О том, что Чарли вошел в комнату для завтраков, я догадалась прежде, чем посмотрела на него. Быть может, я заметила, как просияло лицо Пиппы, а быть может, само мое тело почувствовало присутствие возлюбленного, и мне пришлось сделать глубокий вдох и собраться с силами, прежде чем повернуться в его сторону.
– Доброе утро, – сказала я.
– Вот ты где! – воскликнул он, как будто искал меня.
Вот ты где…
Внутри стало тепло, и мне показалось, всего лишь на миг, что я приехала в Англию именно ради этого: ради него, чтобы он смотрел на меня вот так, как смотрит в эту секунду. Это чувство было каким-то… истинным и надежным, не отчаянным и лихорадочным, как прежде. Но, имея не слишком внушающий доверия послужной список по этой части, я хранила осторожность, стараясь сдерживать насколько возможно поток готовых захлестнуть чувств.
Он подошел ко мне, наклонился и поцеловал в щеку. Поцелуй продлился достаточно долго, чтобы вызвать у Пиппы улыбку.
– Доброе утро, сынок. Садись.
Она похлопала по стулу рядом с собой. Пиппа смотрела на Чарли с такой любовью, а ее скорбь по Каллуму была такой сильной, что мне казалось, достаточно протянуть руку, чтобы ощутить незримую ткань нежности, соединяющую мать и сына.
С предельной ясностью я сознавала, что этот дом, земля и все с ними связанное, от семьи до вод и холмов, – словом, все это безраздельно принадлежит Филиппе Джеймсон. Пусть ее усадьба не так велика, как расположенный дальше по дороге Грейтуэйт-холл, а ее стада хердвикских овец не так многочисленны, чтобы усеять здешние холмы, не заблуждайтесь – она истинная хозяйка этих мест и этих стен.
Ее наверняка больно ранил факт, что ее муж и моя мать прятали от нее такой важный секрет.
– Мам, ты позвонила Арчи и рассказала ему… про все?
– Да, родной. Вчера вечером. Он удивился не меньше нашего. – Она повернулась ко мне. – Арчи очень рад, что загадка вашей матери разрешилась. Его слегка задело, что Изольда обманывала нас, но я пообещала, что при встрече мы все ему объясним. – Ее взгляд снова переместился на Чарли. – А тебе он адресовал только одно слово, которого я не поняла: «втюрился».
– Ох, братец! – Чарли хохотнул, а потом посмотрел на меня. – Где Винни?
– Гуляет с моей матерью. – Я тряхнула головой, разрывая паутину минувших дня и ночи. Я не знала, кто я такая, пока еще не разобралась, – знала только, что я уже не та женщина, что увидела вчера в кабинете картину с изображением своего дома в Южной Каролине.
– Мама!
Винни вбежала в комнату и прыгнула мне в объятия. От нее пахло сосновой хвоей, морозцем и, что удивительно, розами. За ней подошла мама и поцеловала меня в щеку, помедлив немного, как если бы хотела убедиться, что тут, в этой комнате, перед ней сижу настоящая я.
– Угадай, мама! Угадай что? – Винни пританцовывала на носочках.
– Ну? – спросила я.
– Я создала слово! – Она поправила очки. – Я! Я создала слово.
Мама рассмеялась. Я узнала этот смех, откликнувшийся давним-давним эхом, и сердце мое дрогнуло.
– Да-да, – сказала мама. – Она его создала, и оно прекрасно.
– Можешь его назвать? – задала вопрос я. – Или это тайна?
– Тиловер, – произнесла Винни. – Хочешь узнать, что это значит?
– Хочу, – кивнула я.
– Да! – подхватил Чарли.
– Пожалуйста, – вставила Пиппа.
Винни обвела взглядом стол, набрала в грудь воздуха, вскинула подбородок и продекламировала:
– Видеть только часть мира, но чувствовать его целиком.
Голос ее звучал так уверенно и взросло, что на миг я увидела перед собой ту женщину, в которую превратится она со временем: в объект восхищения, миракулюм.
