Бронвин смотрела, как подалась вперед дочь, слушая этот рассказ, а ее подруга Пиппа сидит, сложив руки на коленях и поджав рот, как будто сдерживая слезы. Бронвин хотелось взять Клару на руки и баюкать, как младенца. Но Клара не была младенцем. Это была взрослая женщина, брошенная матерью, и она могла в любой момент выйти из этой комнаты.
Бронвин тяжко вздохнула.
Она излагала лишь краткую версию того, что вмещало тысячи других историй, но как втиснуть их все в одну? Бронвин надеялась, что впереди у них годы, чтобы рассказать обо всем подробно, но сейчас ей необходимо было поведать о главном и не настроить против себя тех, кого она любила всем сердцем.
Бронвин обвела комнату затуманенным от слез взором.
– Разрабатывая план побега, – а я планировала его, да простит меня Господь, – я подумала о Каллуме, полагаясь на его преданную дружбу. Тогда, в пятнадцатом году, мне нужен был друг, чтобы избавиться от Брайана. После возвращения Каллума в Англию мы примерно год переписывались. Потом я повстречала Тимоти. Но в последний раз мы обменялись поздравительными открытками в двадцатом году, когда он женился на любимой женщине. На тебе, Пиппа. Он жил на Сент-Джеймс-сквер. Я знала адрес и помнила его слова: «Если когда-нибудь тебе понадобится помощь или ты окажешься в Лондоне…» И тогда мне нужна была помощь. Мне требовалась защита, и однажды он меня уже защитил.
– Он защитник, – сказал Чарли. – Да, это про него.
– Я стала его троюродной сестрой Изольдой, получавшей образование в Соединенных Штатах. Это объясняло, почему ее не было в Ирландии во времена бомбистов и откуда у нее взялся американский акцент, – заявила Бронвин. – Когда моя решимость давала трещину и я плакала по ночам, думая о тебе, Клара, и о Тимоти, я напоминала себе о жизни на препаратах, о лечении, о заведениях, где меня запрут. Я рисовала в воображении Клару, имеющую мать, накачанную лекарствами или истерзанную шоковой терапией, и в глубине души понимала, что для нее лучше пропавшая мать, чем мать сломленная, заточенная и отупевшая от медикаментов.
Она обвела взглядом сидящих за столом Клару, Чарли, Винни и Пиппу.
– Остальное было обманом, но моя любовь и преданность вам так же реальны и искренни, как земля, по которой мы ходим. Я люблю молодых Джеймсонов. Любила Каллума и люблю тебя, Пиппа. Когда груз притворства становился нестерпим и мне хотелось бежать снова, Каллум напоминал, что есть причины оставаться на месте.
– Твоя любовь к Каллуму? – спросила Пиппа сдавленным голосом.
– И любовь к тебе, Пиппа. Любовь ко всем, в ком ты нашел друга, кто спасает, защищает и понимает тебя.
– Хватит! – Клара вскочила, словно ее подбросило со стула, а Бронвин наблюдала, как выражение гнева на лице дочери сменяется на более нежное, а затем вновь становится гневным, но голос ее оставался все таким же юным. – Чем ты занималась здесь?
Кларе, в упор смотрящей на мать, ответила Пиппа:
– Всем, от учительства до присмотра за детьми и работы в саду. Мы так вовлекли ее в нашу жизнь, что она действительно стала членом семьи.
Клара покачала головой и закусила нижнюю губу.
– Рада, что вы узнали ее с этой стороны. – Затем она снова повернулась к Бронвин. – Я счастлива, что ты жила настоящей жизнью, полной любви и понимания, мама… Бронвин или Изольда – не знаю, как тебя правильно называть!
Бронвин чувствовала боль, исходящую от ее любимой дочери, и это доставляло ей страдание, теснило грудь. Она могла изложить и объяснить свою историю, но нет слов, способных залечить раны брошенного ребенка. Бронвин знала это не понаслышке, потому что отец поступил с ней точно так же. Попытка оправдаться звучала фальшиво даже для нее самой.
Она ушла, чтобы спасти дочь. Вот и вся правда.
– Знаю, тебе еще о многом нужно нам рассказать. – Голос Клары звучал глухо из-за сдерживаемых слез.
Бронвин кивнула:
– Надеюсь, у меня впереди много дней и лет, чтобы поведать тебе обо всем самом важном.
– Можно спросить насчет стены? – вмешалась в разговор Винни. – Это ты построила ее, не так ли?
– Я, милая. Я прибавляла по камню каждый день, который проводила вдали от твоей мамы, тебя и Тимоти. И начала в день приезда сюда. Я приносила по камню из долгих прогулок. Каждый день я клала его и думала о Кларе и Тимоти. Мне хотелось выразить свою печаль, построив что-то красивое, место, где будут расти цветы и лозы.
– Каменная стена вокруг сада посвящена нам? – Клара перестала расхаживать, подошла к Чарли и рассеянно положила руку ему на плечо.
– Да, – сказала Бронвин.
– Какие подобрать слова, чтобы описать мои чувства сейчас? – воскликнула Клара. – Обида. Облегчение. Детская мечта стала явью, однако… Даже у тебя, даже в твоем языке нет слова, чтобы выразить то, что у меня на душе. Знаю, что мне это не под силу.
– Важная задача для всех нас, – заявила Бронвин. – Мы можем найти это слово и найдем.
