– Сиквел, – повторила мать так, будто слово вызывало у нее горечь.
– Да, – сказала я. – Хочешь дождаться приезда папы, чтобы поговорить об этом?
– Нам с твоим отцом предстоит обсудить много вопросов, но Эмджи принадлежит Винни.
– Имей в виду, – предупредила я. – Мы теперь не сможем перевести продолжение. Я потеряла большую часть твоих слов и…
– Я могу его перевести, если хотите. И вы сможете прочитать сиквел целиком. Но случившееся с Эмджи в той книге – это устаревшая версия моего восприятия мира и людей.
– Все равно расскажи, – взмолилась Винни.
– Написанный мной вариант не совпадает с тем, что я написала бы сегодня. Мне хотелось бы отложить его до поры. Тот сиквел я писала совсем в другое время, до встречи с Тимоти. Мне было ужасно плохо. В том варианте я не дала Эмджи того, чего она заслуживала. И потому спрятала сиквел до поры, когда смогу переписать его. – Губы ее сжались, лицо скривилось. Мать откашлялась.
– Ты можешь все изменить, мама.
– Не против, если мы пока не будем касаться той версии? Пусть себе лежит, где лежала, непереведенная.
– Да, – ответила я. – Конечно можем, если хочешь.
Мне представилась кипа бумаг, исписанных неподдающимися переводу словами – полная история Эмджи, лежащая в столе у папы, где я ее оставила.
Мать посмотрела на Винни:
– Вместе мы можем дать Эмджи новые приключения.
– Да. – Винни взяла меня за руку, словно давая понять, что я тоже в деле. – А мама может нарисовать иллюстрации. Как-никак, – дочка гордо распрямила спину, – она обладатель медали Калдекотта.
– Вот как? – Обращенное ко мне лицо мамы озарилось улыбкой. – Это же так чудесно, так здорово! Почему вы сразу не рассказали мне?
– Мне кажется, у нас хватало других тем для разговора.
Она рассмеялась.
– Элиза знает?
– Конечно, – заверила я ее.
– Это стоит отпраздновать. – Мама просияла. На губах ее была улыбка, а в глазах слезы. – Ах, Клара, я так тобой горжусь. Пусть у меня и нет на это права, но я горжусь.
Комната озарилась светом. Находись мы в стране, описанной в историях про Ежиху Гарриет, это впору было назвать волшебством.
– Мама, – на языке у меня вертелся вопрос, давно зревший, но почти уже забытый, – это ты попросила Каллума предложить мою кандидатуру для «Ежихи Гарриет»?
– Я в курсе этого и присутствовала в момент, когда он озвучил это предложение, но я ни о чем его не просила. Когда он заговорил, я потеряла дар речи. Мне до той минуты не было ничего известно ни о «Золотых книгах», ни о твоих иллюстрациях.
– Откуда он узнал?
– Наблюдал за тобой. Кто-то время от времени сообщал ему новости о тебе. Но мне он ничего до поры не говорил. Я до того дня ничего не знала, а потом засыпала его вопросами, и он рассказал то немногое, что знал. Что ты замужем, что у тебя маленькая дочь, что твои работы поразительны. Что с твоим отцом все хорошо. – Она зажмурила глаза. – Но это все. Даже это оказалось слишком больно, и Каллум никогда больше не возвращался к этой теме. О твоем уходе от мужа я узнала только от тебя самой.
Повисла тишина, которую нарушила Пиппа:
– Изольда… Можно мне по-прежнему так тебя называть?
– Да, – кивнула мать.
– Ты знала, что Каллум пишет историю своей семьи?
– Правда?
– Да.
– Не знала. Он никогда об этом не упоминал. Ни разу. Мы были не настолько близки, Пиппа. Хочу, чтобы ты знала это. Его уважение и любовь к тебе вне подозрений. Вы принадлежали друг другу тридцать пять лет и продолжаете принадлежать сейчас. Единственный секрет между нами составляла тайна моего происхождения, скрывающая факт, откуда я взялась и кто я такая. С тех пор он никогда на эту тему не заговаривал, если не считать того дня, когда я сказала, что могу однажды уйти и не имею права просить его хранить мою тайну. Он заявил, что время моего бегства осталось позади. Заявил твердо, но по-доброму, как всегда.
