Мы договорились развеять сегодня прах над Эстуэйт-Уотер, но сначала мне предстоит встреча с журналисткой, желающей взять интервью о новой книге про Эмджи, которая выходит в этом месяце, апреле 1962 года – ровно пятьдесят три года спустя после выхода первой.
«Мир чудес: одиссея Эмджи».
Весеннее утро, прозрачное, как хрустальный бокал в шкафу у Пиппы. Вокруг меня солнце играет на новорожденных листочках. Я огибаю поворот на тропе в лесу Гриздейл, по которому гуляю с рассвета. Меня окружают прогонистые вечнозеленые ели, длинноволосые ивы и величавая ольха. Сучковатые кусты боярышника усеяны белыми цветами, предвестием весны. Пустельга пикирует с неба, словно желает поприветствовать меня на утренней прогулке, и я вскидываю руку, а в ответ склоняется золотистое крыло.
Lus an chromchinn. Нарцисс.
Coinneal oíche. Примула вечерняя.
Gráinneog. Еж.
Я повторяю слова, которым Чарли терпеливо учит меня вот уже десять лет, – это язык его отца. Пусть не по крови, но Чарли теперь мой отец, а мне важно все, касающееся нашей семьи.
Мама в Хоксхеде, утром по субботам она ведет занятия в своей художественной школе «Изнутри наружу». Она учит юных уроженцев Камбрии умению выражать внутренний мир во внешних творениях, от создания воображаемых друзей до историй. Ежегодно в школе проходит выставка воображаемых друзей. Это модели в человеческий рост, которые местные скульпторы ваяют вместе с детьми, которые рассказывают, как выглядят их придуманные приятели. Это самая популярная программа внешкольного образования в округе, люди уже приезжают из Манчестера и Лондона, чтобы принять участие в ней.
Мне знакома каждая пядь здешней земли, я наклоняюсь, чтобы распознать шарик гриба-дождевика, и подавляю искушение сбить его. Я останавливаюсь, любуясь отражением феллов в зеркальной поверхности озера, а когда поворачиваю к крытому шифером дому, думаю о Южной Каролине и нашем старом доме на реке Мэй. Я люблю эти места, но люблю и то, что оставила позади. Ибо не бывает движения вперед или перемен без утрат – об этом мне помогает не забыть Чарли.
Лилия и ее муж купили у папули наш дом и поселились в нем с семьей, поддерживая в нем жизнь и веселье. Мы бываем там раз в год: такое обещание дал Чарли маме десять лет назад. Он держит его, как и все обещания.
Что до Пиппы, то ее с Финнеасом дружба, зародившаяся в оранжерее, переросла в нечто большее. Началось все с сада, а затем расцвело. На лужайке из только что высаженных нарциссов Финнеас признался, что любит ее не один десяток лет.
Я неизменно черпаю надежду в их истории любви: в его терпении и ее способности оставить позади горе ради чего-то нового.
Любопытно, насколько намерена эта журналистка погрузиться в нашу историю? Рассказать ей, как десять лет назад Чарли посадил нас всех на самолет и мы полетели на вручение маме медали Калдекотта? Как в следующем году они поженились на берегу этого самого озера? Я решила не делиться этими воспоминаниями, приберегаемыми только для нас.
Я подхожу к озеру, прикрываю глаза ладонью от солнца и вижу идущую по пастбищу высокую женщину, машущую мне. Журналистка Дот Беллами, написавшая некогда знаменитую серию статей о пропавших в годы Второй мировой войны детях, заинтересовалась теперь нашей историей о потерянных словах и новом продолжении Эмджи.
Две недели назад мама остановила меня и сказала:
– Это твое интервью.
– Нет, – возразила я. – Бабушка и я писали вместе сиквел про Эмджи, ты иллюстрировала словарь. Это не моя единоличная заслуга.
– Ты писала «Мир чудес» с бабушкой и помогала выбирать слова для словаря. Я подойду к концу беседы, но рассказ про сиквел за тобой. Мы тебе доверяем.
