Небо было лазоревым, как на нарисованной мной вчера картине. Мы с Чарли шли по мостовой в Хоксхеде. Пиппа отправила нас за покупками к Рождеству, а сама осталась с Изольдой и папой. Мы пока избегали разговора о моем возвращении, о заказе билетов на корабль, о письме Ната, о поездке в Саутгемптон.
– Какой он, Блафтон? – спросил Чарли, пока мы шли в тени церкви архангела Михаила и всех ангелов, прямоугольная башня которой возвышалась над нами на холме.
– Маленький городок вроде этого, но на реке. Строго говоря, это залив, но называется рекой Мэй. У него богатая история и традиции, тамошняя земля принадлежала некогда коренным американцам, а потом, в конце семнадцатого века, ваш король Карл Второй пожаловал ее сэру Джону Коллетону. Город Саванна, штат Джорджия, находится прямо через реку. Я оттуда никуда не переезжала, если не считать учебы в колледже в Атланте, поэтому не знаю, как сравнить нашу жизнь с большим городом. Мама… – Я поймала себя на том, что произношу это слово с нежностью, и мне стало тепло. Я прочистила горло. – Мама и папа жили раньше в Бостоне, но я там ни разу не была.
– Каково это, жить в твоем городе?
– Он приморский, и для него характерны солоноватый воздух, а также пышность и красота приливной береговой линии. Все строится вокруг болот и эстуариев, пронизывающих тело нашего поселения, словно вены. Там четыре церкви: баптистская, пресвитерианская, католическая и африканская методистская. Любому приезжему сразу задают два вопроса: «Ты из какого народа? К какой церкви принадлежишь?»
Он рассмеялся:
– Похоже на очерчивание границ, не так ли?
– Так, но времена меняются, к добру или худу, не знаю. Но в отличие от Англии, мы как страна еще ищем свой путь и едва не раскололись пополам в девятнадцатом веке. Много еще такого, что нуждается в починке. А что до людей? По большей части все, кого я знаю и люблю, мало чем отличаются от тех, с кем ты здоровался, пока мы совершали покупки. В Блафтоне живет Лилия, моя лучшая подруга. Мы знаем друг друга с детского сада, и я на днях подумала, как здорово было бы ей побывать здесь, увидеть все это.
– Думаешь, ей тут понравится?
– Очень. Лилия везде норовит видеть знаки: вон то облачко означает то-то, а это перышко то-то, а эта вот падающая тень говорит, что мы совершаем правильный поступок.
– Ну, может, так и есть. – Чарли остановился перед небольшим коттеджем на Флэг-стрит, у которого выступала часть стены, заделанная шифером. – Тише, внимание. Слышишь это?
Негромкое журчание бегущей воды. Я завертела головой, ища, откуда оно доносится, и недоуменно вскинула брови.
– Ручей, – сказал он. – Ручей, текущий за шифером. – Он сделал пару шагов и указал на разлом в камнях, где под нами журчала вода.
– Скрытый поток под нами.
– Да.
– Из этого можно вывести кучу сравнений, правда? – заметила я. – Все эти тайны, сокрытые прямо у нас под ногами.
– Ну да. – Он улыбнулся. – Так вот, сюда приходили стирать одежду. Это был город шерсти, и его обитатели стирались здесь, на Флэг-стрит. Может, и нам не помешает слегка прополоскаться?
Я толкнула его бедром.
– Это называется распространить метафору чересчур далеко.
Он обнял меня за плечи и запрокинул голову.
– Архангел Михаил, – сказал он. – Здесь, на этой насыпи.
– Ну?
– Когда видишь церковь, названную в честь архангела Михаила, знай, что она построена поверх некоего языческого сооружения.
– Как-то не слишком честно.
– Все строится поверх чего-нибудь еще, – возразил Чарли. – Истории – поверх мифов, церкви – поверх развалин языческих храмов, высокие башни – поверх груд отходов.
– Похоже, этот городок существует тут испокон века.
– О нет. Это не так. Зато не далее как в миле отсюда расположен древнеримский форт. История не стоит на месте.
– Да. И ничто не остается неизменным.
– Взять нас. Каких-нибудь две недели назад я тебя в глаза не видел, теперь наша жизнь никогда уже не станет прежней.