– Но ты знала про меня и Гарриет, – заметила я.
– Знала. У меня эти книги лежали на прикроватной тумбочке, дорогая. Благодаря им ты всегда была со мной.
Винни с детской непосредственностью захлопала в ладоши.
– Я знала это. Видела. Твои истории происходили прямо здесь. Все твои рисунки, мама, они отсюда: озеро, горы, деревья и кролики. Все здесь. – Она встала и обхватила меня за талию. – Мы все это время были здесь, с бабушкой.
Дождь пришел в тот же день, когда ожидалось прибытие папиного поезда. Мы с Чарли сидели друг против друга под низким потолком паба в Уиндермире, за изрезанным деревянным столом. Прежде чем усесться, мы встряхнули дождевики и пристроили сушиться зонтики.
После получасовой поездки по петляющей дороге при боковом дожде, снижающем и без того неважную видимость среди подступающих с обеих сторон каменных стен, меня слегка мутило. Чарли придвинул ко мне корзинку с коркастым хлебом, которую принес нам официант.
– Намажь маслом и съешь, – велел он. – Тебе мигом станет лучше.
Двое парней громогласно поздоровались с нами.
– Когда ж ты привезешь к нам свою группу? – спросил один из них у Чарли. – Иль вы теперь стали шибко важные для нас?
– Скоро, Фредди, скоро! – пообещал Чарли. Потом снова обратился ко мне: – Ты такая ужасно тихая, и… ты не пришла ко мне этой ночью. Я так скучаю.
– Я тоже скучаю. – Я потупила взгляд. – Но…
– Ты обиделась на меня?
– Нет! Как ты мог подумать?
– В первую ночь, после того как мы нашли ее, ты сказала, что у меня была мать, которую ты потеряла.
– Я не сердилась, просто сама не могла толком понять, что чувствую. – Я снова встретилась с ним взглядом. – Ты рос с моей матерью. Мы с тобой жили через океан, но наши судьбы… сложились в такой замысловатый лабиринт. Мы описывали возле друг друга круги, даже не догадываясь о взаимном существовании. Это и без того было сложно. Мне трудно даже представить, насколько мы были связаны, а теперь мы все усугубили, по причине…
– Это были ошеломительные дни, не спорю. И я собираюсь задать тебе один вопрос.
– Какой? – У меня все сжималось внутри от всей этой неизвестности и ожидания приезда папы, когда Чарли произнес одно-единственное слово:
– Останешься?
Простой вопрос. Я потянулась и поцеловала его, припав губами к его милым устам, и задержалась на миг. Потом прислонилась лбом к его лбу.
– Ах, Чарли. Я просто не могу.
Его теплые ладони легли мне на щеки.
– Я не знаю, что и думать насчет всех этих разговоров про незримый мир, про переплетенные жизни, и не знаю даже, как все правильно устроить. Знаю лишь одно: мне хочется, чтобы ты осталась. Что привело тебя сюда: язык твоей матери, лондонский туман или грехи прошлого, мне не важно. Я хочу, чтобы ты осталась. Винни этого хочется. Этого хочется тебе.
– Но моя жизнь не здесь. У Винни есть отец. Как смогу я забрать ее у него, на своем опыте зная, что значит расти без одного из родителей? Не говоря уж про юридические ограничения и соглашение о разводе, которым мне запрещено увозить ее из Южной Каролины.
– Эти трудности можно преодолеть. Все, чем ты хочешь заниматься, можно делать здесь: в Соури или в Лондоне, где захочешь.
– Ты не можешь утверждать, что хочешь, чтобы я осталась. Не после недели знакомства, Чарли. – Я помедлила, прежде чем сделать признание, способное отвратить его от меня. – И у меня не будет больше детей. У тебя нет будущего со мной.
– Думаешь, мое будущее определяется детьми? Я прошу тебя остаться не ради того, чтобы обзавестись потомством.
– Рано или поздно тебе этого захочется, Чарли. Это естественно, и семья у вас очень дружная: для тебя немыслимо не думать о собственных детях.
– Есть и другие способы заиметь их, Клара. Ты это знаешь.
– Это слишком важное решение, чтобы принять его всего за неделю.
