, американцев, кожа вкусно пахнет, притягивает комаров. Вот ведь загадка: сам он спит полуголый, не прячется под москитной сеткой, разве что поджигает иногда веточку полыни, но при этом почти не жалуется на укусы. Видимо, местные уже привыкли, выработали иммунитет.
Кто бы мог подумать, что страна, где бо́льшая часть населения до сих пор голодает, способна выкормить гигантскую, неистощимую армию блох. Если людям нужно целых девять месяцев, чтобы выносить ребенка, то блохи, безо всякого преувеличения, “рождаются из пустоты” и множатся по принципу “там, где ничего не было, появилась тысяча”. Хорошо хоть в отряде еще никто не заболел тифом – слава Богу.
Удивляют нас не только блохи. Сегодняшний эпизод с крысами – ни дать ни взять сценарий немой голливудской комедии. Утром, по пути в столовую, я проходил мимо кладовой рядом с кухней, глянул в окно и увидел, как две крысы воруют яйца. Это были самые большие крысы, которых я когда-либо встречал, по размеру почти как мелкие кролики. Они четко распределили обязанности, одна – на столе, другая – на полу. Та, что на столе, свернула хвост колечком, подцепила им яйцо и поползла к краю столешницы, а та, что на полу, легла на спину, лапками кверху, и скинутое подельницей яйцо приземлилось аккурат на ее толстое, мягкое брюшко. Затем первая крыса спустилась по ножке стола вниз, помогла второй перевернуться, и они дружно заработали лапками, покатили, как снежок, свою добычу в черную дырку в углу.
Я, конечно, мог крикнуть, спугнуть этих маленьких дерзких разбойниц, но я промолчал, до того меня покорило их мастерство. Как они между собой общались, как придумывали свой безупречный план – не знаю, но их умение понимать друг друга с полувзгляда пристыдило бы любого военачальника.
Дорогая мама, что-то я все пугаю тебя, да? Надеюсь, ты не подумала, будто в этой стране нет ничего, кроме нищеты. На самом деле здесь, в глуши, полно неописуемой красоты. Из-за того, что население большое и полевых угодий не хватает, китайские крестьяне дорожат каждым клочком земли. Это в Америке холмы впустую зарастают травой, а в Китае в них ярус за ярусом высекают похожие на террасы поля – живописно разбросанные по склонам ступени, каждая со своей культурой: тут рис, тут цитрусы, тут листовая капуста, тут астрагал, тут еще что-то, мне неизвестное. Весной и летом, когда ярусы расцветают желтым, пурпурным, розовым, зеленым… с трудом верится, что все это взаправду, такие чистые, насыщенные краски я видел лишь на картинах, написанных маслом.
В затопленных низинах, где в основном растет рис, часто можно заметить водяных буйволов, тягловых животных, которые разительно отличаются от бизонов из американских вестернов. В пахотный сезон крестьяне, как правило, стараются на них не ездить, чтобы поберечь их силы. Зато в межсезонье, когда буйволы любят развалиться лениво на рисовых полях или устроиться у дороги, дети порой залезают на них и катаются верхом. Со стороны может показаться, что это кроткие, послушные животные, понукай ими как тебе вздумается, однако недооценивать их норов – значит совершать большую ошибку. Я ее как раз и совершил, о чем до сих пор вспоминаю с дрожью. Проходя мимо заливного поля, я увидел буйвола, который безмятежно лежал с закрытыми глазами. Он был крупнее своих сородичей, и его спина выступала из воды, будто серый, морщинистый камень. Мне вдруг захотелось подурачиться, кинуть в буйвола камушек, чтобы прервать его послеполуденный сон. Наверно, я попал в больное место, потому что буйвол взревел, вскочил – и как рванул в мою сторону. Такого я никак не ожидал. Я давай удирать, бегу, кажется, целую вечность, уже выдыхаюсь, а он все не отстает. Когда я уже думал, что меня вот-вот проткнут заживо рогом, как безрассудного матадора, за спиной вдруг раздался резкий свист и буйвол остановился.
