Бронвин обвела взглядом дорогих ей людей, собранных в этой комнате чудесным стечением обстоятельств во времени и пространстве. Ей больше всего на свете хотелось каким-то образом преодолеть пропасть, отделяющую ее от них, убедить в своей любви, объяснить причины своего ухода, открыть тайны, которыми она оказалась опутана, сама себя приговорив к изгнанию.
Она стремилась к искуплению, но то была лишь иллюзия, и она отдавала себе отчет, что проявила трусость. Бронвин мало чего боялась, кроме комнат без окон, запертых дверей и медикаментов, и теперь ей предстояло подобрать слова, чтобы все объяснить.
И все, что требовалось сделать, – это начать.
Теперь наконец дочь была рядом, близ самого сердца Бронвин, сидела в теплой кухне ее коттеджа и ждала рассказа. А с ней вместе и малышка Винни, ее внучка.
Как сумеет Бронвин рассказать все о том, что было? Как изложить историю двадцати пяти лет, которую дочери полагалось узнать только после смерти матери? Они ждали. Ждали все. Пиппа и Чарли. Винни и Клара. И с нетерпением глядели на нее.
– Позвольте начать с Каллума.
– Да, пожалуйста, – тихо проговорила Пиппа.
Бронвин познакомилась с Каллумом в сентябре 1915 года, до появления Тимоти, до появления Клары. Это было в пору, когда листья подернулись золотом и медленно кружились в морозном воздухе, предвещавшем более холодную осень, чем обычно. После восьми вечера уже стемнело, и Бронвин сидела у пылающего костра на берегу озера Санапи, в тихом месте, где любила проводить вечера с отцом, пока тот не ушел от них к другой женщине. Языки пламени поднимались к небу, квакали лягушки, в восточной части горизонта поднималась луна. Друзья Бронвин ждали, когда появятся звезды: их никогда не переставало удивлять, насколько ярче кажутся они здесь, чем в Бостоне, где они все жили.
Бронвин и ее дружок были в ссоре и ругались из-за каждого сказанного слова. У них словно выработалась аллергия друг на друга. Дело в том, что в следующем месяце он уезжал в Нью-Йорк, получив престижную работу журналиста, и предложил Бронни поехать с ним, но та отказалась, так как не хотела туда ехать. По сути, у нее почти начиналась паника, стоило подумать о переезде. Быть может, причина отчасти крылась в ее отце, который сбежал в Нью-Йорк с новой женой, бросив мать и дочь. А может, она просто устала от своего бойфренда. Так или иначе, охлаждение между Бронвин и ее парнем достигло пика. Она злилась, что он давит на нее, и выпила слишком много виски, притом слишком быстро.
Их было шестеро, три пары, сбегавшие в течение минувшего года на природу каждые выходные, подальше от постылой работы. Они обсуждали между собой, как быть дальше, включая нелепые фантазии о жизни в лесах или о переезде в Лондон или Париж.
В то время Бронвин жила с матерью в убогой квартире и работала в «Бостон геральд». И отчаянно пыталась написать вторую книгу. Старания эти растянулись на годы, и все, включая ее мать, приходили к выводу, что Бронвин, скорее всего, останется автором единственного романа, написанного ею в двенадцать лет.
Пока они сидели вокруг костра, появилась группа замерзших путников. Они выступили из леса, как в сказке: четверо мужчин, включая Каллума, вышли на огонь, стесняясь признаться в том, что заблудились. Ошибочно прочитав карту, они на мили сбились с пути, безнадежно потерявшись в государственном лесном заповеднике горы Кирсардж. Друзья Бронвин приютили их, накормили бобами с сосисками по-венски, и большую часть ночи новые приятели смеялись и болтали; американцев забавлял британский и ирландский акцент новых знакомых.
Эти люди приехали из Нью-Йорка, где изучали экономику в Колумбийском университете. Студенты задумали поход к горе Монаднок с целью найти пещеру Пампелли, спрятанную глубоко в лесных массивах Нью-Гэмпшира. Вся эта затея обернулась безнадежным провалом.