– Больше чем за неделю. – Он улыбнулся. – За десять дней, бывших, наверное, самыми лучшими в моей жизни. Нет, без наверное – лучшими. Я осознал, что хочу, чтобы ты здесь осталась. А разве пока этого не достаточно?
– Я не уверена, достаточно ли этого на пока, я не могу забрать Винни у отца, и… пусть это покажется глупым, но я не хочу пропустить церемонию вручения медали Калдекотта, которая состоится через две недели.
– Это важно для тебя.
– Тут нечто большее – это личное. Это касается меня и моей работы, а не матери, Ната или…
– Я вовсе не предлагал остаться и пропустить церемонию! Ты можешь посетить ее, но потом вернуться и остаться по-настоящему. Со мной. – Он вскинул брови. – Мне не зазорно умолять.
Я засмеялась и снова поцеловала его.
– Меня растрогал твой умоляющий вид, но я хочу сказать, что пытаюсь найти собственный путь, не связанный с моей матерью и не предопределенный кем-то еще.
– Но твоя мать тоже здесь. Тебе предстоит ближе познакомиться с ней. А можешь остаться хотя бы на Рождество и Новый год. Я буду рад всему, что ты сможешь дать.
– Я знаю, что вернусь. Знаю, что у нас еще все впереди: ей всего пятьдесят пять. Если повезет, в нашем распоряжении десятилетия. Но сейчас, прямо сейчас, у меня есть классы, чтобы преподавать. Я много думала о том, чем стану заниматься, когда вернусь домой. Я хочу забрать с собой отсюда все самое лучшее. Хочу показать детям, что нормально иметь богатую фантазию, придуманных друзей, сочинять истории, рисовать диковинных зверей, фей и драконов… жить в своем воображении и одновременно в реальном мире.
– Я так понял… – Чарли замялся, и я вскинула руку.
Ревность колыхнулась у меня в груди, опалив радость момента.
– Я хочу быть такой, какой хотела бы быть: кем-то, кто покажет другим, что они не одиноки. Пусть мама сбежала, но она поселила во мне это неискоренимое знание, и я хочу передать его остальным. У меня есть Винни и есть мой дом.
– И еще, если угодно, у тебя есть я. Ты держишь меня у себя на ладони. Я обмотан вокруг твоего мизинчика. Ты владеешь… мной. – Чарли откинулся на спинку кресла. – Клара, я просыпаюсь с мыслью о тебе. Засыпаю с мыслью о тебе. И не только в плане желания, – сказал он, пробежав пальцами по внутренней стороне моего запястья, отчего по мне прокатилась горячая волна. – Я просто хочу, чтобы ты была рядом. Обсуждать с тобой каждое слово, стих и мысль. Слышать удивление и восторг в твоем голосе. Знать, что ты в соседней комнате. Но, Клара, если для тебя это важно, если твой путь в том, чтобы вернуться домой, я никуда не исчезну. Я здесь.
Его стремление ко мне порождало во мне трепет, то была песня, которую я так желала услышать и даже не подозревала, насколько сильно. Но я не отрекусь снова от себя или от Винни: ни ради пропавшей матери, ни ради мужа-игромана, ни ради ранца в реке, ни ради мужчины, которого повстречала десять дней назад.
– Чарли… Я приехала сюда не для того, чтобы найти любовь.
Он покачал головой:
– И однако, нашла.
– Нет, это не так.
– Очень даже так. Ты приехала, чтобы обрести любовь матери, но обрела не только ее, но много больше.
В его словах была правда, которой требовалось время, чтобы осесть во мне. Я приехала, чтобы найти любовь, это верно.
– Как насчет того, чтобы поехать со мной? – спросила я.
Чарли замялся, и мне показалось, что на языке у него вертятся те же слова, что у меня. У него здесь своя жизнь. Группа. Семья. Мир. Но сказал он совсем другое.
– Это возможно, Клара. Если ты всерьез, то да. После того как я улажу дела отца, как обещал, это возможно. – Не дождавшись от меня ответа, он взял меня за руку. – Есть ирландская поговорка, которая в точности выражает то, что я хочу до тебя сейчас донести.
– Какая же?
– Что ты место, на котором я хочу стоять, когда у меня болят ноги.
– Ах, Чарли. – Я поцеловала его, но не сказала, не призналась ему в том, что и я принадлежу ему в точности как он мне.