Я обернулся и увидел китайчонка одиннадцати или двенадцати лет. Он показал пальцем на мои ноги и от души захохотал. Я посмотрел вниз и только тогда заметил, что стою полубосой – пока я улепетывал, грязная жижа проглотила одну из сандалий. Я невольно засмеялся вместе с мальчишкой. Я еще никогда в жизни не смеялся так беззаботно, мы с ним глядели друг на друга и ухохатывались, да так долго, что заболел живот и мы, осев на землю, не могли подняться.
Потом он помог мне найти обувь, и я в знак благодарности дал ему гильзу. Он страшненький, лицо загорелое до черноты, один глаз больше другого, нос задран кверху, передние зубы торчат так, что рот почти не закрывается, но меня покорила его улыбка. Я спросил, не хочет ли он работать на американцев – две серебряные монеты в месяц, питание и проживание за наш счет (солидный доход по здешним меркам). Он согласился, и с тех пор он наш верный, усердный юный слуга. Китайское имя у него странное, нам с ребятами не выговорить, поэтому я в честь нашей встречи назвал его Буйволом.
Дорогая мама, я все никак не решусь напрямую написать папе. Двое сыновей одновременно взяли и вступили в армию, нетрудно представить, что он чувствует. Но я уверен, был бы он сейчас в нашем возрасте, он поступил бы точно так же. Когда у него будет хорошее настроение, попробуй почитать ему мое письмо и скажи, что я очень по нему скучаю.
А еще у меня к тебе просьба. На углу Мэдисон-стрит и Спрингфилд-авеню, рядом с кафе “Голубое озеро”, есть небольшой четырехэтажный дом, “Мария Апартментс”. На третьем этаже, в квартире № 8, живет мисс Эмили Уилсон. Она снимает эту квартиру вместе со своей тетей. Мы с Эмили познакомились в муниципальном колледже, когда я учился на механика, а она – на медсестру. Она мне ужасно нравится, и я вижу, что и я ей нравлюсь. У нас с ней все серьезно, и если бы не война, я бы вас уже, наверно, познакомил или даже сделал бы ей предложение, но теперь с этим придется повременить. Я много ей писал из Китая, она несколько раз отвечала, но почему-то в последние три месяца от нее совсем никаких вестей. Ты как-нибудь сходи к ней, пожалуйста, узнай, не случилось ли чего. Когда позвонишь в дверь, скажи просто, что ты моя мама, тогда ее тетя обязательно тебе откроет.
С нетерпением жду новостей из дома. Джейкоб вам написал? Вы не знаете, где сейчас их отряд, в каком уголке Европы? Как папины суставы, поменьше болят? Вы с тетей Лоис все еще устраиваете по средам кофейные полдники? Передай сестренке, что открытки, которые они с подругами смастерили для солдат, безумно милые.
Ну, пока на этом все. Будь здорова и счастлива.
P. S. В следующий раз, когда будешь отправлять посылку, вложи туда, пожалуйста, порошок от блох и жвачки побольше. Я вечно что-нибудь роняю и разбиваю, а жвачкой можно заклеивать трещины – удобно и отлично держится.
ВТОРОЕ ПИСЬМО
ОТ:
Иэн Лоуренс Фергюсон
Почтовый сортировочный пункт № 86, разведотдел ВМС США
Почтовый центр американской армии, Чунцин (штемпель)
Дата почтового штемпеля: 31.07.1944
Просмотрено военной цензурой (штемпель)
КОМУ:
Элизабет Мария Фергюсон
Пр-т Дугласа, 307
Чикаго, Иллинойс
США
Дорогие мама и папа!
Сегодня у меня великий праздник: почта доставила увесистый сверток, сразу двенадцать писем и две посылки. Боевые товарищи того и гляди прибьют меня от зависти. Три письма из двенадцати – ваши (от 29 мая, 18 июня и 3 июля), два – от сестренки, три – от брата, одно – от тети Лоис и еще одно – от кузины Дейзи, остальные два – от Энди, с которым я работал в автомастерской, и от Райана, моего одноклассника (помните, вы еще говорили, что он вечно манерничает, как девчонка).
