Я сидела за столом в комнате, где из окна открывался вид на озеро, и продолжала переписывать уцелевшие мамины слова и определения, расставляя их в алфавитном порядке. Налетел легкий дождь, капли застучали по окну. На улице, на территории того, что, по словам Чарли, являлось действующей фермой, жалась к каменной ограде отара овец. Таким образом эти хитрые чертовки спасались от косых струй дождя. Я думала о том, как спасаемся мы, все равно – от дождя или от боли, о том, что эти слова были с матерью начиная с пятилетнего возраста и оставались, вероятно, единственной вещью, не покинувшей ее и не покинутой ею.
Я расставляла их по алфавиту в расчете занять голову и руки, в стремлении упорядочить беспорядок. Эта работа, простая и поглощающая, позволяла не думать о том, что происходит сейчас внизу в семье Джеймсон, о тайнах, которые унес в могилу Каллум, и о Чарли.
Я размышляла о женщине, которую, по мнению Брайана Дэвиса, он хорошо знал и которая разительно отличалась от известной нам с папой жены и матери. Вдруг та женщина, которую описал Брайан Дэвис, – склонная к безумным выходкам, подверженная пагубным приступам алкоголизма и бродяжничеству, – и была настоящей моей матерью? Могла ли она на самом деле стать любовницей другого мужчины, бросив все, что казалось самым дорогим для нее? Мне требовалось с кем-нибудь поговорить, чтобы разобраться в этой мешанине, а заодно в чувствах, захлестывавших меня каждый раз, когда рядом находился Чарли.
Только Лилия знала меня достаточно близко, чтобы выслушать все это.
Отодвинув текущие дела, я позаимствовала листок почтовой бумаги с фамильным гербом Джеймсонов и села за письмо к Лилии.
Дорогая Лилия!
Как бы я хотела, чтобы ты была со мной. Было бы замечательно показать тебе края, которые выглядят на удивление похожими на те, что я изображаю на своих рисунках. Это страна, испещренная потоками и полноводными озерами, земля света и тени. Эта семья как-то связана с моей матерью, но пока не могу понять как. Мне жутко тебя не хватает, как было бы здорово, если бы ты была здесь и помогла мне распутать эту загадку.
Я откинулась на спинку стула и вспомнила, как мы с Лилией играли в Нэнси Дрю,[11] придумывая загадки и раскладывая по дому и саду подсказки. Вот было бы здорово, окажись она здесь.
Я заканчивала письмо, когда дверь распахнулась настежь.
– Мама!
Я раскрыла объятия и прижала Винни к себе. На пороге стояла Мойра.
– Я познакомилась с такой чудесной игрой, – сообщила дочка. – Дождаться не могу, чтобы тебя научить.
Я посмотрела на Мойру:
– Спасибо вам огромное, что помогаете с Винни. Уверена, что завтра я уже наберу полный ход.
– Да мне в радость. Она просто замечательная. – Мойра улыбнулась. – Хотите, принесу вам обеим чай сюда или предпочитаете спуститься и присоединиться к остальным?
– Думаю, мы побудем здесь. Выпить чашечку чая и прикорнуть – это ведь будет правильно, Винни?
Винни уставилась на меня, так как чай и дневной сон ее не привлекали, но она угадала мою интонацию и согласно кивнула. Мойра поклонилась и закрыла дверь.
– Прекрасная семья, – сказала я дочери.
– Мамочка, они такие милые! Можно мы побудем тут еще немного?
– Совершенно определенно нет, – заявила я с нарочитым британским акцентом.
Вторая половина дня прошла в праздности: мы с Винни сидели у себя в комнате, лакомились чаем со сконами с топлеными сливками и малиновым вареньем. Она читала «Ласточки и амазонки», я продолжала расставлять по алфавиту мамины слова с определениями, пока не отяжелела голова и не потянуло в сон. Тогда Винни стала развлекать меня историями о чудесной стране вокруг, о мифическом ежике, перечисляла названия деревьев и птиц, которым научил ее Чарли. Я сказала дочке, что она непременно должна показать мне все это завтра.
– Мам! – послышался басовитый голос, когда Чарли, миссис Джеймсон, Винни и я собрались на ужин в столовой за полированным столом из красного дерева. Перед каждым была тарелка из костяного фарфора с каемкой из алых роз, серебряный столовый прибор с тем же самым гербом, который я видела в ночь приезда, а также молочно-белая, идеально отутюженная льняная салфетка.
В дверях стоял мужчина, внешне похожий на Чарли, только повыше ростом, с гладко выбритым лицом и прилизанными при помощи геля и гребня волосами, в отличие от волнистой копны у брата. Он вошел в комнату, облаченный в костюм-тройку с эскотским галстуком в клеточку, вместе с Аделаидой, длинные волосы которой спадали на свитер с вышитыми розовыми бутончиками.
Арчи подошел ко мне и протянул руку:
– Вы, надо полагать, и есть та загадочная женщина, чей багаж потребовалось забрать.
Чарли встал и тепло обнял брата:
– Привет, Арчи. Познакомься с Кларой и ее дочерью Винни.
Я поднялась и развернулась к Арчи лицом.
– Здравствуйте. Рада познакомиться. Я очень благодарна вам за то, что вы привезли сюда наши вещи.
– А это моя жена Аделаида, – представил он.
– Мы уже имели удовольствие встречаться, – ответила я, улыбнувшись Аделаиде, затем обратилась к Арчи: – Туман рассеивается?
– Постепенно. Но у каждого найдется связанная с ним ужасная история, чтобы рассказать. Я так рад оказаться здесь, где чистый воздух и мягкая постель, не перепачканная сажей. Ох уж этот жуткий Черчилль и его проклятый дешевый уголь!
– Ах, мой дорогой! – воскликнула миссис Джеймсон. – Прости Черчилля. Он провел нас через войну, проведет и через это.
Мы все расселись, и Винни посмотрела на Аделаиду.
– Мы вроде бы заняли вашу комнату, – сказала девочка.
– Ничего, все в порядке, – ответила женщина с улыбкой. – Надеюсь, вам там удобно. Представляю, через какое испытание довелось вам пройти.
Ужин прошел мило, за живым разговором. Аделаида буквально засыпала нас вопросами о жизни в Америке. Миссис Джеймсон расцвела в обществе обоих сыновей, развлекая их свежими деревенскими сплетнями, а они посмеивались, слушая про людей, которых знали с детства.
Я не чувствовала себя посторонней: Джеймсоны непринужденно вовлекали нас в беседу, поощряя меня и Винни описать для них картину нашей жизни в Южной Каролине.
Каким-то образом моя мать привела меня сюда, пусть даже без умысла, и в каждом моменте разговора я искала намеки и подсказки на то, каким образом мы все здесь связаны. Вне зависимости от того, какими разными мы выглядели, чутье подсказывало мне, что мама прячется где-то в тени этой семьи.