– Пап, ты давал кому-нибудь в Англии разрешение на переработку маминой книги в пьесу? – Держа трубку у уха, я облокачивалась на дубовый стол в кухне. Комнату наполнял аромат пекущегося хлеба.
– Ах да! Если честно, совсем запамятовал. Это было лет восемь или девять назад. Маленький спектакль в маленьком городе в чужой стране, поставленный женщиной, очарованной романом твоей матери.
Я смотрела на кирпичную стену, где висели на крючках медные кастрюли. За окном с металлическим переплетом в виде ромбиков клонящееся к закату солнце лило косые лучи на озеро, создавая эффект похожих на облака движущихся форм.
– Тебе не приходило в голову, что она может быть здесь? Что это мать хочет поставить пьесу.
– В Англии? Нет, конечно.
– Пап, до вашей встречи она путешествовала по всему миру на пароходах, шхунах и…
– Знаю, букашка.
Его голос звучал мягко, поэтому я продолжила:
– От Гавайских островов в Тихом океане до Калифорнии и Мэна, от Ньюфаундленда до Новой Шотландии.
– Клара! – Имя резануло как ножом. – Мне известны места, которые посещала твоя мать. И я знаю, как долго лелеяла ты надежду. Только эта вещь может оказаться опасной. Давным-давно одна женщина попросила разрешения сочинить пьесу, и я его дал. Вот и все.
Голос отца звучал непривычно холодно, но я достаточно хорошо его знала и понимала, что этот гнев лишь защита. Защита от горя и надежды.
– Лилия спрашивала о тебе, – ловко сменил он тему. – Она беспокоится о вас, но одновременно с восторгом следит за вашими приключениями.
– Ты сказал, что у нас все в порядке? Я отправила ей письмо, но не знаю, успело ли оно дойти.
– Сказал, букашка.
– Пап, тебе удалось связаться с Натом? Я послала ему телеграмму, но не могу дозвониться ни на работу, ни домой.
– Нет. Хочешь, чтобы я заглянул к нему на работу?
– Не стоит. Я позвоню еще раз. – Винни описывала круги по кухне, ловя каждое слово, и я вскинула руку, прося ее остановиться: это мельтешение меня нервировало. – Послушай, пап. Я знаю, что мама ушла. Но этим Джеймсонам должно быть что-то известно. Каким образом ранец очутился у отца Чарли и каким образом его мать оказалась причастна к постановке пьесы?
Я не упомянула про указатель в саду. Не знаю почему, но мне показалось, что углубляться в подробности сейчас ни к чему.
– И знаешь, папа… – Я замялась.
– Что?
– Есть еще кое-что.
– А именно?
– Здесь часть года проводит Элиза Уокер. Она замужем за уроженцем Хоксхеда. Я встречалась с ней сегодня днем.
– Твоя Элиза? Элиза, придумавшая Гарриет? – На этот раз в голосе прозвучало изумление.
– Да.
– Господи, что же это такое?
– Ключи к разгадке, вот что.
– Или просто совпадения.
– Да, это совпадения, но не просто. У меня такое ощущение, что я до сих пор брожу в том лондонском тумане: все для меня скрыто и неясно.
– Возвращайся домой, милая. Возвращайся вместе с Винни. Мы проштудируем этот словарь и решим, как быть.
– Разве тебе не интересно, как он оказался у них? Как они его нашли?
– Нет. Честно признаюсь, меня это не волнует.
– Папа, ты знаешь кого-нибудь с именем Вайолет?[15]
Огромное расстояние разделяло нас. Мне хотелось видеть его лицо, наблюдать за его реакцией.
– Нет, не знаю. Твоя мать…
– Обожала фиалки.
– Да. Почему ты спрашиваешь?
– В ее словах что-то кроется, своего рода шифр, так мне кажется.
– Шифр? – переспросил отец.
– Я постараюсь выяснить это. Обязательно выясню.
– Возвращайся поскорее домой, букашка.
– Вернусь, обещаю. Меня держат только наши паспорта. Мне в самом деле не хочется пропустить церемонию награждения.
После того как мы обменялись привычными «я тебя люблю» и Винни взяла на минуту трубку, чтобы рассказать про то, как озерная Утка Джемайма пролетела однажды над ней, причем у самой двери, я нажала отбой, а дочка посмотрела прямо мне в глаза:
– Почему ты не рассказала ему о пропавших страницах?
– Не сейчас.
Только тут мы заметили Мойру, стоявшую в дверях с подносом с наполовину съеденными сконами.
– Доктор пришел осмотреть вас обеих, – сказала она, не показав вида, слышала ли наш разговор по телефону.
– Ах, как замечательно. Мы в самом деле чувствуем себя превосходно, – заверила я ее. – Здоровыми и отдохнувшими.
Вопреки нашим протестам, Мойра препроводила нас по тихому коридору в комнату в задней части дома, где мне еще не приходилось бывать.
Отсюда через двойную дверь открывался роскошный вид на восточную часть пастбища. Солидная мебель и мягкие диваны создавали в комнате ощущение пышности и уюта. Доктор Финли стоял у большого соснового стола и улыбнулся, завидев нас. Он выглядел так, словно родился не в ту эпоху и сошел в своем старомодном костюме с твидовым жилетом прямо со страниц романа Джейн Остин.