Шли дни в ожидании папы. Тени опускались на долины, затем отступали, подобно приливам и отливам у нас в Южной Каролине.
Я освоилась с географией здешних мест, со сложностью цветов и форм, с миром, отражающимся, как в зеркале, в озере за окном, с землей, прочерченной потоком между холмами. Я стояла у воды, среди кочек бурой осоки, и мечтала быть окутанной озером, погрузиться на самое дно образованных ледником глубин.
Мы с матерью гуляли по дорожкам и лесным тропинкам. Пили чай чашка за чашкой и плакали. Говорили без перерыва о пустяках повседневной жизни.
За эти дни я задала маме великое множество вопросов, пока мы прохаживались по лесным дорожкам, когда собирались за обеденным столом или слушали музыку Чарли в гостиной. Она была терпелива со мной, отвечала на самые вздорные вопросы и повторяла свои рассказы и истории несколько раз, как будто я снова стала ребенком, что во многих смыслах и произошло.
Был другой мужчина? Любила она еще кого-нибудь? Нет, – был ответ. Думала она когда-нибудь о том, чтобы вернуться домой? Да, каждый день. Скучала по нам? Каждую секунду.
– Хочешь прогуляться со мной к Мосс-Эклс? – спросила она меня тем погожим утром, когда ветер и дождь решили повременить с визитом. Погода в здешних краях менялась так стремительно, что, проснувшись поутру, можно было обнаружить, что за ночь успел смениться целый сезон.
– Да, хоть и не знаю, что такое Мосс-Эклс, – ответила я.
– Нас ждет прогулка длиной в милю в холмы, к уединенному и очаровательному маленькому тарну. Я туда почти каждый день хожу.
– Ну так возьми меня с собой, – сказала я, испытывая глубокую потребность увидеть нечто, все равно что, что моя мать видела практически ежедневно.
Тропа вела нас то по утоптанной траве, то по грязи и гальке. Пользуясь перелазами или калитками, мы перебирались через заборы и продолжали подъем, сопровождаемые шлепаньем наших веллингтонов при переправе через ручьи, криком невидимых в небе гусей, поскрипыванием колышущихся на ветру веток. Чем выше мы забирались, тем шире открывался пейзаж внизу. Вот и вершина, где нас встретила отара овец, которые со скукой взирали на нас, бродя среди камней под голыми кронами деревьев.
Мы не разговаривали, позволив тишине вести нас вперед и объединять одновременно; возможно, невысказанные слова были не менее важны, чем высказанные. За минувшие два дня я нас обеих извела своими расспросами.
Мы шли вдоль каменной стены, пока не свернули за угол. От открывшейся красоты у меня перехватило дух.
– Ах, мама!
– Да, знаю.
Тарн – озеро, названное скандинавским словом, означающим «слеза», – приютился среди пастбища, в окружении обрывистых скалистых берегов. Я взобралась по неровным камням, чтобы полюбоваться озером с крохотным островком посередине. Здесь обитала стайка гусей, и их гоготанье было единственным звуком, разносящимся над полями и горным хребтом.
– Это любимый тарн Беатрис Поттер, – промолвила мама, взобравшись ко мне на камни. – Они с мужем купили его.
– Ты читала мне ее книжки, когда я была маленькая. Я помню.
Горький вздох слетел с ее губ, она взяла меня за руку.
– Я тоже помню. Помню все. Каждое мгновение. Каждое событие рядом с тобой.
– Мне бы тоже этого хотелось, – ответила я.
– Я расскажу тебе обо всем, что захочешь узнать, обещаю.
Гуси пришли в негодование от нашего вторжения, и мы, потешаясь над их протестом, наблюдали, как они скользят по воде к противоположному берегу.
– У тебя с Беатрис было много общего?
Мама посерьезнела:
– Да, в некотором отношении. Наше одинокое детство, создание языков. Но она походила скорее на тебя.
– На меня?
– Твои иллюстрации. Твоя сила. Твоя вера в себя.
