– Мама, – произнесла я голосом юным и нежным, исполненным надежды. И встала.
Женщина… нет, моя мать медленно поднялась, обратилась ко мне, потом посмотрела на Винни, стоявшую в луче света, нимбом невинности озарявшего ее голову.
– Меня зовут Винни.
Женщина… нет, моя мать склонилась и поцеловала моего ребенка в щеку.
– Я твоя бабушка.
– Твоя книга – моя самая любимая вещь в большом мире, а Эмджи – моя лучшая подруга. – В голосе дочери звучало столько радостного ожидания, что я привлекла ее к себе, желая закутать в свое пальто, защитить.
Любовь и обида, тоска и отчаяние, облегчение и гнев боролись внутри меня, штормовыми волнами колотясь о ребра. Почувствовав, что вот-вот лишусь сознания, я ухватила Чарли за руку.
Женщина… нет, моя мать улыбнулась Винни.
– Мне было так интересно, куда же ушла Эмджи. – В ее произношении угадывался легкий британский акцент.
Мне так много хотелось сказать. Разве не таилось внутри меня множество разных чувств? Разве не придумывала я с детства вопросы, которые задам, когда найду ее? Но в голову не приходило ни единого слова ни на каком языке, даже на придуманном ею.
Я не испытывала гнева и чувствовала лишь тоску, которую несла в себе вплоть до этого мгновения.
– Ничего не понимаю, – проговорил Чарли, держа меня за руку. – Вы доводились моему отцу троюродной сестрой… И вы мать Клары. Вы… – Он посмотрел на меня. – Так мы родственники?
– Нет. – Мать коснулась руки Чарли. – Мы не родственники. Это все так просто не объяснишь.
Затем мама нашла мое лицо взглядом, знакомым мне с детства: взглядом, в котором все ее внимание было посвящено мне, с тем же искренним и всепоглощающим обожанием. Он снился мне ночами, и я просыпалась в слезах, он заставлял верить, что если она жива, то обязательно ко мне вернется.
– Ты назвала дочь в честь меня? – спросила мать.
– Да. Мне всегда хотелось, чтобы ты была рядом. – Правда, в которой я сама себе не отваживалась признаться, без труда слетела с языка.
У нее вырвался возглас боли.
– Как могла ты так поступить? – выкрикнула я, закрывая лицо ладонями. – Как могла бросить нас?
В коттедже у матери было натоплено, а чайник затянул свою песенку, когда мы уселись вокруг стола ручной работы у нее на кухне. Руки нам грели чашки с фиалками по фарфоровой кромке. Мама – неужели это слово может относиться к сидящей напротив меня реальной женщине, а не к вымышленному образу? – приготовила чашку горячего шоколада для Винни, сидевшей на стуле и болтавшей ногами.
Накрывали на стол в молчании. Наверное, всем нам требовалось время, чтобы принять новую реальность: мама жива и обитает в коттедже у озера в малообжитой части Англии.
Домик был тесным, старым и уютным. За белой дощатой дверью с латунной ручкой в форме яйца виднелась односпальная кровать под бело-голубым лоскутным покрывалом. Гостиная переходила в отделанную потемневшим деревом кухню. Пламя затрещало в очаге, когда Чарли подкинул еще полено. Вдоль каждой из стен выстроились полки от пола до потолка, уставленные в два-три ряда книгами. Наши пальто, шапки и рукавицы лежали, сваленные в кучу, на скамье у двери. Низкие потолки с бревенчатыми балками казались укрывшей нас от мира ладонью.
Мне было интересно, сколько лет прожила здесь мать. Подойдя к столу, она зажгла две свечи в латунных подсвечниках, потом уселась напротив. Меня трясло, и Чарли положил руку мне на бедро.
– Вы замерзли? – спросил он.
– Нет, – ответила я, а помедлив, добавила: – Мне нужно знать, что случилось.
– Клара. – Голос матери звучал сдавленно из-за слез. – Сердце мое сейчас переполнено и готово разорваться от боли, которую я вижу в тебе. Я написала об этом в письме, но правда проста и сложна одновременно: я воистину сама зашила себя в свои секреты. А после приезда сюда все запуталось еще сильнее.
– Не понимаю, – сказала я.
– Знаю, у тебя так много вопросов, и обещаю ответить на все из них. Но вот с чего мне хотелось бы начать. – Голос ее звучал надтреснуто, и следующие несколько слов дались ей с трудом. – Я любила тебя все эти годы. Каждый день. Все, что я рисовала, сочиняла или делала, это было для тебя. Было и остается почти невозможно понять, как женщина, любящая свою дочь, способна оставить ее, но я постараюсь объяснить. Все, чему я посвятила себя после ухода, делалось ради тебя, во искупление и возрождение моей души: это были язык и искусство. Жизнь здесь, в Соури, была моим изгнанием и спасением, но в остальном, в творчестве, предназначалась тебе одной.
Я проглотила слезы: чтобы понять, требовалось быть сильной и сосредоточенной.
– Хочешь сказать, ты желала, чтобы мы тебя нашли? Направила нас сюда?
– Нет. Я не хотела причинять тебе боль от встречи со мной. Я знала, что ты не хочешь… этого. – Она отвернулась и утерла слезы, потом снова посмотрела на меня.