Рядом с ним стояла Пиппа, и они, похоже, только что смеялись над чем-то. Она с улыбкой повернулась к нам. Все в этой комнате было пасторально зеленым, включая саму Пиппу, как если бы та оделась под стать обстановке.
– Так-так, – прогудел мистер Финли, поглаживая брюшко. – Похоже, мои пациентки недурно себя чувствуют!
– Надеюсь, так и есть, – сказала я.
Он поманил к себе Винни, потом порылся внутри объемистой черной сумки и достал стетоскоп. Послушав грудь и спину, велев сделать несколько глубоких вдохов и проверив пульс, он объявил девочку здоровой как огурчик. Я осведомилась, как соотносится здоровье с огурцом. Все эти разговоры о языках, о происхождении слов и фраз сделали меня чересчур придирчивой ко всему, что я слышала и говорила.
– Как считаете, сера и туман скажутся на ней в будущем?
Доктор втянул губы так, что от них осталась лишь тонкая полоска на полном лице. Затем выдохнул.
– Никто не возьмется сказать. Пока никаких вредных последствий не видно, но вам следует наблюдать за ней и быть осторожной.
– Мы выходим на улицу, – заметила я. – Это ведь правильно?
– Да! Тут сам воздух целебный. Одевайтесь потеплее, обматывайте горло шарфом. В остальном прогулки вам только на пользу, – заявил он и упаковал сумку с врачебными принадлежностями, знакомыми мне не хуже, чем каждая мелочь из моего родного дома у залива. Точно такими же инструментами пользовался папа при диагностировании и лечении пациентов. Эти инструменты спасали жизни, если их можно было спасти.
– Огромное вам спасибо! – поблагодарила я. – Нам скоро уже отправляться в путь, возвращаться домой.
– Нет. – Доктор покачал головой. – По крайней мере, не в ближайшее время. В холодное время года, в сезон болезней, я настоятельно рекомендую ее поберечь. Да и вам стоит поберечься. Я бы сказал, что вы сможете выехать через неделю в лучшем случае. Убедитесь, что ее легкие в порядке и что посреди пути через океан не случится какого-нибудь приступа. Тут разумно проявить осторожность, особенно в отношении ребенка.
Он послушал меня, измерил градусником температуру и объявил мое состояние хорошим. Когда врач вышел и Пиппа последовала за ним в увешанный портретами коридор, я посмотрела на Винни.
– Похоже, нам придется здесь задержаться. Располагай временем по своему усмотрению. Или… быть может, нам следует вернуться в Лондон, раз смог уже рассеялся. Мы побываем в тех местах, которые собирались осмотреть. В музеях и галереях.
– Нет. Я хочу остаться здесь. Что-то ожидает нас тут.
– Милая, не все зависит от меня. Мы не можем вот так поселиться в чужом доме.
– Чарли хочет, чтобы мы жили здесь. Я это знаю.
– Ну, хозяин тут не Чарли. Дом принадлежит миссис Джеймсон.
Винни ссутулилась в кресле. Потом брови у нее поползли вверх, а рука вытянулась, указывая на стену.
– Мама! – прошептала она, и я обернулась, чтобы посмотреть, что такое она увидела.
На дальней стене, оклеенной изумрудно-зелеными обоями в разводах, были развешаны картины маслом. Они были разных размеров, все изображали пасторальные или морские пейзажи. Черно-белые коровы на пастбище с живой изгородью. Шхуна в штормовом море. Серебристая овца на выгуле и горы на заднем плане, знакомые по виду из окна спальни. Гонтовый дом в излучине залива.
– Винни, – выдохнула я, подходя к картине ближе, – каким образом…
Картина размером примерно два на три фута не являлась каким-то условным изображением нашего дома; нет, то было точное и аккуратное воспроизведение на холсте крытого кедровым гонтом коттеджа, в цвет морской волны, побитого временем и небогатого, но надежного, на фоне весеннего сада с цветущими фиалками. Залив был спокоен, как озеро за окном, изгиб устричной отмели озарялся невидимым солнцем, а к ветхой пристани прочным канатом была пришвартована серебристая лодка. Окна светились изнутри. Сад с цветущими клумбами был обнесен невысоким белым штакетником, калитка распахивалась, приглашая прогуляться по грунтовой тропе к бухте.
Картина висела на уровне глаз под изображением фазана, свисающего из пасти буро-пегой охотничьей собаки. Я прикоснулась к раме и ощутила волну нежности к дому, служившему мне кровом почти всю жизнь. Это был вид с лодки или с высоты полета чайки, готовой нырнуть за рыбешкой в залив.
– Как?! – вслух обратилась я к этой комнате, к Винни, к тем невидимым силам, что привели нас сюда. Я протянула дочке руку, и та взяла ее.
– Посмотри на левый угол, – прошептала она.
Там, занимая на холсте всего дюйм, находился обгоревший угол дома – темное пятно, как потрескавшаяся и облупившаяся кора на дереве в углу сада. В реальной жизни, в мире, где дом пребывал сейчас, не осталось никаких свидетельств пожара, устроенного мною и побудившего мать уйти. Но здесь пятно являлось неопровержимым доказательством, что пожар никуда не делся. Есть шрамы, пусть и скрывшиеся из виду с течением времени, но не исчезнувшие до конца.
При более внимательном рассмотрении можно было увидеть, как лоза пробивается через пятно, увивая его. Лоза, усеянная цветущими яркими фиалками.
– Фиалки, – промолвила я.
– Фиалки, – повторила Винни.