Это почетная, но тяжкая обязанность: слово «доверие» я ощущаю на своих плечах с тех самых пор, как мама его произнесла.
Tá muinín agam ionat. Я доверяю тебе.
Macánta. Достойный доверия.
Много лет назад мы приняли решение никогда не рассказывать правду о том, что произошло с моей бабушкой и что она живет здесь, с нами. Она хотела, чтобы ее творчество было живо для мира, однако не привлекало внимания ко всем нам.
Я машу Дот Беллами и иду по тропе навстречу ей. Семья верит: я сумею сказать правду и в то же время промолчу о том, что нужно скрыть.
Теплый весенний день, ветер с феллов норовит сорвать с Дот шляпу, она прижимает ее рукой. Журналистка улыбается накрашенными ярко-красной помадой губами, ее глаза тепло светятся. У нее нет темных краев, и я улыбаюсь в ответ. После взаимного представления приглашаю в дом на чай.
– Если вы не против, – говорит она с приятным британским акцентом, – я бы предпочла прогуляться с вами.
– Так даже лучше, – киваю я.
Она извлекает из кармана маленький серебристый диктофон.
– Не возражаете?
Я мотаю головой, она щелкает клавишей. Диктофон лежит у нее на ладони. Как раз когда мы проходим мимо бабушкиного коттеджа, она задает первый вопрос:
– Как вы пришли к решению продолжить историю Эмджи с того места, на котором закончила ее ваша бабушка?
Я в общих чертах описываю нашу историю. Начинаю с того, как десять лет назад в нашем доме в Южной Каролине раздался звонок и Чарли сообщил о страницах, найденных в отцовской библиотеке; упоминаю о путешествии в Англию на пароходе, о ядовитом лондонском тумане, о нашем бегстве и приезде сюда. Потом рассказываю о том, как мама и Чарли полюбили друг друга. Ну вот, собственно, и все.
– А ваш отец?
– Скитается по свету в поисках работы. Он теперь прибрежный рыбак. Приезжает раз в год, а то и в два, в зависимости от места, где базируется.
Мне не очень хочется говорить об отце. С ним все хорошо, он нас любит, но вселенная не устраивает заговоры, чтобы свести нас вместе, как бывает с другими семьями. Вроде той, какая теперь у нас с мамой. Не все семьи одинаковы.
Дот проверяет, работает ли диктофон, и пристраивает его так, чтобы микрофон не был закрыт.
– Мне говорили, вы на нее похожи. Что вы пошли в бабушку. – Дот останавливается на берегу и устремляет взгляд на озеро.
Я не отвечаю, ведь что тут скажешь? Дот покатилась бы со смеху, ответь я честно – что у нас бабушкой общие лучшие друзья: мама и Эмджи. Вместо этого я улыбаюсь журналистке, так как требуется увести ее в сторону от темы, ловким пассом не дать заметить очевидного.
Дот отворачивается от озера и смотрит на меня.
– Вундеркинд, – произносит она.
– Не совсем так, – возражаю я, поправляя очки.
Это моя бабушка была вундеркиндом, не я. Первую книгу про Эмджи она написала в восемь лет и опубликовала в двенадцать. Я написала «Мир чудес», но в соавторстве. Это не одно и то же.
– Все равно это необычно, – говорит Дот. – Потерянная бабушка и потерянная история, а вы соединяете то и другое и сочиняете отличный роман, действие которого происходит на южном побережье Америки, где Эмджи находит дорогу домой. Это прекрасно.
– Мне помогли.
Под этим утверждением крылась истинная правда: мы с бабушкой работали вместе. Книга была нашей. Нашей была Эмджи. Но некоторые вещи должны оставаться личными. Не всякий секрет стоит предавать огласке. Дадим ей понять, что я имела в виду свою мать.
– Ваша мама… Клара присоединится к нам?
– Немного погодя.
