Мы с Винни оделись потеплее, сунули ноги в позаимствованные сапоги и вышли на улицу. Наш путь вел через луг к озеру. Мы не спешили. Дочка цепко держала меня за руку, и в ее хватке чувствовалась неуверенность. Она тоже ощущала, как мир колеблется, становится ненадежным и неустойчивым.
Белка пробежала по скованной морозом земле и запрыгнула на каштан. Его коричневый ствол был покрыт белыми шрамами отслоившейся коры. Рыжий мех проказницы переливался, пока она неслась вверх по стволу, чтобы вступить в оживленную беседу с одной из товарок, усевшейся на нижней ветке.
Мы шагали медленно, пока не прошли мимо трех каменных коттеджей, расположенных ниже дома. Все они были одинаковыми, если не считать разного цвета дверей, отличающихся садов и ведущих к крыльцу дорожек. Над двумя из коттеджей вился из труб дымок.
– Мама, тут повсюду подсказки, и мне обидно, что я не могу разобраться в них. В пазлах хоть рисунок есть на крышке коробки. А это вот пазл без рисунка, одни только разрозненные кусочки: Элиза Уокер, спектакль с Эмджи, фиалки, а теперь вот картина. Я все складываю в уме эти кусочки, а ничего не получается.
– И у меня тоже, милая. У меня тоже.
Влево уходила еще одна тропа, ведущая вокруг озера. Мы свернули на нее и пошли к лесу, прочь от каменных коттеджей. Черно-белая утка с глазами желтыми, как сердцевина ромашки, скользила над озером; ее серебристо-серый клюв был нацелен прямо на берег. Винни складывала в карманы маленькие подарки природы: сосновую шишку, перышко, камешек, веточку. Мы шли вдоль южной оконечности озера, куда еще не отваживались забредать. Грунтовая тропка петляла среди камней. Ее пересекали корни деревьев и устилали опавшие рыжие листья.
– Клара! Винни! – Голос Чарли эхом прокатился по лесу.
Я взяла дочь за руку.
– Мы здесь! – откликнулась я, как раз когда он вынырнул из-за поворота.
Он бежал к нам: пальто расстегнуто, шарф размотался, вязаная шапка съехала набок. Было очевидно, что Чарли очень спешил.
– Вот вы где. Я… я беспокоился. – Карие глаза Чарли щурились на солнце.
– Почему? – Шагая с Винни по лесу, я все больше убеждала себя, что Чарли Джеймсон и его семья таят некий секрет. Я пребывала не в лучшем настроении, чтобы встречаться и любезничать с ним.
– Почему я беспокоился?
Не отвечая, я смотрела на него оценивающе, пытаясь понять, неужели все рассказанное им ложь и в нем, как в Нате, скрывается гнилое ядро, которое мне не удалось распознать с самого начала?
– Я беспокоился, потому что не хотел, чтобы вы заблудились. Здесь сотни акров леса и… И вы выбрали не ту тропу – эта ведет к старым шахтам.
– Так вы здесь, чтобы спасти нас? – осведомилась я.
Он попятился, как будто я ударила его в грудь.
– Что случилось? – спросил он, уловив холодность в моем тоне.
– Мама, скажи ему. – Винни дергала меня за рукав пальто.
– Чарли, это какая-то забавная игра? – обратилась к нему я.
– Игра?
– Словарь. Ранец. Старая библиотека вашего отца. Пьеса, в постановке которой помогала ваша мать. Указатель в саду. Элиза Уокер. Картина. Это какая-то игра, где в финале мне предстоит узнать правду? Но если это игра, то я очень близка к поражению.
– Клара… – Он с нежностью произнес мое имя. – Что за картина?
Мои плечи поникли, гнев куда-то испарился. Я села на пень высотой с табурет, сложила руки на коленях, сделала пару глубоких вдохов и только после этого подняла глаза.
– В вашем семейном кабинете висит картина.
– В нашем семейном кабинете висит много картин. – Голос его звучал вкрадчиво, как будто бы он опасался спугнуть любопытную зверушку.
– Та, где изображен коттедж на берегу залива.
– Ах эта. Милая. Мне кажется, это Корнуолл, но я не уверен.
– Это наш дом, – заявила я.
– В Блафтоне, – добавила Винни.
– Что?!
Я встала.
– Чарли, на висящей в вашем семейном кабинете картине изображен наш дом в Южной Каролине. Это не условное изображение – дом именно наш, включая обугленный левый угол, оставшийся после пожара, устроенного мной двадцать пять лет назад.