– Не уверена, что хочу этого, – сказала Клара. Потом вздрогнула и направилась к двери. – Мне нужно выйти. Я хочу… подышать воздухом… и уйти.
Бронвин протянула руку:
– Прошу, побудь еще немного. Если ты сочтешь нужным или захочешь уйти после нашего разговора, изволь. Пожалуйста, не спеши. Выслушай меня, дочь. Я всегда сломя голову бежала за счастьем, охваченная жаром и жаждой, которые никогда не утолить. Отсюда берет начало большинство моих бед: я гналась за счастьем, в то же время не понимая, в чем на самом деле оно заключается. И лишь с твоим появлением поняла, что это ты придаешь смысл моей жизни.
Клара помедлила у порога, потом открыла дверь, и в комнату ворвался солнечный свет, а с ним поток холодного воздуха.
Бронвин встала и подошла к Кларе, готовой уйти:
– Я понимаю, что сбежала. И у меня нет права просить, но я прошу: могла бы ты остаться? Пожалуйста.
– Почему? – Клара повернулась к матери.
– Тебя запирали когда-нибудь в комнате без окон и света?
– Нет. – Клара прижала руки к груди.
– Меня запирали.
– Я читала об этом. Когда ты была подростком и сбежала от той семьи в Калифорнии.
– Верно. Был еще один раз, тоже в юности. Я предпочла бы умереть, и это ужасная правда, Клара. Я предпочла бы умереть, чем пережить это снова. Когда полицейские пришли в дом после пожара, когда молва назвала мою халатность причиной гибели молодого пожарного и твоих ожогов, я поняла, что будет дальше. Я знала, что сулит это мне, тебе и любимому мною мужчине.
– Ты говоришь не о психушке или тюрьме, так ведь? – сказала Клара. – Ты боялась, что наложишь на себя руки и оставишь нас с этим жить.
Бронвин опустила голову:
– Мне стыдно. Быть может, я трусиха, но да. Я страшилась, что могу удалить себя из этого мира.
– Тогда почему ты не вернулась позднее? Ты могла возвратиться в любой момент после того, как… как все улеглось.
– Нет! Было уже слишком поздно. Я не могла все нарушить. Твоя жизнь наладилась.
– Это оправдание, и ты понимаешь это.
– Может, и так. Но я боялась нарушить баланс, который выстроился здесь вокруг меня.
Клара помедлила. А потом высказала подозрение, всегда нависавшее над ней мрачной тенью:
– Мне всегда казалось, что это со мной что-то не так.
– Нет! – выкрикнула Бронвин. – Все дело во мне. Это со мной что-то не так. Что-то сломано. Разбито внутри. Я не могла позволить тебе увидеть это!
– Мама! – позвала Винни, и Клара, взглянув на дочь, вернулась в комнату, оставив дверь открытой.
Бронвин закрыла дверь и снова заговорила. Ее одолевала усталость под грузом долгих лет, которые следовало уместить в краткий пересказ, но она старалась с этим справиться.
Она упомянула, как в 1930 году, гуляя в лесу, повстречалась с Беатрис Поттер. Они подружились, несмотря на то что Бронвин перестала сочинять фантастические истории, поскольку это разбивало ей сердце. Их беседы во время долгих прогулок навели Бронвин на мысль, что она может изменить свою жизнь.
Со временем она дала Пиппе свою книгу, «Срединное место», и открыла жизнь для деревенских детей, которых стала учить рисованию и языку. Она сосредоточилась на садоводстве и живописи и искала утраченные слова, способные тронуть ее сердце.
– Но почему ты осталась? – спросила Пиппа. – Что заставило тебя осесть после всех этих лет бегства?
– Ты. Твоя семья. Эта земля. Я набегалась вдосталь.
– Ты зашила себя в свои секреты, – произнесла Винни, повторив строку Бронвин из письма к Кларе.
– Да, так и есть. – Бронвин ощутила, что из глаз вот-вот польются слезы.
– Я хотела бы, чтобы ты осталась с нами, – сказала Винни.
Какое простое желание…
Клара спрятала лицо в ладонях, и Чарли положил руку ей на плечо. Бронвин наблюдала за ними. Пусть Чарли и Клара сами еще этого не осознали, но она уже видела, что они влюблены друг в друга.
– Когда ты передала Каллуму словарь? – спросила Пиппа, и Бронвин посмотрела на дорогую подругу. Горечь в ее взоре была почти нестерпимой, но Бронвин не отвела взгляд.
– Дописав десять лет назад последнее слово, я упаковала бумаги и попросила Каллума сохранить их, а затем передать Кларе, когда меня не станет. Тогда кто-то другой сможет решить, как быть с моим языком и продолжением судьбы Эмджи.
– Эмджи! – воскликнула Винни. – Что сталось с ней в сиквеле? Мы теперь не можем его перевести, потому что мама… потому что та женщина украла бумаги и…
– Ах, милая. – Голос Бронвин дрогнул. – Наша Эмджи… Мы раскроем ее историю, не сомневайся.
– Ма… мама. – Клара споткнулась на слове, которое не произносила двадцать пять лет. Бронвин ощутила, как грудь ее распирает радость. Клара склонилась к ней. – Ты написала еще что-нибудь со дня пожара?
– Нет. – Бронвин помедлила, потом призналась дочери как на духу: – Это тоже часть моего наказания.