– Не думаю, что это правда, но мне нравится, что ты видишь меня такой.
Затем она поведала мне легенды здешних мест, от истории про Плакальщика из Клайфа до привидений из Калгарт-холла. Мы спускались по склону к деревушке Нир-Соури, где жила моя мать с той поры, как покинула меня. Передо мной открывался вид с высоты птичьего полета – побеленные стены и шиферные крыши озаряло солнце.
– Расскажи мне еще что-нибудь. Про дни, проведенные здесь, – попросила я, пока мы шли мимо обнесенного железной решеткой загона.
И она рассказывала.
В ожидании папы я заносила самое важное из ее записок в блокнот, пытаясь извлечь смысл из ее истории, если этот смысл вообще был. Я поймала себя на мысли, что составила таблицу по годам и стараюсь заполнить пустые ячейки сведениями о том, как она провела тот или иной год, что делала.
Мне очень хотелось составить связное повествование: вот это случилось тогда, а это вот затем и по такой-то причине. Но какая пустая затея – пытаться извлечь смысл из потерянных лет!
Мама объяснила, какие побуждения двигали ею, но это не могло угасить во мне чувства утраты и печали. Лишь ее истории и правдивые признания имели шанс заполнить эти пустоты.
Просыпаясь по утрам, я отчасти была уверена, что не найду мать на месте. Что после того, как мы сообщили ей о скором приезде мужа, она снова уйдет, не в силах встретиться с ним лицом к лицу. Но шли дни, а она не исчезала.
Пиппе тоже хотелось разобраться, кем была ее лучшая подруга, и они проводили долгие часы наедине. Мы с Пиппой не соревновались за внимание мамы, понимая, что ответы, которые хотим получить, за несколько дней не появятся.
На исходе второго дня Пиппа вышла из главного зала, когда я разглядывала елку в холле.
– Как чудесно! – сказала я и коснулась серебряного шара с выгравированным на нем именем и датой рождения Чарли.
– Я изготовила их ко дню рождения. По одному для каждого из мальчиков.
– А я вышила такой для Винни.
– Как думаете, они замечают те пустяки, которые мы для них делаем? – спросила Пиппа.
– Да, думаю. Надеюсь, что так. – Я повернулась к ней. – Я помню множество мелочей, которые делала для меня мама, – быть может, потому, что я лелеяла те немногие воспоминания о ней, какие у меня остались. Но я замечала и ценила эти маленькие дары.
– Я очень вам сочувствую, честно. Представить не могу, через что довелось вам пройти, однако в итоге вы достигли цели.
– Представляю, как сложно вам принять то, что муж скрывал это от вас, – произнесла я, надеясь, что не захожу слишком далеко.
Ее симпатия дарила надежду, что я могу довериться ей, и мне важно было высказать сочувствие ее беде. Тут я была не одинока, и мне хотелось, чтобы она поняла меня.
– Если бы ваш муж отослал ее прочь или обратился в полицию, меня бы не было здесь сейчас. Я никогда не нашла бы ее, потому что она снова обратилась бы в бегство.
– Я тоже об этом думала. Меня огорчает, что он держал это в тайне от меня, но одновременно я понимаю его мотивы. Есть в каждом из нас уголки, которые мы храним только для себя: нам нужно личное пространство, это так. И я не могу винить своего мужа. Он был любовью моей жизни, а я – его. Ничто не изменит этого факта.
– Вам хотелось когда-нибудь прожить жизнь иначе? Вот как она это сделала: просто ушла и начала новый путь под другим именем.
– Мне кажется, мы все воображаем себе другую жизнь, но это не означает нашей неудовлетворенности той, какая у нас есть. Нам дается одна реальная жизнь, и все альтернативы меркнут, когда мы не выбираем их. Но это… – взгляд Пиппы был устремлен куда-то вдаль, – не исключает наших мыслей о них.
– Да, – согласилась я.
Она улыбнулась. Потом ее позвали из коридора, и она ушла.