– Вы до сих пор верите в Эмджи? – спрашивает она так напористо, что я понимаю: вопрос сидел в ней, как пробка от шампанского, готовый вылететь в любой момент.
– Верю ли? – Я делаю паузу и смотрю на красные и белые водяные лилии, покачивающиеся на поверхности озера, – буйство красок и безмятежность вод, сочетающиеся друг с другом.
– Да, верите? – спрашивает она, не глядя на меня.
– Верю ли я в воображаемое – вы это хотите узнать, верно?
– Пожалуй, – говорит Дот и поворачивает ко мне голову. – Меня интересуют потерявшиеся вещи, потерявшиеся люди и все, что с ними сталось, то, как они преобразились. Поэтому да. Эпиграф к вашему роману звучит так: «Поверь в воображаемое». А вы верите?
– Мое мнение такое. Я знаю, что есть истории, которые ждут, чтобы их рассказали. И знаю, что Эмджи шла рядом со мной в те минуты, когда была нужна сильнее всего. Верю ли я в нее? Наверное, верю тем же самым образом, как верю в истории, что питают нас и свели мою семью в нужном месте в нужное время. Повествования берут начало из незримых вещей: из воображения, старинных легенд и озерных берегов. Может, и Эмджи сделана из того же самого.
Дот кивает, как будто поняла.
– Вам известно, как потерянный словарь, созданный вашей бабушкой, оказался в библиотеке Джеймсонов?
– Сложно жить с неизведанным, не зная твердых фактов о своей жизни. Но приходится.
Она прочищает горло и набирает в грудь воздуха:
– Вам известно, что сталось с вашей бабушкой? Как думаете, она еще жива?
– Бабушка живет во мне, в моей матери и в нашем творчестве, – объявляю я чересчур уверенно, как если бы это был научный факт, доказанный опытом. Надеюсь, она не обратит внимания.
– Она вполне может быть жива, да? Ей, если не ошибаюсь, должно быть шестьдесят пять.
– Это было бы замечательно, не правда ли? – говорю я. – И почти волшебно.
– Да, – соглашается Дот. – Как насчет оригинального сиквела? Вам известно, что там говорится о будущем Эмджи?
– Нет, мы его так и не прочли, – отвечаю я. – За время путешествия через тот жуткий туман было потеряно столько страниц, что мы не могли воспользоваться словарем для перевода. И решили начать сначала.
– Начать сначала, – повторяет она. – Это то, что мы всегда должны делать.
– Да.
Она смеется:
– Вы не похожи на других восемнадцатилетних девушек, Винни. Уверена, впрочем, что вам и раньше об этом говорили.
– Винни! – Голос мамы доносится издалека, она идет к нам по тропе. Мопси, золотистый ретривер, которого Чарли подарил нам на Рождество в прошлом году, носится вокруг нее вприпрыжку, словно гарцующий жеребенок.
– Вот и мама. Она расскажет вам все про словарь.
– Хотите добавить еще что-нибудь про сиквел? Про Эмджи? – спрашивает Дот.
Я смотрю на маму, идущую по тропе, бросаю взгляд на бабушкин коттедж. Я закрываю глаза, ища самое важное об Эмджи, продолжении книги о ней и о том, как она нашла дорогу домой.
– Хочу сказать, что очень многие читатели считают, будто это роман о невидимом мире, о феях и фантазии. Во многих смыслах так и есть. Но еще он об обретении дома. О том, как найти самого себя и что потом делать с этой правдой. О том подчас ужасном, подчас восхитительном путешествии, которое заводит нас иногда не туда, но мы затем начинаем сначала и находим верный путь. – Я открываю глаза.
Дот смотрит на меня, и я вижу в ней боль, стремление обрести то, что всегда искала.
– Да, – только и произносит она.
Подходит мама, и снова начинаются представления.
– Поздравляю с вашим вторым Калдекоттом, – говорит Дот.
– Спасибо большое, – отвечает мама. – Это не перестает вдохновлять.