– Верно. – Мне хотелось сказать больше, согласиться с его словами и принять их, а не отнекиваться. Но вместо этого, когда мы свернули в переулок на пути к лавке мясника, я остановилась перед Хоксхедской грамматической школой. – Какой по-волшебному прекрасный городок.
– Обо всех, кого мы встречали по пути, буквально о каждом из них я могу рассказать историю, и все они знают меня с тех пор, когда я еще катался в коляске для новорожденных.
– У меня дома то же самое, только в моем случае коляска была прогулочная. – Я рассмеялась. – И в этом есть своя изнанка: им всем известно, что мать бросила нас. Как ужасно иногда терпеть все эти выражения сочувствия, но эти люди желают нам добра, и я знаю это.
– Твой бывший муж тоже из Блафтона?
– Нет, переехал незадолго до моего возвращения из колледжа. Он работал в банке в Саванне и снимал в Блафтоне небольшую квартиру. Мы повстречались в одном фешенебельном блафтонском заведении под названием «Клешня краба».
– Это что-то вроде общественного клуба в Лондоне?
– Точь-в-точь. – Я с иронией улыбнулась. – Добавь только музыкальный автомат, опилки и креветок.
Он расхохотался, и этот непринужденный громкий смех показался мне эхом всего, случившегося за последние недели.
– Мы плод устоев наших городов и поселков, – сказала я. – Это они сделали нас такими, какие мы есть. У меня свой городок, у тебя свой. Разница между ними не так уж велика.
– Внутри они больше похожи, чем внешне, – заметил Чарли.
Мы купили у мясника бараний бок и пошли дальше, продолжая болтать. Потом постояли немного перед театром. На фасаде деревянного здания висела слегка наискось афиша маминого спектакля. Из утреннего выпуска новостей мы узнали, что температура весь день будет около пяти градусов по Цельсию. Я не могла толком пересчитать это на шкалу Фаренгейта, но чувствовала себя вполне комфортно в вязаной шапке и в пальто, рядом с Чарли, крепко прижимавшим меня к себе.
– Это было здесь, – произнесла я, указывая на афишу маминой пьесы. – А я даже не знала. Только подумать, скольких вещей я не знала!
Он хохотнул, но потом посерьезнел:
– Ты знала, что в Озерном краю находятся самая высокая в Англии гора и самое большое озеро?
– Нет. Как любопытно. Расскажи поподробнее.
– А знаешь, что в Пенрите, справа от дороги, есть круг из древних камней? Молва утверждает, что там проходил шабаш ведьм под верховенством некоей Долговязой Мег и все эти колдуньи обратились в камень.
– Теперь знаю. Отвезешь меня туда?
– В любое время, – сказал он. – Я отвезу тебя куда только захочешь.
– Еще, – настаивала я.
– Знаешь ли ты, что, если верить молве, здесь видели призрак Утера Пендрагона, отца короля Артура, разъезжающего по местным краям на громадном скакуне?
– Мне бы хотелось его увидеть.
– Знаешь ли ты, что я влюблен в тебя?
Я смотрела на него, не отводя взгляда, но слов не находила. Я оказалась не готова и не знала способа, как самой выразить чувства. Любовь росла во мне, это было очевидно и ясно, но признаться в этом означало изменить все, и тогда мне придется решать, разбить ли наши сердца или искать путь навстречу друг другу.
Я приехала в Англию не в поисках любви, но чтобы разгадать тайну моей матери. Я потупила взгляд. Как произнести слова любви, как сказать ему «да», если это означает полностью переменить свою и его жизнь? Причем в его случае это будет жизнь без возможности обзавестись собственными детьми.
В повисшей тишине он обнял меня и прошептал на ухо:
– Я не требую от тебя ответа.
Я отстранилась:
– Как быть с тем, что у тебя не будет семьи в полном смысле слова?
– Клара, жизнь с тобой и Винни – это и есть семья. Мне не нужен ребенок с моими волосами и глазами. Мне нужна ты. И Винни. И твоя любовь.
– Чарли, я не принадлежу к традиционному типу женщин, которых ты увидишь здесь или, если на то пошло, в моем родном городе. Я не вписываюсь в стандарты, да и едва ли хочу следовать им. В Блафтоне хотя бы привыкли к моим странностям и неспособности стать образцовой домохозяйкой и членом родительского комитета.