– Так и с теми бумагами. Мне не полагалось увидеть их. По крайней мере, не сейчас?
– Ах, так вот что случилось. – Мама посмотрела на Чарли. – Ты нашел мой словарь в вещах отца.
– Да.
– Как он оказался у Каллума? – спросила я.
– Об этом в свое время. Я не хотела, чтобы ты испытала боль, которую чувствуешь сейчас. Все, о чем я мечтала, – это чтобы у тебя была счастливая жизнь. И так оно и есть, я знаю.
В воображении, по меньшей мере в детстве, я представляла мать ангелом, опекающим меня с небес. Но Соури, пусть и благословенное место, все же не рай. И ее забота обо мне выглядела фарсом, бледной заменой прямого участия в воспитании дочери.
– Я бы предпочла, чтобы ты была рядом, – сказала я.
Она покачала головой. Ей было всего пятьдесят пять, и ее нежная красота еще не померкла, но морщины на лице говорили о жизни на природе. И сбегающие по щекам слезы находили себе дорогу в оставленных прожитыми годами следах.
– Нет, тебе не было бы лучше, находись я рядом. Ты уж мне поверь.
Винни и Чарли молчали, пока мы с матерью вели разговор, и у каждого из нас была своя боль, своя правда и свои воспоминания.
– Нет, было бы. Я определенно предпочла бы, чтобы ты была рядом. Как и папа.
– Послушай, мое любимое и единственное дитя. Послушай. Вам было без меня лучше. Я едва не убила тебя, за что до сих пор не могу себя простить. Молодой человек погиб из-за моей неосторожности и стремления жить в вымышленных мирах. Но мне все-таки не хотелось, чтобы созданные мною слова умерли вместе со мной. Я хотела, чтобы ты получила их, когда я уйду, и узнала, что я продолжала любить тебя, даже находясь далеко.
– А почему ты приняла решение, что мне лучше без тебя? – Гнев бурлил внутри; я ощущала, как его огонь разгорается снова.
– Клара, принятое мною решение нельзя было изменить. Я инсценировала собственную смерть. Покинула тебя. Как могла я вернуться?
– А о том, каково мне будет расти без тебя, ты подумала?
– Если есть родитель, способный заменить тебе отца и мать разом, то это твой дорогой папа. Я никого больше не любила. Не выходила снова замуж.
– Ты могла бы остаться и принять последствия, как это сделали мы.
– Мне не хотелось снова причинять боль. Я не могла и не хотела вернуться в мир, где тебе предстояло в итоге увидеть мать в тюрьме или в психушке, подвергнутой насильственному лечению. То есть все равно что мертвой.
– Но не мертвой. – В моем голосе излились весь гнев, вся обида и боль израненной души.
Она склонилась теперь уже с мольбой:
– Мне нужно было, чтобы ты оплакала меня, чтобы ты меня отпустила.
– Я не могу этого принять. Я… не знаю, что делать. Ты думаешь, тебя признали бы невменяемой?
– Не думаю, Клара. Знаю. Так уже было. Я не могла пройти через это снова. Знай, Клара, – ты любовь всей моей жизни, но пути назад не существовало.
– Я винила себя. Думала, это устроенный мной пожар заставил тебя уйти. Думала…
Левая ладонь матери закрыла мне рот, чашка покатилась по столу, забеленный молоком чай проливался на пол сквозь щели между досками. Она не делала попыток подтереть чайные лужицы, лицо ее исказилось от рыданий.
– Нет!
– Мама… – прошептала Винни, прильнув ко мне. – Ей так грустно.
Горькое чувство разлуки, часы, дни, месяцы и годы, когда я страстно желала быть с матерью, снова волной вскипали в моей груди. Потому что мать была здесь, прямо передо мной.
Я сползла со стула и опустилась на пол перед ней. Она склонилась, и я обняла ее, чувствуя, как доски пола врезаются в колени, а ее голова упирается мне в плечо.
– Адориум, – проговорила она, всхлипывая, когда я крепко держала ее.
Я открыла рот, но сердце у меня раскрылось совсем чуть-чуть, недостаточно, чтобы выпустить согретое им слово. Я держала это слово в глубине так долго, что нужно было дать ему время дойти.
– Что это значит? – спросила Винни оживленно.
Мама наклонилась ниже и расцеловала уголки моих губ. Потом заговорила, продолжая смотреть мне в глаза:
– Любить, прощая, любить без условий, любить, когда правда открылась, любить, всем сердцем вбирая в себя другого человека.
Винни ахнула:
– Как это прекрасно!
Чарли кашлянул, и мы повернулись в его сторону.
– Можно задать вопрос? – сказал он.
Мать выпустила меня и протянула руку через стол к Чарли.
– Конечно.
– Вы ведь кузина отца, так? Моя троюродная тетя? Троюродная сестра папы? Так мне говорили. Вы жили в Америке, эмигрировали туда еще ребенком, поэтому не находились в Ирландии, когда Пасхальное восстание унесло остальных членов нашей семьи.
– Я понимаю, мне многое предстоит объяснить. Я любила тебя как родного, Чарли, но я не твоя троюродная тетя.