Больше всего меня порадовало то, что я впервые получил весточки от папы и от Джейкоба. Брат отправлял письма из Бельгии, затем из Нидерландов, но из-за того, что почтовые маршруты перекрыли, они только сейчас до меня дошли. Папа, наконец-то ты мне написал. Теперь я понимаю, тебя рассердило не то, что я поступил по-своему и записался в армию, а то, что я перед этим ни слова не сказал вам. Честно говоря, я боялся, что разговор с вами, особенно с мамой, поколеблет мою решимость. Уверен, брат рассуждал так же. Прошу понять нас и простить.
Я сегодня весь день в каком-то полубезумном состоянии, все читаю и читаю свои двенадцать писем, уже не знаю, по какому кругу, скоро каждую строчку наизусть выучу. Вы даже не представляете, как в чужом далеком краю важны письма из дома. Тем американским солдатам, которые служат еще дальше, чем мы, уже девять месяцев ничего не приходит. Девять месяцев, вы это можете себе вообразить? Девять месяцев люди отрезаны от мира и не получают никаких новостей. Я слышал, президент Рузвельт лично приказал сделать все возможное, чтобы наладить работу полевой почты. Надеюсь, в скором времени письма будут носить регулярно, как следует – по одному в неделю, а не по двенадцать за раз.
Мама положила в посылки настоящие сокровища. На первом месте, конечно, молотый кофе. С кофе у нас туго, поставки часто прерываются. Я теперь каждый день завариваю по пол-ложки, еще и по нескольку раз. Даже бережливому Буйволу невмоготу на это смотреть, он говорит, что кофе в последней чашке по цвету как вода, которой его мама помыла ноги (у нее забинтованные ступни).
Говяжья тушенка тоже дефицит. Вся наша еда готовится из местных продуктов, курицы со свининой хватает, а вот говядина – большая редкость. Из овощей в основном стручковая фасоль, люффа и китайская листовая капуста. Первое время я никак не мог привыкнуть к той снеди, которую здешние повара жарят в кипящем масле, и часто мучился от диареи. А сейчас желудок с кишками у меня закаленные, крепкие, как у быка, я, наверно, и чугун смогу переварить. Но я все-таки скучаю по маминым бифштексам и индейке. Было бы обидно расправиться с тушенкой в один-два присеста, так что я отмеряю порции кусочками, надеюсь растянуть консервы до следующей посылки – если, конечно, они не заплесневеют.
Папа спрашивает, какие у меня здесь развлечения. Развлекаем мы себя сами как умеем. Соорудили простенькую спортплощадку, играем на ней в баскетбол, волейбол, бегаем. В свободное время охотимся на фазанов и горлиц, когда тепло – купаемся в реке, хотя военный медик советует нам не лезть в воду, боится, что мы подцепим паразитов. Света вечером нет, поэтому спать мы ложимся рано. До сна, после ужина, все садятся вокруг приемника. Американские радиостанции ловятся плохо, в основном мы слушаем местные музыкальные передачи и китайскую оперу. Мелодия в операх странная, с резкими переходами от высоких нот к низким и от низких к высоким, слов почти не разобрать, но наш слуга Буйвол прямо-таки заслушивается и время от времени радостно подпевает. Мы над ним подшучиваем: то спрячем приемник, то повяжем на голову полотенца и пляшем вокруг Буйвола как безумные, подражая вымышленным героям оперы. Он заявляет, что мы сборище американских психов.
Пару дней назад, однако, нам сообщили сенсационную для этих мест новость: в начале сентября, после летнего сбора урожая и сева, к нам приедет театральная труппа из уездного центра. Здешние жители уже много лет не видели спектаклей, наши китайские сослуживцы за какое дело ни возьмутся, все витают в облаках, а когда соберутся вместе – говорят о предстоящем событии. Ходят слухи, что главная актриса труппы – красавица. Вообще-то ее никто не видел, но по их рассказам можно подумать, что они целый век с ней прожили. Они обсуждают ее голос, обсуждают глаза, обсуждают другие части тела… Заранее решают, где поставить сцену, какое сделать освещение, куда поселить актеров, чем их кормить. Одним словом, пока этот день не настанет, можно и не мечтать, что китайцы сменят тему.
