Мы с Винни вышли из коттеджа, в котором мать проводила жизнь после меня. Мы вернулись в дом Филиппы, собирая по пути маленькие природные сувениры: желуди и перья, семенные коробочки и мох, любуясь их красотой в попытке отвлечься от переживаний. Случившееся было ошеломительно.
Я думала о Чарли и о его чувствах в тот момент, когда он узнал, что обожаемая им троюродная тетка является на самом деле моей матерью. Я в очень значительной степени являлась членом семьи, с которой познакомилась всего неделю назад, и все это время она, пусть незримо, была частью моей жизни. Требовалось время, чтобы все это усвоить и переварить. Пока же требуется позвонить папе и Нату. Я жила другой жизнью, не своей.
В трубке зазвучали гудки, папа ответил.
– Приезжай немедленно, – сказала я ему. – Пожалуйста. Мама здесь.
Отец не потребовал объяснений, но у него вырвалось рыдание. Перед тем как повесить трубку, он обещал вылететь с первым же самолетом. Я позвонила домой Нату и снова не дождалась ответа. Устав его разыскивать, я все-таки набрала автомастерскую, где он подрабатывал, пока не подвернется что-то на полный день, но услышала: «Извини, Клара, но он больше здесь не работает».
Глубокая печаль и горечь разочарования снова подкатили к горлу. Все повторяется. В очередной раз его необязательность и непредсказуемость привели к увольнению с очередного места работы, пусть даже такого, как автомастерская, за которую он ухватился, пока не нашел должность по специальности, в сфере финансов. Я подозревала, что без меня и Винни Нат опять соскользнет на проторенную дорожку к краху. Может быть, если бы мы не ушли, если бы я была более преданной женой. Если… если… если…
– Что случилось? – спросила я у Тони.
– Не вправе ничего сказать, прости.
– Тони, я тебя со второго класса знаю. Говори все как есть. Он в порядке?
– Да вроде как. Видел его в «Клешне краба» вчера вечером.
– Ну ладно, – сказала я и повесила трубку.
Откровенно говоря, я знала, что не моя забота удерживать Ната на краю пропасти. Я долгие годы посвятила этому занятию и до тошноты выучила возможные сценарии: он мог украсть деньги из кассы работодателя или пропасть на несколько дней, чтобы провести их за покерным столом. Оставалось только догадываться.
Тем вечером мы с Винни унесли ужин к себе в комнату: избыток эмоций и информации ошеломил меня. Я была оживлена и весела, была печальна и погружена в задумчивость. Моя мать здесь. Голод, дикий голод по ней был удовлетворен, но всего лишь на время. Мне захочется большего. Но прямо сейчас я не могла встретиться с ней лицом к лицу. Я хотела побыть одна с Винни, чтобы избежать притворства и фальшивых улыбок. У меня совершенно не осталось сил поддерживать светскую беседу.
Когда опустилась ночь и пальцы сумерек причесали камбрийские феллы, я уложила Винни в постель и гладила по спине, пока она не уснула. Мой же ум одолевали не дающие покоя мысли. Мать жива; она перебралась в Англию, чтобы спрятаться. Она считала, что не сможет вернуться, не нанеся вреда мне и папе. Она перестала писать, но рисовала, учила детей, возделывала сад. Она устроила судьбу на Эстуэйт-Уотер и несла епитимью, добавляя каждый день по камню, чтобы построить стену вокруг сада. Она все время была здесь, живя другой жизнью, уклад которой мне страшно было вообразить.
Эти остроугольные факты укладывались внутри меня, клинки истины отсекали все то, во что я некогда верила и что считала правдой.
Я нашла мать, вот только сомневалась, что она хотела быть найденной.
В отличие от Винни, ко мне сон никак не шел. Я лежала, прислушиваясь к ее ровному и, слава богу, чистому дыханию. Спустя какое-то время, когда мне стало уже казаться, будто комната скользит над покрытой изморосью землей, я отправилась в гостиную выпить стаканчик виски, чтобы уснуть. Было новолуние, ночь словно черным бархатом завесила окна.
Музыку Чарли я услышала еще до того, как вошла в гостиную. Прислонившись к косяку двери, я внимала звукам, закрыв глаза. Мелодия проникала глубоко внутрь меня, открывая нечто, что только-только начинало выходить наружу с историей матери.
Мелодия кончилась. Я открыла глаза и увидела, что Чарли смотрит на меня. Он отложил барабан и палочку.
– Вы нашли ее. – Он подошел ко мне, и я прильнула к нему, позволив поддержать меня. Его широкая грудь казалась тем самым местом, где можно найти покой. Мы сели на диван.
– До сих пор не могу в это поверить. Но что будет дальше? – Я смотрела на его доброе лицо, и он не сводил с меня ласкового взгляда. – Почему она не вернулась ко мне? Почему предпочла остаться с вами? – Я собралась с духом, чтобы озвучить еще одну истину: – Моя мать принадлежит вам.
