Дождь прекратился, оставив лужи на перроне железнодорожной станции Уиндермир. Мы с Чарли стояли неподвижно в ожидании того, как переменится мир с прибытием папы. Потом земля задрожала под колесами подходящего состава, и мы отошли на пару шагов от края. Серый поезд остановился со скрипом тормозов, и двери с шипением распахнулись. Мужчины и женщины в дорожных пальто и шляпах повалили из вагонов, втягивая головы при встрече с холодным ветром. Женщины держали за руку детей, а мужчины возились с багажом.
Я оглядывала лица в поисках папы.
– Букашка! – послышался его голос, и я обернулась.
Чарли толкнул меня локтем и промолвил тихо: «Божья коровка?» – напомнил мне про гэльское значение этого выражения.
Я посмотрела на него, закатив глаза, а папа бросился ко мне. Он поставил чемодан на платформу, мы обнялись и долго стояли так, без слов, которые не шли на язык. После всего, что произошло с нами, я не знала, с чего начать разговор.
Он отстранился немного и поцеловал меня в щеку.
– Чудесно выглядишь. – Папа улыбнулся мне и обратился к Чарли: – Ну разве она не красавица?
– Да, сэр. Еще какая.
– Ой, перестаньте, – возмутилась я. – Папа, познакомься с Чарли Джеймсоном.
Они пожали друг другу руки, как подобает настоящим джентльменам, и мы направились к машине.
– Добро пожаловать в Камбрию, – сказал Чарли. – Мы очень рады вашему приезду. Все вас очень ждут.
– Как долетел, пап? – спросила я.
– Тряско и страшно. Всю ночь не смыкал глаз, стараясь удерживать эту штуковину в воздухе силой своего беспокойства.
Чарли рассмеялся, а я чмокнула папу в колючую щеку.
– Скоро сможете принять продолжительный горячий душ и перекусить, – пообещал Чарли.
– Нет. Отвезите меня к Бронвин, пожалуйста. – Отец уселся на заднее сиденье и похлопал по моему подголовнику. – Сначала самое важное.
– У тебя, должно быть, миллион вопросов в голове, – сказала я ему, повернувшись на переднем сиденье.
– Точно. Но вопросы подождут. Я просто хочу ее увидеть.
Чарли мчал нас по извилистой дороге, между живых изгородей и широких полей.
– Где Винни? – спросил папа.
– Мама повела ее на прогулку в лес.
– Ну разве это не здорово, а?
– Да, здорово. Как в больнице отнеслись к твоему внезапному отъезду?
– Я очень кстати оформил запоздалый творческий отпуск.
– Творческий отпуск? – спросила я, когда Чарли свернул на ведущий к дому проезд с каменными колоннами. – Ты собираешься уйти надолго? – Я ощутила приближение чего-то, чего не понимала.
– Да.
Чарли проехал по тряской дорожке и остановился. Перед нами высился сложенный из камня и гранита дом.
– Это гостиница? – спросил папа, проводя ладонью по заросшей щетиной щеке. Он выглядел очень усталым, будто не спал с той самой минуты, как я позвонила ему и сказала: «Немедленно приезжай. Мама здесь».
– Нет, сэр, – ответил Чарли. – Это наш дом.
– Бронвин живет здесь? – Отец открыл дверцу машины и поставил ногу на гравийную дорожку.
– Нет, – сказала я, встав рядом и указав в сторону озера. – Она живет в одном из тех коттеджей. В том, который средний.
Он прикрыл ладонью глаза и двинулся в ту сторону.
– Пап, подожди. Не хочешь сначала переодеться и освежиться? Перекусить чего-нибудь?
Отец остановился и повернулся ко мне:
– Я не виделся с твоей матерью двадцать пять лет. И не хочу увеличивать этот срок ни на минуту.
Я вглядывалась в его лицо, осунувшееся от усталости. Он злится? Исполнен надежд?
– Ты в порядке, пап?
– Не знаю, букашка. Просто не знаю. Проводи меня к ней, пожалуйста.
Чарли хлопнул дверцей.
– Я занесу вещи в дом. А вы двое ступайте.
– Сюда, – сказала я папе, и мы зашагали по покрытой инеем траве к маминому коттеджу.
Мы не разговаривали, пока шли. Я знала, что мама ждет его, так как из трубы поднималась струйка дыма, а в окнах мерцал бледный свет. Мы подошли к калитке, и я собиралась уже открыть ее, когда его ладонь легла на мою.
– Понимаю, что это ужасно. Мне следовало спросить об этом сразу. Ты-то в порядке?
– Местами, – ответила я и прошла в калитку.
До нас доносились смех Винни и ласковый голос, и мы оба остановились и прислушались.
– Господи! – промолвил он. – Вот мы и пришли.
– Да, пришли.
Он охнул, потом сунул руку в карман пальто.
– Чуть не забыл. У меня для тебя письмо от Ната.
Папа протянул мне конверт.
– Он в курсе, что я без конца названивала ему?
– Да. – Отец кивнул. – Он сказал, что должен позвонить тебе, но сначала шлет это письмо. Я рассказал обо всем, что случилось с вами обеими, и что у вас все хорошо.
Тут синяя дверь с латунным молоточком распахнулась, Винни выбежала и бросилась к отцу:
– Папуля!