Вот такие они, наши жалкие развлечения. Тем ценнее журнал Time, который мама вложила в посылку. Выпуск старый, но для нас все, что в нем пишут, сойдет за новость. Не успел я пролистать журнал от начала до конца, как у меня его отобрали. К тому времени, как он вернулся в мои руки, он был уже без обложки и цветной вкладыш внутри тоже куда-то исчез. Я только потом увидел, что эта вырванная страница, с фотографией Вивьен Ли, висит у Джека над кроватью.
Одно досадно: мамины шоколадки зацвели, наверно, от жары. Я скрепя сердце бросил их Призраку. Это войсковой пес, мы вместе перебрались сюда из прежнего расположения. Призрак никогда не ел шоколад, он попробовал его и тут же отчаянно замотал головой, видимо, тоже не оценил привкус плесени.
Недавно я опять сотворил смешную глупость. На прошлой неделе я сказал, что иду за почтой, а сам отправился гулять по улицам (очень зря). Мне на пути попалась столярная лавка, я не удержался и зашел поглазеть. Китайская утварь бывает двух видов: из “квадратного дерева” и “круглого”[25], я забрел в лавку “круглого дерева”. В ней продавались занятные деревянные изделия самых разных размеров, все с какой-то изюминкой – кадки, на которых нарисованы горы, реки и цветы, лохань (скорее всего, для стирки) с ручкой в виде гусиной головы. А еще там был крытый бочонок, лакированный, блестящий, с изящнейшей резьбой по бокам и по краю крышки. Я влюбился в него с первого взгляда, спросил цену, в пересчете на наши деньги – всего-то чуть больше доллара. Я не устоял, купил его, думал, буду хранить в нем одежду с письмами. Нести бочонок было неудобно – он без ручек, – поэтому я водрузил его на голову. По дороге я стал замечать, что надо мной смеются прохожие, и никак не мог понять, что их так веселит. Только когда я вернулся в расположение, Буйвол меня просветил. Оказывается, я обзавелся горшком, в который местные справляют большую и малую нужду, – зачастую такой горшок служит приданым, которое мать готовит для дочери. Я всю неделю был объектом насмешек номер один.
Мама уже выкроила время, чтобы зайти к Эмили Уилсон? От нее так ничего и не слышно, я ужасно переживаю. Как только вы что-нибудь узнаете, пожалуйста, сразу сообщите мне, хотя бы коротенькой телеграммкой.
Уже поздно, темнеет, пора мне заканчивать письмо. Завтра напишу тете Лоис и кузине Дейзи. Кузина говорит, она теперь каждые выходные поет на улице, чтобы собрать пожертвования для солдат. Горжусь ею. Помнится, раньше она жаловалась, что ей от природы дан такой голос, а пользы от него мало, – сейчас она нашла для него самое лучшее применение. Война всех нас сильно изменила, одно осталось неизменным – то, как я вас люблю и как по вам скучаю.
ТРЕТЬЕ ПИСЬМО
ОТ:
Иэн Лоуренс Фергюсон
Почтовый сортировочный пункт № 86, разведотдел ВМС США
Почтовый центр американской армии, Чунцин (штемпель)
Дата почтового штемпеля: 21.04.1945
Просмотрено военной цензурой (штемпель)
КОМУ:
Лия Фрейзерман
Мэн-стрит, 8, 609
Чикаго, Иллинойс
США
Дорогая моя сестренка, красавица и хулиганка!
Нет, я просто поверить не могу, что ты уже не мисс Лия Фергюсон, а миссис Лия Фрейзерман. Ты так стремительно выскочила замуж, не дождавшись, пока старшие братья вернутся с фронта, что я почти на тебя рассердился. Но потом я взглянул на свадебную фотографию, которую ты прислала, и растаял. Ты в этом платье просто чудо, ну как я буду злиться на такую прекрасную, счастливую девушку? Парень рядом с тобой, этот Алан Фрейзерман, тоже ничего, хотя, конечно, не такой красавчик, как твои братья. Ему уже кто-нибудь объяснил, что он самый везучий человек в мире? Ты ему напоминай почаще, что у тебя двое братьев-военных, которые прошли спецподготовку по рукопашному бою. Пусть только попробует тебя обидеть, мы ему живо косточки пересчитаем.