– Теперь я вспомнил, что это она познакомила меня со стихотворением Элиота.
– Да. – Я ощущала, как надвигается нечто слишком громадное, способное увлечь меня прочь от того человека, которым я себя считала, к тому, которым я могла бы стать.
– Ирландцы, – промолвил он. – У них есть слова, похожие на слова вашей матери.
– В каком смысле?
– Слова, имеющие больше чем одно значение.
– Например?
– Есть у них слово «букашка» – я слышал, что вы так называете Винни. Оно переводится как «божья коровка». – Чарли помедлил и придвинулся еще ближе.
– Божья коровка? – Я рассмеялась.
– Есть слово для покрытого мелкими волнами моря, которое переводится как «сад рыболова, усеянный белыми цветами».
– Как красиво. – Голос мой превратился в шепот, что-то внутри подсказывало, что может произойти дальше. – Расскажите еще что-нибудь.
– Когда ирландцы говорят «спасибо», то в буквальном смысле желают вам тысячу хороших вещей. Такое нельзя перевести одним словом. Смысл этих слов глубже. Этот язык похож на тот, который создавала ваша мать из слов, созревающих внутри. Из того, чем она могла поделиться с вами, остались только они.
Я прильнула к нему. Он запустил пальцы в мои волосы, и мне захотелось быть с ним еще ближе. Чарли встал, взял меня за руку, и не оставалось сомнений, куда мы идем. Если честно, я сама бы могла отвести его туда, если б взор мой не застила пелена.
Когда мы вошли в его комнату, он запер дверь и посмотрел на меня так, словно видел узел одиночества, туго свитый внутри меня, и мог распутать его своим касанием. Я потянулась, расстегивая пуговицы его рубашки, а закончив, положила ладони ему на грудь и подняла лицо для поцелуя, в котором растворилась без остатка. Он расстегнул молнию на моем платье.
Желание вырвалось на волю из подземного мира, где было погребено слишком долго, и заполнило всю комнату без остатка.
Мы вели разговор одними прикосновениями, и мне хотелось большего, чем он готов был дать, и однако, сама не знаю как, мне хватало того, что я от него получала. Я шептала, что все хорошо, что я хочу его. Просила не беспокоиться в ответ на его смущенные попытки объяснить свои колебания. Мы занимались любовью так, будто он заполнял все пустоты в моих вопросах – они эхом звучали в ночи с настойчивостью, которой я не сознавала. Все, что когда-то со мной происходило, вело меня сюда, в край, где жила моя мать, где ждал меня Чарли Джеймсон.
Молодая луна прижималась к окнам, протяжно ухала сова, а мы занимались любовью, как если бы эта ночь должна была длиться дольше, чем все те одинокие ночи, что наступят позже, как в первый раз и в последний. Как если бы нам необходимо было познать на опыте, что значит желать и быть желанными, будто этому никогда больше не суждено сбыться.
Пиппа сидела в одиночестве за стеклянным столом для завтрака. На стуле, где обычно сидел Чарли, лежала сложенная непрочитанная газета.
Пиппа поприветствовала меня грустной улыбкой, и оставалось только гадать, печалят ли ее новости о моей матери, а быть может, у нее есть некое представление о том, как я провела ночь.
– Доброе утро, Клара.
– Доброе утро, Пиппа. Как спалось?
Она рассмеялась, как смеются сообщники по заговору, давая понять, что мы обе знаем о невозможности уснуть после открывшихся вчера обстоятельств.
– Ваш отец звонил, сообщил, что выезжает, – сказала она мне. – С ним разговаривала Мойра. Он забронировал билет на рейс «Пан Эм», прилетающий в Лондон в шесть утра послезавтра, и приедет сюда на поезде. Ждем его через два дня. Подробности на листочке бумаги в кухне.
– Я пригласила его, не спросившись у вас. Вы уж извините. Я просто…
– Я буду рада его приезду, – возразила она. – Я бы попросила его сама, если бы мне дали слово.
– Мой папа – это человек, поклявшийся ни за что не садиться в летающую над океаном металлическую трубу. Но в этот раз он, похоже, решил сделать исключение.
– Вы нашли свою мать, – провозгласила Пиппа, словно объявляла нечто доселе мне неизвестное. – Разве это не странно? Я толком не понимаю, как мне… Я… чувствую себя не совсем в своей тарелке.
– А также смущены и взволнованы, полагаю. Со мной происходит в точности то же самое, – сказала я, как раз когда вошла Мойра и поставила передо мной поднос с яйцами и рагу.
– Как удивительно, – прошептала Мойра, наклонившись.
Очень вероятно, что не возьми она ранец из сейфа, не нарушь под действием скорби по Каллуму правила, нас бы здесь не было. Мать не обняла бы меня в первый раз за двадцать пять лет.