Он наклонился и подхватил ее. Я сунула конверт в карман.
На пороге появилась мать. В синем трикотажном платье, с волосами, собранными в пучок на затылке, она стояла твердо, как тот ясень, что рос во дворе ее дома, уверенно, как стена, которую она день за днем, камень за камнем, строила в память о нас.
Винни подскочила ко мне, а папа пошел к своей жене. Они стояли и смотрели друг на друга, пока из уст матери не вырвалось слово, разделенное пополам рыданием:
– Тим… оти.
Мы с Винни смотрели, как мама и папа стоят, обнявшись, в голом саду. Папины плечи подрагивали от волнения, мама уткнулась головой ему в плечо, а он гладил ее по волосам.
– Мне так жаль, – сказала она.
– Мне тоже, – отозвался он.
– Мне столько нужно тебе сказать, – долетели до нас ее слова. – Я так сожалею…
Он не дал ей договорить, прижав палец к губам и встретившись с ней взглядом. Мама повисла на нем, и папа увлек ее в дом, тихо притворив дверь.
Несколько позже в тот день мы сидели в гостиной дома Джеймсонов, где жарко пылал огонь. Все мы: мама, папа, Винни, Чарли, Пиппа и я – собрались в комнате, бывшей за последнюю неделю свидетельницей стольких важных разговоров, известий и открытий.
Мама и папа долго пробыли наедине, а мы их ждали. Теперь, наблюдая за сидящим от меня через журнальный столик отцом, я не замечала в нем гнева, только свойственные ему спокойное достоинство и благожелательность.
Прощение свернулось в клубок и дремало, как сонный лев, оставалось только понять, кто пробудит его первым.
Мойра принесла чай и задержалась в задней части комнаты. Я не винила ее. Даже мне хотелось знать, что будет дальше, кто первым заговорит и что скажет. Ведь в этой комнате с дамастовыми шторами, с покрытыми морозным узором окнами и потрескивающим в камине огнем скопились двадцать пять лет невысказанных слов. Двадцать пять лет загадок, обид, любви и ненависти.
– Простите меня, – произнесла мать. – Простите все, кто собрался здесь, хотя я не заслужила даже того, чтобы хоть один из вас понял причины моих поступков.
– Никто из нас ничего не заслужил, – отрезал папа. – Вот в чем чертова истина.
– Папуля! – возмутилась Винни. – Не ругаться.
Отец печально улыбнулся и постучал пальцами по вискам.
– Я не спросил, Бронни. – Он употребил ее старое прозвище, и мое детство оказалось где-то совсем рядом, только протяни руку. – Ты совсем перестала писать?
– Да. После ухода я не позволяла себе такой роскоши, за исключением создания слов, которые никогда больше не применяла. Слов, оставленных Кларе. Я рисовала, но не занималась писательством.
– Картина в кабинете, – сказала я. – Где изображен наш дом.
– Да, я написала ее для Пиппы. – Мама посмотрела в сторону подруги. – Пусть тайком от нее, я хотела отдать ей частицу себя, здесь. Еще я дала ей «Срединное место». Тоже частица меня. Немного правды. Но не вся правда, знаю.
– Твой язык, – промолвила я. – Все, что от него осталось, находится наверху.
Она закрыла на секунду глаза. Руки ее сжали край стула так, что побелели костяшки пальцев, потом она подняла их, раскрыв ладони, как бы отпуская что-то.
– Я не видела тех страниц, с тех пор как передала их Каллуму много лет назад. Клянусь, это все.
– Хочешь, чтобы я пошла и принесла их? – спросила я настолько формально, что собственный голос показался мне чужим. Мне одинаково ненавистны были формальность и фамильярность, так как именно такой была для меня сейчас мать: своей и чужой одновременно.
– Не сию минуту, – ответила она. – У вас нет той биографии, правда?
– Есть, – призналась я.
Мама скривилась:
– Мне неприятно знать, что она существует. Там очень много правды, но это все отвратительное прошлое, та часть меня, с которой я не хочу иметь ничего общего.
– Брайан Дэвис. – Я закатила глаза. – Он иногда напоминает о себе, спрашивает насчет тебя. Теперь нам известно, почему он написал эту книгу. Он был одержим тобой. До сих пор одержим.
– Он из злопамятных, это точно. Но без него я никогда не повстречала бы Каллума и не обрела бы свободу для замужества с Тимоти. Я не верю, что все происходящее имеет причину, но мы обладаем способностью находить смысл в минувших событиях. И без той жуткой любовной истории я никогда не нашла бы Тимоти и не родила тебя. – Мама посмотрела на папу с такой любовью, что мне стало ясно: она никогда не переставала любить его или меня, и только ее собственные демоны прогнали ее прочь от нас. Пиппа была права: страх и стыд – могучие силы, способные отдалить нас от любимых людей.
Мама верила, что, создавая Изольду, защищает нас. Пиппа посмотрела на папу:
– Вы были знакомы с моим Каллумом?
– Нет, никогда не встречался с ним. Я познакомился с Бронни после того печально знаменитого похода.
– Он бы вам понравился, – сказала Пиппа. – Золотой души человек.
Лев прощения потянулся и зевнул в дальнем конце комнаты.