– А твоя мать вписывается в стандарты? А Беатрис Поттер? Разве есть некий контракт, обязывающий тебя соответствовать определенным пунктам, чтобы быть со мной? Или ты всерьез считаешь, что я сам соответствую всем стандартам, которые есть у тебя?
– Я смотрю на Аделаиду, твою мать и других женщин в этом городе и в Лондоне.
– И что?
– Я не такая, как они.
– Это они не такие, как ты.
Тут я не стала с ним спорить, отдавая себе отчет, что, хотя я не вписываюсь в типичные нормы в Блафтоне, меня там по большей части принимают и любят такой, какая я есть.
– Я так хочу быть с тобой, Чарли.
– Знаешь, я хочу жить полной и интересной жизнью, и еще мне нужна ты, Клара. Мне нужна ты, Винни и жизнь, которой нет у других, – сказал он и поцеловал мои губы, избавив меня от необходимости подыскивать слова самой, так как я не знала, что сказать.
Тем вечером после ужина мы снова собрались в гостиной. На этот раз в гостях у нас был Финнеас Эндрюс, поэтому беседа в основном вращалась вокруг правильного срока высадки клубней георгинов, хранившихся до поры в цокольном этаже.
Обсудили статьи в газетах и выпуски новостей, где сообщалось, что смертность в Лондоне в результате опустившегося с 7 декабря смога оказалась выше, чем за самую плохую неделю эпидемии холеры в 1866 году, и число погибших продолжает расти. Папа посмотрел на Чарли и еще раз с чувством поблагодарил его за то, что он спас нас и доставил сюда, ведь, оставаясь в столице, мы подверглись бы серьезному риску.
Потом Финнеас рассказал, что один местный фермер видел якобы знаменитого золотого орла[16], которого считали уже исчезнувшим, и Винни стала упрашивать взять ее с собой на поиски птицы.
– Я тебя возьму, если вы останетесь. – Финнеас посмотрел на меня.
Загнанная в угол, я вынуждена была ответить начистоту:
– Наши паспорта готовы, и нам остается как можно скорее забронировать билеты на корабль. – Я посмотрела на отца. – Как ты, пап?
– Я взял не просто отпуск, букашка. Я уволился.
– Папа…
– Папуля! – взвизгнула Винни и бросилась к нему. – Ты разве не злишься на бабушку?
Все в комнате напряглись, когда произошла эта вспышка и прозвучал вопрос, видимо так волновавший девочку. Папа улыбнулся Винни, потом посерьезнел.
– Я сердился и, быть может, иногда буду сердиться. Но, ангел мой, нам следует прощать тех, кого любим. Мы прощаем, когда понимаем, почему они поступили так. – Он протянул руку, и мама подала ему свою. – Двадцать пять лет я ждал и наконец обрел то, чего хотел. Клара, букашка, а чего хочешь ты?
Я хотела, чтобы все это значило что-то.
Хотела, чтобы все происходящее имело значение большее, чем обычная моя жизнь, больше чем моя награда за рисунки про ежиху. Хотела, чтобы это коснулось моей матери, отца, Винни. Хотела понять, что происходит между мной и Чарли. Хотела устроить жизнь так, чтобы посвятить ее искусству и творчеству и руководствоваться девизом, который прививала своему классу из восьмилетних маленьких художников: «Покажи мне, что внутри».
Что, если Мойра не взяла бы ранец из сейфа и не перенесла в библиотеку Каллума Джеймсона? Что, если бы в день нашего прибытия в Саутгемптон не опустился густой туман? Что было бы, если бы…
Судьба находилась под моим контролем не до такой степени, как я некогда гордо заявляла. Но как распорядиться своим жребием – это уж зависело только от меня.
В груди сплетались потребности и желания, но одно мне было предельно ясно: я никогда не поступлю так, как сделали мама и Нат. Мать сбежала, оставив после себя словарь, боль и загадку. Нат удрал в Новую Шотландию ради заработка и места, где он мог забыть ошибки прошлого и начать сначала. Ради нас, по его словам. Все ради нас. Я не верила ни единому слову. Нат бежал от совершенных им ошибок, в точности как мама бежала от своих.
Уезжая отсюда, сбегаю ли я от чего-то важного в своей жизни или просто возвращаюсь домой?
– Чего я хочу? – переспросила я. – Хочу немного подышать воздухом.