– Спасибо вам, Мойра, – промолвила я.
– За что? – спросила она, стоя с улыбкой на губах.
– За все. За все это. За то, что привели нас сюда, за… За все, – сказала я, и она понимающе кивнула. Потом я осведомилась: – А где Винни?
– Мисс Изольда… то есть ваша мать, повела ее на прогулку. Мы подумали, что вам стоит дать поспать.
– А Чарли? – поинтересовалась я.
– Спускает с чердака другие рождественские украшения, – ответила Пиппа. – Мне понадобилась коробка с серебряными бусами для елки в гостиной. Благодаря тому, что у нас вы, Винни… Ах, Клара, это просто поднимает мне настроение.
– Я так рада, Пиппа. И дом выглядит просто чудесно, – заверила я ее. – Такой нарядный, словно с минуты на минуту соберутся гости.
– Обычно мы устраивали рождественскую вечеринку, но в этом году это было бы слишком. После ухода Каллума так сложно стало принимать важные решения. Груз ответственности давит на меня. Тяжко. Вечеринка – это…
– Чересчур.
– Да, точно, – согласилась она. – Я никогда ничего подобного не делала без него.
– Я могу помочь, – предложила я. – Если хотите.
Пиппа взмахнула руками, как будто гнала подобную мысль прочь, потом сложила их на коленях.
– Клара, мне нужно сказать вам кое-что насчет Чарли.
Я кивнула, а ее взгляд устремился на дверь, проверяя, не слышит ли нас кто-нибудь.
– Насчет Чарли? – Горячая волна смущения захлестнула мою грудь.
– Однажды ему уже жестоко и цинично разбили сердце, – продолжила Пиппа. – Может, неправильно требовать у вас каких-либо обещаний, но я все-таки попрошу об одном.
– Да?
– Просто будьте с ним искренни. Всегда.
Я вскинула брови, а Пиппа наклонилась ко мне:
– Мне ли не знать, как выглядит влюбленный мужчина, милая.
– Я… – Я прижала руку к груди; казалось, она сейчас разорвется и выплеснет скопившееся в ней желание прямо на стол. – Я не дам никаких обещаний ему или кому-либо другому, если не готова исполнить их.
– Клара, мне сдается, – проговорила Пиппа, покончив с завтраком и накрывая поднос салфеткой с монограммой, – что мы с вами, если воспользоваться расхожей метафорой, сидим в одной лодке. Что шесть, что два раза по три.
– Что шесть, что два раза по три?
– Да, это означает отсутствие какой-либо разницы.
– Ах, ну да, – отозвалась я.
– Ваша мать…
Я кивнула.
– Похоже, она нас обеих ввела в заблуждение.
– И мы обе очень, очень ее любим.
– Да.
– Клара, я почти всю ночь не ложилась. Чарли дал мне биографию Изольды… то есть вашей матери, и я почти до самого рассвета читала ее.
– Это печально, я знаю, – сказала я ей, страдая от того, что Пиппе Джеймсон известно теперь о прошлых жизнях моей матери, о хаосе и пугающем кошмаре столь многих ее дней.
– Печально, – согласилась она. – Что поразило меня сильнее всего, что заглушило мой эгоистичный гнев, так это одна мысль. – Пиппа помедлила, подбирая слова. – Ей-богу, те стыд и страх, которые скрывала ваша мать от этого мира, от нас и от вас, они почти невыносимы. Это началось с детства и не прекращалось ни на минуту: ей в голову вбивали идею, что с ней что-то неладно, что она не годится для этого мира, не вправе любить и быть матерью. Даже представить не могу, какой позор и поношение ей приходилось сносить.
– Ах, Пиппа. – Я уронила голову и судорожно зарыдала, а из глаз брызнули горячие слезы. Мой праведный гнев уступил место милосердию.
Пиппа не вмешивалась, давая мне выплакаться, но наконец я почувствовала на плече ее руку.
– Я не оправдываю ее обман или уход, Клара. Но могу ее понять. Представляете, каково ей пришлось?
– Нет, – ответила я и поднялась со стула, встав рядом с Пиппой. – Не могу. И ей приходилось нести этот груз в одиночестве. – Меня, словно свет восходящего солнца, медленно наполняло сочувственное понимание. – Бо́льшую часть жизни ей говорили, что с ней что-то не так, что-то не ладно. Все это порождает страх. Порождает стыд.
– Да, в одиночестве. Она хотела спасти нас, Клара, но вместо этого причинила нам боль. И ей от этого еще хуже.
– Я не знаю, как быть, Пиппа. Она моя мать. Она меня бросила.
– Прощение. Вот самое сильное средство против страха.
Пиппа подошла ближе и поступила совершенно неожиданно: расцеловала меня в обе щеки и обняла, прижав к себе так, как я всегда мечтала прижаться к своей матери.