Я подумывала пойти на кухню и еще раз позвонить Нату. Мне не хотелось обращаться к его родителям в Джорджии и волновать их, а с местом работы было уже все ясно. Камень, впервые легший мне на душу с осознанием факта, что его зависимость от игры разрушит нашу жизнь, давил все сильнее с каждым днем. Что-то с ним неладно, и нет другого способа выяснить, кроме как поговорить.
Вопреки всем данным себе самой обещаниям быть осторожнее со своим и его сердцем, я каждую ночь находила дорогу в постель Чарли, связанная с ним узами, которые мы не брались определить. Я опасалась, что наша страсть подпитывается эмоциями, не способными перерасти в нечто серьезное и настоящее. Меня бросало от ярости к покою, от боли к любви, от замешательства к ясности, и все-таки каждую ночь мы находили друг друга.
Как-то глубокой ночью в тускло освещенной кухне, куда мы пробрались, чтобы подкрепиться кусочком бисквита с топлеными сливками, я сказала ему:
– Я хочу быть осторожнее. Понимаю, по тому, как у нас все происходит, этого не скажешь, но всю свою жизнь я пыталась залатать дыру в форме матери.
– Я никуда не уйду. – Он поцеловал меня сладкими от сахара губами. – Жалеешь о том, что между нами?
– Как я могу жалеть? Но толику вины чувствую, это правда. Я забыла об осторожности по отношению к нашим сердцам и всему прочему. Вот так же некогда я оказалась замужем за Натом.
– Ты вышла за Ната, потому что забеременела Винни?
– Нет! Потому что он… он был моим первым. – Я залилась краской. – И единственным, если быть честной. Я, наверное, упала теперь в твоих глазах? – Мне хотелось подразнить его, но в то же время для меня очень важно было услышать его ответ.
– Упала? – Он обнял меня. – Нет, Клара Харрингтон, я могу быть о вас только самого высокого мнения, и не иначе. Я определенно влюблен в тебя по уши, и, если наша связь порождает в тебе чувство вины, давай немедленно остановимся. – Он поднял вверх руки.
– Не останавливайся, – прошептала я.
И он поцеловал меня снова.
В воскресенье мы с мамой предприняли неспешную прогулку к озеру Уиндермир. Наш путь лежал через Нир-Соури и Фар-Соури, по извилистой дороге к паромной переправе. Это озеро было самым большим из пятнадцати, и мама указала на раскинувшийся на другом берегу оживленный город.
– Там настоящий медовод. Нам больше по душе тишина Соури.
– Медовод? – не поняла я.
– В смысле, туда все слетаются как пчелы на мед.
– Здорово, – сказала я. – Какое хорошее слово.
Тем вечером мама, Пиппа, Винни и я собрались за столом в гостиной. Чарли отправился в город забирать из мастерской машину: наконец-то починили бампер, помятый в тот жуткий день бегства из Лондона в тумане. Я поворачивалась к окну при малейшем звуке, стараясь разглядеть свет фар. Я скучала по нему, хотя старалась не подавать виду.
В гостиной тоже появилась елка, и она мерцала огоньками и мишурой в дальнем углу. Ветки ее украшали сушеные фрукты и всякие мелочи из внешнего мира: гнезда и шишки, бороды из лишайника, веточки и перья. У основания стояли чучела двух здоровенных фазанов. Пиппа поощряла Винни развешивать на ветках найденные на улице сокровища и называла эту елку «деревом Винни».
– Сиквел, – проговорила в тишине мама.
Я наклонилась, чувствуя, как вопрос, который долгое время сдерживали, готов вырваться на поверхность.
– Да, он у нас, – сказала я. – Рукопись хранится в сейфе в Блафтоне, так что волноваться не стоит.
– Ах, моя милая. Это меня совсем не волнует. Я даже видеть не хочу этот сиквел.
– Как? – воскликнула Винни, оторвавшись от книги. – Но я хочу его прочесть! Хочу узнать, что сталось с Эмджи.