Озеро, то самое, увидев которое впервые из окна спальни я подумала, что видела его раньше и забыла, нечто из другого времени и другого мира, это заповедное озеро позвало меня к себе.
Я вышла из парадной двери и обогнула дом в направлении возвышенности, откуда открывался вид на гладь образованного ледником водоема. Мой путь лежал по знакомой уже мощенной плитами тропе, через фермерский участок и потом через пастбище к Эстуэйт-Уотер. Эмоции бушевали во мне, как вихри южнокаролинского урагана. Надо мной хребтом вставали феллы, покрытые кожей из мха и лишайника, с поросшим ивой и ясенем телом. Эхом звенели крики потревоженных мною гусей.
Я представляла себе озеро летом, ощущала блаженство, с каким погружаешься в кристально чистые воды, уходя в них с головой. По небу плывут облачка, листья оживают под дуновением ветра.
Я годами изображала этот пейзаж, не зная точно, что рисую. Я верила, будто все созданное мной на бумаге – это придуманная страна, куда мне так хотелось попасть; место, где я смогу обрести покой. Но покой воображаемый.
В сумерках все растворялось. Небо не раскололось и не излило на меня вместо моей матери свои тайны, но на краткий и судьбоносный миг я смогла увидеть истинную основу всего: искать, хотеть, творить и иллюстрировать, испытывать сокровенные желания и стремления – это и есть сама жизнь.
Стремиться – означает жить.
Я старалась найти ответы на вопросы, которые едва осмеливалась задавать: «Что сделала я не так? Почему она оставила меня?» Я искала мать и искала правду, но разгадка ее исчезновения дала ответ только на один вопрос: почему. И это «почему» принадлежало лишь ей одной. Это не был нужный мне ответ.
Моим ответом было стремление само по себе, движение к творчеству, к смыслу и да, к любви. Мне окружающее казалось вымыслом, но оно все это время было реальным. Мать перенесла меня сюда задолго до того, как я познакомилась с Чарли Джеймсоном.
Было так тихо – это в моей душе наступила тишина, все внутри меня успокоилось и улеглось. Все казалось таким таинственным: озеро виделось древним зеркалом, серебристо-серым, с безмятежной водой и массивом поросшего кустами острова вдали. Но внутри меня с неоспоримой определенностью поднималась правда: я не хочу быть нигде больше, только здесь. У меня нет больше нужды куда-то спешить.
Теперь я была готова для примирения с Чарли. С мамой. Не знаю, что именно подвигло меня и как, но там, на берегу озера, мое сердце открылось для них. Что-то разрушилось во мне за минувшие недели и теперь могло быть возведено вновь.
Вокруг царила невыразимая тишина покоя.
«Доверься этому покою», – шептало мне тело.
Утраченный словарь моей матери и перевод продолжения романа никогда не привели бы меня к ответу, сокрытому в моем сердце. Он таился во мне самой: кем я была в этом мире, кого любила, кого прощала, как жила и творила. Нельзя найти никакого ответа в кипе бумажных листков.
Эта земля и эти люди были тем, о чем я мечтала, когда мечтала.
Были тем, чего я хотела, когда хотела.
Были тем, что мне хотелось творить, когда я творила.
Я заблуждалась насчет прощения. Я представляла его львом в дальнем углу, способным с рыком пробудиться к жизни, но то был тихий зверь, намного более тихий. Прощение – это шепот возможности, открытости. Это шаг к восстановлению, шаг к исцелению, шаг к эмпатии.
Прощение, как поняла я, – это лишь начало долгого пути, а не завершение пути, уже пройденного.
Трава зашептала, и я обернулась посмотреть, кто идет. Он нерешительно остановился в нескольких шагах от меня, и я кивнула: подойди.
– Клара, – произнес Чарли, когда оказался рядом и обнял меня. Он крепко прижал меня к себе, и мы стояли, слегка покачиваясь, как ива.
– «Любовь обретает себя, когда „здесь“ и „сейчас“ теряют значенье», – процитировал он Элиота, те строки, которым обоих нас научила мать.
– «В моем начале мой конец», – подхватила я.
– «В моем конце мое начало», – завершил он и обхватил руками мое лицо. – Ты здесь.
– Да, – сказала я, испытывая облегчение оттого, что говорю правду. – Я здесь.