Прости, Лю Чжаоху, я должен тебя прервать. Ножки А-мэй, девочки из твоей истории, волочились не по земле Сышиибу, они волочились по моему сердцу, оставляя на нем два кровавых следа. Мне невыносимо больно.

Странно, душа по-прежнему чувствует боль. Мне казалось, душа – это дымок, что вознесся над пеплом жизни, ветерок, ей видна с вышины вся нелепость бытия, но оковы мелких людских страстей уже сброшены. Я не ожидал, что мне все еще будет больно.

В последний раз я страдал от боли той осенью семьдесят лет назад. Лежа при смерти в каюте третьего класса на пароходе “Джефферсон”, я очнулся от лихорадочного забытья и был как в тумане, когда вдруг увидел крылья Смерти. Лицо ее не дано узреть никому – разве что Богу или дьяволу. Крылья беззвучно покачивались, бросая на стену гигантскую тень. От поднятого ими ветра каждая пора на коже затянулась льдом.

Знаю, корабельный врач тоже увидел Смерть, но не в тени на стене, а в моих глазах – я услышал, как он тихонько посылает ассистента за исповедником. Мне едва хватило сил на то, чтобы слабо, но твердо мотнуть головой. Они, верно, забыли, я и сам священник, я столько раз провожал других за руку до развилки, где расходятся дороги в рай и в ад. Я хорошо знал этот путь, я мог пройти по нему в одиночку.

– Хотите что-нибудь сказать? – шепнул врач мне на ухо.

Деликатная формулировка. На самом деле он спрашивал, хочу ли я в чем-то покаяться до того, как передам свою душу в руки Господа. Этот обряд все равно что экзамен: как только заберут листок с ответами, уже нельзя будет ничего исправить.

Не хочу, ответил я сам себе. Я давно сказал Богу все, что должен сказать, мне как никому знакомо непостоянство жизни, я не стал бы откладывать до последней минуты, потому что она приходит внезапно, как разбойник, не давая опомниться.

Вдруг я ощутил острую боль, но не в распухшем как валёк пальце, а в сердце.

У меня перед глазами появилась Стелла: вот она сидит на каменных ступеньках перед церковью в Юэху и все ждет и ждет письмо, которое никогда не получит.

Сейчас я понимаю, что она уже была беременна, когда я уехал. Мы трое, я, Лю Чжаоху, Иэн, разом бросили ее, одинокую, беспомощную, испуганную, на произвол судьбы, как травинку на ледяном зимнем ветру.

Если бы я знал, что, покидая Юэху, я ступаю на тропу неминуемой гибели, я давно бы ослабил хватку, отпустил секрет, который судорожно сжимал в кулаке.

Если бы я давно это сделал, возможно, в животе Стеллы был бы другой ребенок; возможно, Лю Чжаоху не пришлось бы, рискуя жизнью, прыгать с корабля, чтобы поговорить с ней; возможно, Лю Чжаоху и вовсе не оказался бы на том корабле; возможно, все у них со Стеллой сложилось бы иначе.

По правде говоря, в дверце к душе Стеллы все время оставалась щелочка для Лю Чжаоху – ровно до истории с Сопливчиком. Она еще способна была понять, что ее утраченная девственность стала для Лю Чжаоху преградой, это недостаток большинства китайских мужчин. Она готова была смириться с “общим” недостатком, но “частное” предательство простить не могла.

“Частным предательством” для нее были сплетни, которые распускали о ней в тренировочном лагере, а ведь она оставила дом, чтобы сбежать от этих сплетен. Она считала, что их распускал Лю Чжаоху. Ее подозрения имели под собой основания – в лагере только нам с ним было известно о ее прошлом.

Но я знал, что Лю Чжаоху тут ни при чем. Настоящей виновницей была моя кухарка. Она оба раза помогала мне выхаживать Стеллу и была в курсе всех подробностей. Кухарка торжественно клялась, что будет нема как рыба, она и правда помалкивала, жаль лишь, ее молчание не распространялось на супружескую спальню – в конечном итоге она не стерпела и рассказала обо всем мужу. Ее муж, повар китайских курсантов, был земляком и соседом Сопливчика, так все и закрутилось. Слух выскользнул из одного болтливого рта и попал в другой рот, потом выскользнул и оттуда… И каждый надеялся, что следующий рот будет двустворчатой раковиной, внутри которой слух превратится в жемчужину. Тот, кто не сумел сохранить тайну, с легкой душой передавал ее другому на хранение. Увы, рот – это все-таки не раковина, в конце концов тайное стало явным.

Моя бедная набожная кухарка, понимая, какое зло причинил ее длинный язык, страшилась предстать перед Богом, стыдилась показаться нам со Стеллой на глаза и потому твердо решила взять расчет. На прощанье она умоляла меня не выдавать ее, и я скрыл ото всех истинную причину ее ухода.

Я знал, что это предательство для Стеллы – “мертвый узел”, который она ни за что не развяжет по своей воле, именно тогда приотворенная для Лю Чжаоху дверца окончательно захлопнулась. Сперва я молчал, потому что дал слово кухарке, позже у меня появился личный мотив – я без памяти влюбился в Стеллу. Личный мотив постепенно разбухал и со временем попросту вытеснил изначальный.

Я понимал, что Стелла меня не любит, но мне было все равно. Война – это мясорубка, давильня. Война перемалывает жизнь, превращая ее в фарш и землю, война выжимает любовь, превращая ее в симпатию, превращая привязанность в доверие, влечение плоти – в жажду тепла и заботы. И хотя симпатия, доверие, жажда тепла – это не любовь, я был убежден, что они надежнее любви. Только на меня Стелла сможет опереться среди руин, которые оставит ураган войны, пусть даже до меня будет Лю Чжаоху, пусть даже до меня будет Иэн.

Единственное, чего я никак не ожидал, – что между нами вдруг встанет Смерть. Знай я свое будущее, я давным-давно развязал бы тот мертвый узел на сердце Стеллы, лично передал бы ее Лю Чжаоху, и все было бы совсем по-другому.

Конечно, мертвый узел ее сердца, как и все мертвые узлы в мире, и без меня рано или поздно должен был развязаться – в силу какого-нибудь необъяснимого стечения обстоятельств или просто под воздействием времени. Только ждать пришлось дольше. Ждать среди ненависти, непонимания, отчуждения, тратить на это годы, которые могли подарить любовь, счастье и детей.

И потому я должен попросить у тебя прощения, Лю Чжаоху, хотя бы и семьдесят лет спустя.