Чарли расхаживал по маленькому коттеджу.
– Не понимаю. Вы мне не тетя, хотя я считал вас таковой, и прожили здесь двадцать пять лет. Вы учили меня, были для меня родной. – Я чувствовала, как гнев поднимается в Чарли, чтобы излиться в его голосе. – Неужели мы оказались единственной семьей, где можно спрятаться?
Мать стояла какое-то время, не отвечая. Потом подошла к буфету, достала кусок чеддера, такого желтого, что он походил на масло, а также буханку свежего хлеба. Она положила их на стол и расставила маленькие белые тарелки.
Мы молча наблюдали за ней, ожидая, что она ответит Чарли. Руки ее едва заметно дрожали.
– Нет, здесь не просто место, где можно спрятаться. Здесь мой дом, – сказала она. – Твоя семья и ты – это мой дом. Приехав сюда, я чувствовала себя так, словно вся моя жизнь была рассеяна по миру, и это место словно магнит, повинуясь которому все эти частицы, из которых я состою, которые и есть я сама, стеклись в одно место. Вот и теперь оно привлекло моих возлюбленных дочь и внучку.
– Мама знает? – спросил он. – Знает, кто вы на самом деле?
– Нет, – отрезала мать с горькой решительностью. – Всю свою жизнь я старалась не причинять больше никому вреда и вот опять причиняю. Ей будет больно, это правда. Но я люблю ее как сестру, Чарли. Ты это знаешь.
– Как и она вас. – Чарли решительно направился к маленькому черному телефону в углу кухни. Он набрал номер и стал говорить негромко в трубку, стоя спиной к нам.
Винни подняла руку, как на уроке. Мы с мамой рассмеялись.
– Можно задать вопрос?
– Какой угодно, дорогая, – сказала мама.
– Это ты послала ко мне Эмджи?
– Видишь ли, – пояснила я, – после того как мы прочли твою книгу, Винни помешалась на Эмджи.
Винни похлопала меня по руке:
– Это не так, мам. Я повстречалась с Эмджи еще до того, как ты прочла мне книгу.
– Но ты слышала наши разговоры о ней.
– Нет. – Винни стояла на своем, и я не стала разубеждать ее.
– Как поживает моя дорогая Эмджи? – спросила у нее мама. – Все еще носит потрепанное старое платье из папоротника?
– Время от времени она делает себе новое, – ответила Винни. – Иногда ходит в настоящей одежде, но нечасто. На самом деле в нее никто не верит.
– Вечная загадка: как поверить в воображаемое?
Я слышала эти слова из уст мамы раньше, и воспоминание было очень личным и болезненным. Оно было частью переведенной нами фразы и частью жизни, которую она вела. Фарса, если это означало бросить меня.
– Да, – кивнула Винни с непоколебимой убежденностью восьмилетнего ребенка. – Не все на это способны.
– Ты, похоже, веришь в тайны, – сказала мать.
– Верю, – ответила Винни.
Чарли повесил трубку. Мы с ним переглянулись и вскинули брови. Ощущение было такое, словно я вошла в волшебную дверь и оказалась в стране, какую могла только нафантазировать: в стране, где передо мной стоит мама, держа за руку мою дочь, и ведет разговор про Эмджи. Нити наших судеб словно расплелись, а теперь сошлись воедино, стянутые временем и пространством.
У меня не хватило сил сдерживаться.
– Мама, – сказала я, – мне нужно кое в чем тебе признаться.
– В чем?
– Они пропали. Большинство страниц утеряно.
– Из словаря?
– Да. Я потеряла часть из них.
Чарли подошел ближе:
– Это не Клара потеряла их. Они были украдены. По дороге из Лондона нас ограбили. Клара спасла все, что смогла.
Мама кивнула:
– Я оставила их тебе, Клара, в расчете, что они будут значить что-то для тебя, после того как я уйду. Но отныне в них нет нужды. Я здесь. Ты здесь.
С порывом ворвавшегося внутрь холода дверь коттеджа распахнулась, и вошла Пиппа, закутанная в твид, драп и кожу.
– Так-так, это что за собрание без меня? Мне уже пора обижаться? – Со смехом стянув пальто, она добавила его к куче на скамье.
– Мам… – начал Чарли.
– Позволь мне. – Моя мать посмотрела на него. – Прошу.
Он кивнул и притянул меня к себе, как если бы это было для нас привычным делом – держаться друг друга в моменты испытаний.
Мама подошла к Пиппе, взяла ее за руки и заговорила:
– Филиппа, я мать Клары, бабушка Винни.
У Пиппы брови поползли на лоб и голова вскинулась так, словно ей сказали несусветную чушь. Она посмотрела на сына, на меня, на Винни.
– Изольда, я не понимаю.
– Я Бронвин Ньюкасл Фордхем.
– Та самая писательница? – спросила Пиппа тихо.
– Да.
– Так значит, ты не Изольда, троюродная сестра Каллума? – Пиппа выпустила руки матери, сделала шаг назад и выставила перед собой ладони, как бы отталкивая от себя правду. – Я помню день, когда ты приехала. Помню до мельчайших подробностей. Клонящееся к закату солнце. То, как ты смотрела на сад, точно уже влюбилась в это место. Как мои сыновья бежали к тебе так, словно давно уже знали. Я все это помню. Но это было… Ты не последняя из семьи Каллума?
Ничего не говоря в свое оправдание, мать только опустила голову. Я не отводила от нее глаз. Мне хотелось найти всех тех женщин, каких я напридумывала себе за прошедшие годы.
Мама собралась с силами.
– Я люблю тебя. И мальчиков. Ты моя лучшая подруга, и мне жаль, что так все вышло. Пиппа, выслушай меня, пожалуйста. Ничто в нашей дружбе или моей любви к Каллуму, Арчи, Чарли и тебе не было ложью.
– Ты дала мне ту книгу. На самом деле это была твоя книга. Ты…
– Да, я нашла ее в местном книжном и принесла тебе. Хотела, чтобы у тебя имелась частица меня, которой я не могла поделиться, частица правды, которую я не могла сказать.
– Господи… – Пиппа облокотилась на стену, чтобы не упасть. – Каллума нет. Ты – чужая.
Она пошатывалась, как будто небывалый ветер сбивал ее с ног, и вскинула ладонь, словно для того, чтобы смахнуть слезу.