Дорогая моя, я знаю, почему ты так поступила. Когда брат Алана погиб на “Омаха-Бич”, вы вдруг поняли, что жизнь – штука хрупкая, непостоянная, вы больше не верите этому ненадежному поганцу – завтрашнему дню, вы хотите ловить счастье здесь и сейчас.
Когда Эмили Уилсон (ныне Робинсон) решила выйти замуж, у нее были те же мысли. Она сама сообщила мне о свадьбе, зная, что домашние изо всех сил скрывают от меня эту новость. Прошлой осенью, после месяцев молчания, она наконец написала мне и во всем призналась. Она сказала, что самая близкая ее подруга потеряла жениха – его самолет разбился на Дальнем Востоке. Эмили своими глазами видела, как подруга изо дня в день глушит тоску алкоголем и снотворным, и, чтобы не повторить ее судьбу, вышла за первого же, кто попросил ее руки. Она пишет об этом уклончиво, сдержанно, не говорит прямо: я боюсь, что ты помрешь в Китае. Она несколько раз просит у меня прощения, только за что мне ее прощать? Мы просто нравились друг другу, да, по-настоящему нравились, но мы не были помолвлены. А если бы и были, что с того? Война освобождает от всех обещаний. Я пожелал ей в письме счастья. Джек сказал, что слышал той ночью, как я плакал во сне.
Мне было так плохо, что я совершил одну глупость – глупость в сердечных делах. Еще не знаю, куда эта выходка меня приведет, в рай или в ад.
Главным недавним потрясением для всех стала смерть президента Рузвельта. Вчера мы с китайскими боевыми товарищами устроили простую церемонию прощания. Провел ее пастор Билли, американский миссионер, который много лет проповедует в Китае. Местные жители услышали, что будет церемония, и тоже захотели присоединиться, поэтому и в дверях церкви, и за дверями, и в проходе стояла целая толпа. Когда пастор Билли молился, китайцы зажгли курительные свечи, чтобы почтить память усопшего, и это было так торжественно, и печально, и трогательно. От лица боевых товарищей я прочел стихотворение, которое Уитмен написал на смерть Линкольна, “О капитан! Мой капитан!”:
О капитан! Мой капитан! Рейс трудный завершен,
Все бури выдержал корабль, увенчан славой он.
Уж близок порт, я слышу звон, народ глядит, ликуя,
Как неуклонно наш корабль взрезает килем струи.
Но сердце! Сердце! Сердце!
Как кровь течет ручьем
На палубе, где капитан
Уснул последним сном…[26]
Многие заплакали уже на середине. Именно теперь, когда война достигла критической точки, линкор “Америка” вдруг остался без капитана. Чем нас удивит мистер Трумэн, с которым мы еще не успели познакомиться, какие подарит надежды?
Ну ладно, хватит о грустном, ты же у нас новобрачная, а я тут настроение тебе порчу. Давай лучше расскажу, какой интересный подарок я нашел для вас с мамой.
На днях мы с Буйволом, моим слугой, идем по деревенской улочке и вдруг слышим, как в одном дворе что-то ритмично стучит. Я от любопытства заглянул в ворота – оказалось, девушка работает за ткацким станком. Так называемый станок – всего-навсего несколько сколоченных гвоздями досок. Я впервые видел, как люди ткут по старинке: ноги жмут на педали, в руках мелькает туда-обратно челнок с нитью, одна рука его перебрасывает, другая подхватывает. Это ремесло, которое требует высокой координации глаз, рук, ног, и мастерица владела им виртуозно. Ткань на выходе была зеленой, хотя, конечно, говорить так – значит сильно упрощать, потому что на самом деле ее цвет состоял из множества слоев, от светлого, едва ли не белого, до темного, почти чернильного. Бессчетные слои зеленого сплетались в причудливую дымку, я прямо загляделся.