– Что за чертова ерунда? – Он начал расхаживать, меся тающий снег кожаными сапогами, пока те не стали покрываться бурой коркой грязи. – Откуда в моей семье могла оказаться картина с изображением вашего фамильного дома? Это одна из картин, что рисовали моя мама, тетя и кузина.
– Не состояла ли Элиза Уокер в кружке любителей живописи, обосновавшемся на чердаке у Пиппы? Может, ей что-то известно? – Я цеплялась за что угодно, что могло утолить мое беспокойство, за любую догадку, не такую расплывчатую, как разрозненные подсказки до того.
– Да, состояла.
– А не пойти ли нам к ней прямо сейчас и не спросить ли? – Голос у меня дрожал от нетерпения.
– Идемте, – бросил он.
Вокруг озера была утоптанная тропа. Чарли шел не впереди, а рядом, без слов указывая путь. Мы возвращались по дороге, которой шли с Винни, мимо перевернутой лодки, вдоль покрытых льдом зарослей камыша на берегу, миновали первый из каменных коттеджей, где из трубы поднимались в небо облачка дыма.
– Куда мы идем? – спросила Винни.
Чарли не ответил, только взял меня за руку, обхватив ладонью в кожаной перчатке мои пальцы. Солнце поднялось высоко, вынырнуло из-за облачной пелены, и лучи его пробивались сквозь оголенные ветви деревьев.
Мы вышли на поляну, и Чарли остановился. Справа от нас тропинка вела к чугунной ограде вокруг кладбища – там было всего несколько надгробий. Памятники были старинными и пострадавшими от времени, из белого камня, а не из блестящего мрамора.
Ну что за глупую надежду я питала, ведь в письме было ясно сказано: «Если ты читаешь это».
Я шагнула было в сторону кладбища, но Чарли потянул меня за руку.
– Ее там нет, – сказал он.
Мы преодолели небольшое расстояние, отделяющее нас от второго коттеджа. Пожухлый и побитый морозом плющ укрывал его западную стену, взбираясь вплоть до крытой слюдяными плитами кровли и каменной трубы. Окна озарял изнутри золотистый свет, намекая на горящий очаг. У двери висел молоточек в виде птицы.
Чарли остановился, выпустил мою ладонь и оперся обеими руками на невысокую садовую ограду. Только сейчас я заметила женщину в зеленом драповом пальто. Она склонялась над кустом с облетевшими листьями и орудовала секатором, отрезая подмерзшие побеги.
Мы видели ее согнутую спину, длинные каштановые с сединой волосы, выбивающиеся из-под вязаной шапочки. Руки в перчатках действовали ловко и умело.
В мире царила тишина, если не считать звуков природы: потрескивания льда и криков птиц на Эстуэйт-Уотер. Наконец женщина встала и распрямилась.
– Ох, Чарли! Привет, дорогой!
– Привет, кузина Изольда!
Он открыл калитку, я стояла у облупившейся белой изгороди. Женщина с улыбкой сделала два шага в нашу сторону. И только когда из рук ее выпал секатор, а из уст вырвался крик, когда она упала на колени, только тогда я все поняла.
Мир закружился перед глазами. Мурашки по коже, и удивление, и страх, и возбуждение… Я была ребенком, была взрослой женщиной, была самой собой. Была дочерью и матерью. Была там, где огонь пожирал шторы, а я стояла как завороженная, пока мамины руки не обхватили меня, утаскивая прочь. Потом – пожарные сирены и больничная палата со слониками на обоях.
А здесь, сейчас, женский крик: «Клара!» Женщина стояла на коленях, протягивая руки, словно я могла поместиться в них, как дитя.
Я вошла в калитку и двинулась по плитам дорожки. Нас разделяло десять футов от силы, но этот путь занял долгих двадцать пять лет.
Я опустилась рядом с ней, чувствуя коленями холодную землю, и она обняла меня.
– Ну наконец-то!
Наконец-то.
Она поцеловала меня в щеку, сначала в одну, потом в другую, утерла с них слезы, которых я не ощущала, и коснулась моего лба обветренными губами.
Она была здесь, живая и невредимая, и произносила мое имя голосом, который слышался мне во снах. Лицо ее покрывали неглубокие морщины, волосы подернулись серебром, голубые глаза выцвели немного, но обрели при этом еще более прекрасный лазурный оттенок, что встречается только у самых глубоких озер.
Она стянула рукавицы и стала ощупывать мое лицо, как будто хотела убедиться, что перед ней настоящая я. Потом подняла мою правую руку, закатала рукав и воззрилась на шрамы. Она поцеловала их, сначала на запястье, потом на предплечье. При касании маминых губ моя кожа отзывалась покалыванием и мурашками.
– Как ты, прекрасное мое дитя?