Посреди ночи Брайан, бойфренд Бронвин, обвинил ее в заигрывании с одним из спутников Каллума, Уильямом. Пока все остальные спали, Брайан вышвырнул девушку из палатки, обвинив ее в том, что она предала его и его любовь, «строя глазки» Уильяму. Ирония заключалась в том, что Бронвин не знала, как строить глазки, даже если хотела бы этим заняться. Если честно, она даже не знала точно, который из них Уильям.
Каллум нашел ее лежащей в спальном мешке под звездами у затухающего костра. На следующее утро Каллум и Бронвин ушли до рассвета, и Бронвин вывела его из леса. С Брайаном она никогда больше не встречалась.
Рассказав большую часть истории, Бронвин посмотрела на Пиппу и взяла ее за руку.
– Тогда он уже полюбил тебя и откладывал деньги на то кольцо, что сейчас у тебя на пальце. Он говорил о тебе с такой нежностью, что я поняла: мои чувства к Брайану были не более чем попыткой подражать родителям. Я следовала навязанному мне шаблону. Мне же хотелось таких отношений, какие были у вас с Каллумом.
В глазах у Клары мелькнула догадка:
– Мама. Брайан… Это был Брайан Дэвис?
– Да.
– Так получается, что вся его биография из разряда «зелен виноград»!
– Да. Но к сожалению, большая ее часть правдива. Я была в ужасе, узнав, что истории из моего прошлого опубликованы, но, быть может, это часть моего искупления.
– Ох! – воскликнула Клара. – Как много секретов остается еще не раскрыто…
Бронвин подумала, что гостям, вероятно, надоело сидеть и слушать ее, но все смотрели на нее, ожидая продолжения рассказа.
– Теперь перейду к тому месту, где закончилась моя жизнь, – сказала Бронвин.
Уехали пожарные машины, одна «скорая» увезла в больницу пострадавшего пожарного, а другая Клару, у которой были обожжены правое предплечье и запястье, и Бронвин, которая долго сидела рядом с дочерью, оплакивая причиненную ей боль, ненароком подслушала разговор в больничном коридоре.
После того как девочке сделали перевязку и поставили капельницу, Бронвин, держа Клару за здоровую руку, слушала, как полицейские и медперсонал обмениваются жестокими и больно ранящими ее словами: Арест. Халатность. Душевнобольная. Безответственная мать. Пожарный в тяжелом состоянии.
На следующий день Клару выписали, а Бронвин уже осознала истину: ей нужен план, как избавить мужа и дочь от опасности с ее стороны. Но при этом тюрьма или принудительное лечение для нее самой означали пребывание в комнате без окон.
В свои семнадцать, когда она жила с матерью в Бостоне и работала в газете, у нее произошла с Мартой яростная стычка. Воображение Бронвин, бывшее некогда предметом гордости для ее родителей, теперь превратилось в проблему. Мать пришла к выводу, что полет фантазии является симптомом опасной болезни и мешает выполнять нормальные повседневные обязанности. Марта подозревала дочь, часы напролет проводившую в одиночестве за сочинительством, в психических отклонениях.
Однажды поздним зимним вечером раздался стук в дверь. Вошли люди в белых халатах и увезли Бронвин на «скорой», выполняя распоряжение Марты. Она добивалась, чтобы дочь, как несовершеннолетнюю, положили в психиатрическое отделение Главной Массачусетской больницы и «подлечили».
И ее пытались лечить, поместив в комнату без окон и пичкая успокоительными и сеансами гипноза, отчего у нее мутился рассудок. Помещенная на строгий постельный режим с диагнозом «шизофрения», Бронвин жила в заточении в настоящей преисподней до тех пор, пока ее не отпустили за хорошее поведение.