Девушка с головой ушла в работу, из-за шума станка не замечая, что кто-то смотрит на нее с улицы. К тому времени, когда она подняла голову и увидела нас, мы уже сами, без приглашения, вошли во двор. Она густо покраснела. В китайских деревнях женщины, особенно молодые, сплошь застенчивые, они не привыкли разговаривать с незнакомыми мужчинами, тем более с иностранцами. Буйвол шепнул мне, что девушка недавно сыграла свадьбу – пучок у нее на голове был подвязан красной тесьмой. Я попросил Буйвола узнать у нее, сама ли она придумала этот рисунок. Она кивнула, указала на два длинных ряда цветных нитей, которые сушились на солнце, и добавила, что есть и другие узоры. Я ужасно удивился: простая деревенская девушка, наверняка неграмотная – и такое художественное чутье, в Америке о ней, пожалуй, заговорили бы в творческих кругах, если бы кто-нибудь обнаружил ее талант.
Я подошел к бамбуковым жердям и потрогал развешенные на них нити. Они были твердые, грубые на ощупь и на первый взгляд напоминали тонкую разноцветную лапшу. Буйвол сказал, что нити пропитывают бататовым крахмалом, чтобы они не рвались на станке и меньше махрились.
Я спросил ее через Буйвола, продаст ли она мне ткань. Девушка засомневалась, после чего Буйвол потерял терпение и напустил на себя вид богача: ты же, говорит, на продажу ткешь! Выходит, на рынке торговать – это пожалуйста, а когда американский мистер хочет у тебя ткань купить, ты нос воротишь? Покраснев, девушка назвала цену за чи, и Буйвол сделал мне знак глазами, мол, дорого. Но я не стал спорить. В пересчете на доллары это была такая малость, что я почти застыдился. Я просто не мог, глядя на эту изящную ручную работу, глядя на эту милую новобрачную, сбивать цену.
Я заплатил за чжан ткани и велел Буйволу забрать ее на следующий день. Девушка проводила нас до ворот и низко мне поклонилась. Я уже придумал, что сделаю: сниму мерку с жены нашего повара, прибавлю сантиметра три в длину и ширину (жена повара чуть ниже вас с мамой и чуть тоньше в талии) и закажу вам по двубортной китайской блузке, такой, которая не знает износу, защищает от ветра и подходит для любого времени года, с декоративными петличками в виде цветков. Когда пойдете гулять в этих блузках по городу, вы будете, наверно, самыми колоритными красотками во всем Чикаго.
Буйвол потом всю дорогу ворчал: “Подумаешь, домотканое тряпье! Деньги на ветер”. С его точки зрения, я веду себя то как дурак, то как чокнутый, а чаще все сразу – чокнутый дурак-американец. С тех пор как я взял его к нам, прошло уже несколько месяцев, за это время я почти никак не продвинулся в китайском, его английский немногим лучше, но странное дело – мы всегда друг друга понимаем. Я заметил, что мы с ним общаемся не на английском, не на китайском, а на чем-то среднем, на англо-китайском, который понятен только нам двоим. Когда вернусь домой, обязательно спрошу дядю Джона, папиного друга, что это за языковой феномен. Он профессор лингвистики, он наверняка знает.
Уже стемнело, скоро объявят отбой, так что пора и мне закругляться. Ты уж подожди, пока я вернусь и принесу тебе все свои запоздалые поздравления. И тогда мы с моей дорогой сестренкой и зятем, тем самым, который тоже ничего, непременно осушим рюмку, как говорят китайцы, ганьбэй (до дна). Кстати, “ганьбэй” – это первое слово, которое я выучил в Китае. В то время я понимал его значение буквально, поэтому каждый раз, когда китайские друзья предлагали мне “ганьбэй”, я и правда выпивал все до последней капли. У местного рисового вина и цвет хорош, и вкус, а когда глотаешь его, язык, горло и желудок не чувствуют никакого подвоха, но на самом деле это бомба замедленного действия, которая сначала побудет у тебя в желудке полчасика, а потом как взорвется – и прямо в голову. Тут до тебя доходит, что к чему, но уже ничего не поделаешь. После того как эта похожая на медовый сироп водичка несколько раз свалила твоего бедного братца с ног, он наконец чуток поумнел. Теперь я “ганьбэй” перевожу по-новому: “пригубил – и хватит”.
Передай от меня привет всей семье Фрейзерман. И обязательно пиши, для меня сейчас письма из дома – спасательный трос, за него только и держусь.