– Вы не против поговорить про словарь «Слово для всего» и о ваших к нему иллюстрациях?
– Ничуть, – отвечает мама. – Давайте пройдемся.
Мама подробно рассказала о потерянных страницах словаря, о том, как она впервые увидела их, когда была ребенком и играла в прятки, о том, как бабушка сказала, что «находит» эти слова. Потом речь зашла о том, как мама собрала лучшие из них и сопроводила иллюстрациями и что назначение словаря – помочь другим людям находить собственные слова для того, что они не могут выразить. Дот Беллами часто кивала.
– Слово для всего, – завершает мама, – это то, к чему стремилась моя мать, поэтому мы так и назвали словарь.
Дот щелкает кнопкой на диктофоне и смотрит на золотые часики на запястье.
– Мне нужно успеть на обратный поезд до Лондона. Но у меня много лет не выдавалось такого замечательного утра. Спасибо вам огромное за беседу.
– Всегда пожалуйста, – заверяет ее мама.
– Есть у меня еще один вопрос, – говорит Дот. – Я не уверена, что его следует задавать, но мне честно хотелось бы узнать ответ. Если не хотите, чтобы об этом упоминалось в статье, то я не стану записывать.
– Что за вопрос? – спрашивает мама.
– Вам бы хотелось найти мать, а не только ее слова?
– Мне всегда хотелось найти мать. Разве нам всем этого не хочется?
– Верно. – Дот пожимает нам руки и идет по мощеной дорожке, не оборачиваясь, чтобы помахать на прощание. Спину она держит прямо, но могу поклясться, из глаз ее льются слезы.
Над озером сгущаются сумерки, тишина опускается на спокойные воды. Мы сидим на берегу на одеяле, расстеленном рядом с большими валунами, вырастающими из земли. У нас босые ноги, штаны закатаны. Мама держит урну на коленях. Чарли рядом с мамой; с его мокрых после долгого заплыва волос капает чистая озерная вода. Этот ритуал не имеет к нему отношения, он здесь только ради любви.
Всего десять лет минуло с тех пор, как бабушка упала на колени в погруженном в спячку саду и вскричала: «Клара!»
Теперь пришло время развеять прах. Это воспринимается как необходимость перед выходом новой книги про Эмджи.
Мама ставит урну между нами и поднимает крышку. Мы обе опускаем руку, захватываем по горсти бумажного пепла – останки сожженного сиквела, книги, которую никто никогда не прочтет.
Мы с мамой встаем и подходим к берегу, холодная вода лижет нам пальцы ног. Мы раскрываем ладони; насыщенный запахами разнотравья и роз ветер подхватывает пепел, и он порхает в воздухе подобно тем серым хлопьям, которые некогда привели нас сюда, в Нир-Соури и к озеру Эстуэйт-Уотер, к нашей новой жизни. Сожженные останки темным снегом летят над водой, над лилиями, над каменистым берегом.
Остальные поднимаются и подходят к нам. Бабушка встает сбоку от меня, папуля рядом с ней. За ними Чарли и Пиппа. Мы – семья, вставшая в ряд на берегу Эстуэйт-Уотер, отражения наши колеблются на воде перед нами. Мы общность людей, которые любят друг друга, причиняют друг другу боль, а затем обретают друг друга в стране, словно созданной таинственным волшебством.
Единственная дочь, ее единственная дочь и единственная дочь этой единственной дочери стоят вместе на берегу озера, созданного огнем и изваянного льдом задолго до нашего появления. Мама поворачивается к своей матери и произносит их тайное слово, которое ей оказалось не под силу произнести в день, когда они нашли друг друга: «Адориум».
Потом мама переворачивает урну и вытряхивает остатки пепла, и темные хлопья уплывают прочь, как некогда давным-давно уплыла бабушкина лодка.
– К новым историям, – произносит бабушка.
– К нашим историям, – говорит Чарли.
Мама поднимает руки, отряхивая их, и последние остатки пепла слетают с ее пальцев.
– Все загадка. Все красота.