На следующий после выписки день она уехала и никогда больше не разговаривала с матерью, хотя та долгие годы просила о встрече.
Все эти сведения есть в документах, любой полицейский в Блафтоне может их поднять, и тогда Бронвин обвинят в очередном психическом припадке. Когда Бронвин просыпалась посреди ночи, а это случалось с ней часто, ей снился всегда один и тот же кошмар: дни заточения, палаты без окон, препараты, от которых душа и тело утрачивали связь между собой совсем иным образом, нежели в ее историях. Ее плоть и кости помнили этот ужас, и страх был пусть иррациональным, но живым.
И вот, когда на следующий после пожара день приехали полицейские и стали задавать вопросы: «Что делали вы в тот момент? Почему оставили дочь без присмотра? Известно ли вам, что состояние пожарного критическое?» – Бронвин поняла, что ждет ее дальше. Перспектива не радовала.
Через три дня после выписки Клары из больницы Бронвин сбежала под покровом ночи на семейной моторной лодке «крис-крафт».
В сарае на заднем дворе она при помощи кухонных ножниц обрезала волосы, а потом бритвой мужа аккуратно удалила их остатки с черепа. Свои пышные пряди она отнесла на берег и бросила с причала в воду, представляя, как они послужат крачкам и пеликанам прекрасным материалом для гнезд. Перед тем как облачиться в старые брюки и фланелевую рубашку мужа, она туго стянула бинтами грудь. Будучи поклонницей мифов и легенд, перед отправкой в порт Саванны Бронвин выбрала для себя новое имя – Тристан, в честь ирландского героя, отправившегося в изгнание из-за великой любви к женщине, которой не мог обладать.
Имена несут в себе смысл, их нельзя выбирать походя, в точности как к созданию новых слов тоже нельзя относиться легкомысленно, ибо они обладают способностью материализоваться, превращаясь в заклинания и желания.
Бронвин старалась заставить других поверить, что свести счеты с жизнью ее побудило отчаяние, но на самом деле ею руководила любовь. Она убьет женщину, которой была, оставив лишь тело и душу. Прижимая к себе ранец, Бронвин направила лодку прочь от дома.
Она в точности знала, что делает. Это не побег в воображаемый мир и не несчастный случай. Она освобождает дочь и мужа. И в отчаянной попытке спастись убеждает себя, что спасает также их.
Мотор урчал и стонал, и она подумала о самой тяжкой из своих утрат. И выкрикнула во тьму имя дочери. Голос ее пронзил ночь. «Клара!»
Бронвин прибавила скорость и повела лодку в непроглядную тьму.
Клара являлась сердцем ее сердца, объектом ее восхищения, она была миракулюм ее жизни. Теперь девочке предстоит расти, опираясь на любовь отца, на омываемом приливами берегу, столь же древнем, как и время, и на знание факта, что мать любила ее достаточно сильно, чтобы уйти.
Бронвин покинула дочь во имя ее спасения, и, всякий раз повторяя имя Клары, она посылала волны любви в единственное место, где, как считала, ее всегда поймут и услышат: в те незримые места, где живет воображение, где отбивает ритм барабан ее внимания, где созданный ею персонаж Эмджи ждет новой истории.
Страх гнал ее вперед. Если получится добраться до Англии, там у нее есть друг, способный помочь. Человек, с которым она тесно дружила все те годы, пока он не вернулся в 1917 году в Англию к своей суженой и к семейному бизнесу. Человек, разделявший ее одержимость языком и эволюцией оного в мире. Человек, сказавший однажды: «Если у тебя возникнет в чем-нибудь нужда…»
Она никогда не забывала его доброту и его имя. Не исключено, что он откажет, но Бронвин твердо надеялась, что он откроет дверь.
Заря пылала в гавани Саванны, как тот пожар, что едва не похитил дочь, и Бронвин снова осенила горькая истина: она способна стать хорошей матерью не более, чем научиться летать как орел. И то и другое для нее недостижимо.
Оказавшись в порту, она сошла с лодки, открыла дроссель на полную и направила суденышко вместе с отливом в сторону излучины гавани Саванны как раз в тот миг, когда солнце вынырнуло из-за горизонта.
Ей тут же посчастливилось найти океанский пароход с опущенной сходней и зевом, разинутым в ожидании моряков, возвращающихся после ночной прогулки по барам. Ей прежде доводилось наниматься в команду, удалось и сейчас. Нехитрое дело, когда свободные руки всегда нужны, а управляться на камбузе и мыть каюты она умела получше любого юнги.
Внесенная в судовую роль под именем Тристана, она почти не запомнила дни перехода через Атлантику. Одним туманным утром в 1927 году корабль прибыл в Саутгемптон. Бронвин взяла расчет, купила на полученные деньги билет третьего класса и поехала в Лондон, где пошла к дому старого друга, который мог выдать ее полиции, мог послать телеграмму в Америку, а мог помочь ей стать кем-то другим.
Она проходила мимо мужчин в котелках и костюмах-тройках, женщин в пышных платьях и с шарфами на головах, веселившихся, словно мир не рухнул. Проходила мимо полицейских в высоких черных шлемах, регулирующих движение машин, красных автобусов с открытым верхом и трамваев. Вдоль набережной Темзы теснились плоскодонные лодки, буксиры с красной трубой сновали по реке. По улицам катились автомобили с высокими, широкими серебряными решетками радиаторов, блестевшими на солнце. В них сидели пассажиры, не замечавшие ее, как она того и хотела.
На улицах высились коробки зданий из белого камня и красного кирпича, с наступлением вечера тротуары озарились мерцающим светом газовых фонарей.
Она шла и шла через парки и широкие проспекты, пока не постучала в дверь дома на Сент-Джеймс-сквер.
В библиотеке Каллума Джеймсона они сидели друг против друга в больших кожаных креслах. Бронвин трясло от страха и от голода.
Он протянул руку и провел ладонью по ее бритой голове.
– Что ты натворила, Бронни? – На глазах у него выступили слезы.
– Бронвин ушла, Каллум. Ее нет больше в этом мире.
– Какой бы ни была причина, мне жаль. Я любил Бронвин, и мне горько, что ее нет.
– Мне тоже, Каллум. – Она проглотила слезы, не давая им воли, ведь это был ее выбор, и не стоит докучать ему своими эмоциями.
– Чем я могу помочь? – спросил он наконец, барабаня пальцами по лбу.
– Может, с моей стороны слишком нагло просить тебя о помощи, но я здесь.
– Ничуть. – Каллум указал на ранец, стоявший сбоку от нее. – Что я могу для тебя сделать?
– Здесь труд моей жизни. Это слова, которые я создавала за годом год.
– Ты сделала это. Ты закончила свой словарь.
– Не знаю, закончила ли. Но я не могу отречься от него.
– Ах, Бронни… – В его голосе угадывалось множество эмоций, ни одну из которых ей не удавалось распознать. Потом Каллум посмотрел на нее так, словно только что увидел. – Сначала мы покормим и напоим тебя и лишь потом вернемся к нашему разговору.
Несколько минут спустя они сидели за большим столом в столовой, под хрустальной люстрой. Он поставил перед ней тарелку с холодной говядиной и морковкой и кусок хлеба, густо намазанный маслом.
– Моя жена Филиппа сейчас в деревне, – сообщил Каллум. – Уехала с нашими девятилетними сыновьями на весенние каникулы. – Он снял очки без оправы и обратился к ней. – Про твое исчезновение писали в «Нью-Йорк таймс» недели две назад. Я читал заметку.
– Вот почему ты не удивился.
Они не обсуждали причины, вынудившие ее бежать: об этом ясно сообщали в той статье и в последующих. Он молча смотрел, как она жадно ест, и думал о том, что ей не помешает припрятать в ранце бутерброд с маслом перед уходом, а то, что ей придется уйти, было очевидно.
Насытившись, Бронвин встала.
– Спасибо, что принял меня, Каллум. Но мне пора идти. Безответственно с моей стороны было рассчитывать на твою помощь.
– Не уходи. Я тебя не выдам. У тебя должны быть свои причины для самоизгнания из семьи. Если ты здесь, то, насколько понимаю, возврата нет, как в ту ночь в лесах Нью-Гэмпшира.
– Тут другое, Каллум. В прошлый раз ты спасал меня от мужчины, а сейчас я спасаю мужчину от себя.
Джеймсон встал и жестом предложил ей следовать за ним.
– Давай поговорим более обстоятельно завтра, когда ты отдохнешь.
Он проводил ее в гостевую спальню, островок комфорта и уюта, где она провалилась в сон без сновидений, счастливое забвение от страха.
Проснувшись, она рассказала ему всю историю и причины, по которым возврат невозможен: пожар, гибель пожарного и исчезновение «Бронни» с лица земли.
– Иногда, – выразилась она, – приходится разбивать себе самой сердце.
Именно на это она и решилась.
– Но разве подобное случилось не в первый раз? – спросил Каллум. – Тебя наверняка могут простить.
– Таких женщин, как я, никогда не прощают. И подобное уже случалось прежде. Я сочиняла, а Клара ушла без присмотра. Сосед привел ее через час домой и сказал, что застал девочку на краю пристани, она едва не упала. Ей было тогда пять. Уже пошли разговоры. А тут погиб пожарный. Мать поместила меня в психушку в семнадцать. Теперь это всплывет. – Она опустила голову и дала волю слезам. – Люди говорят правду: какая я мать, если подвергаю опасности жизнь ребенка!
Каллум разрешил ей остаться, и в течение следующей недели тоска ходила за ней по пятам черным облаком, едва не поглотившим ее. Бронвин отправлялась по лондонским улочкам к реке, дыша весенним воздухом. Гуляла по паркам и аллеям, сидела на скамейке у пруда, вглядываясь в купол неба. И каждый раз представляла, как ее запирают в комнате, где только бетон и кафель, как в те бесконечные недели в детской больнице и месяцы в психиатрической лечебнице, куда упрятала ее мать. Она порывалась написать Тимоти и Кларе письмо, но понимала: они никогда не перестанут искать ее, если будут знать, что она жива.
Не следовало ей выходить замуж, но как не выйти за мужчину, который любил ее и которого она любила душой и телом? И Клара – главный дар в ее жизни, от которого она отреклась.
Они были даны ей на время, и она принесла им горе. Она разрушила все – такова была истина.
На пятый день Каллум предложил вызвать врача.
– Умоляю, не надо, – заупрямилась Бронвин. – Все будет как всегда: меня запрут, накачают препаратами, предложат прикрепить к голове проволочки, чтобы пропустить ток и заставить мой мозг работать нормально.
– Но ты не страдаешь психическим заболеванием и знаешь это.
– Тимоти всегда принимал меня такой, какая я есть, а вот общество – другое дело. На этот раз я совершила непоправимый проступок: итогом моей халатности стала гибель пожарного и травмы, полученные моим ребенком. Если ты сдашь меня врачам, я пойму.
– Это не халатность, а несчастный случай, – возразил Каллум.
– Нет, если иметь в виду мою репутацию. Что мне на самом деле требуется, – обратилась она к нему, – это не помощь врачей, а как раз обратное. Я знаю, как исцелиться, – мне всего лишь нужно жить среди природы.
По ночам она читала в библиотеке одну книгу за другой, спала в гостевой комнате, вела с этим добрым человеком разговоры про писательское творчество, про создание нового языка и вновь обретала утраченные силы.
Наконец Каллум накрыл ее ладони своими и решительно заявил:
– Пиппа едва управляется с двумя мальчишками-близнецами. Нам нужна помощь.