Я оставила Винни в гостиной с Мойрой, познакомившей ее с телевизором, где шла программа под названием «Ослик Маффин». Винни с упоением смотрела на экран с историями, двигала усы антенны и щелкала переключателем каналов.
В отделанном сосновыми панелями кабинете мы с Чарли были одни, впервые занявшись изучением уцелевших и пострадавших страниц маминого словаря, разложенных на большом столе. Кабинет находился в конце коридора. Я перенесла бумаги сюда из своей комнаты.
Комнат в доме было много, куда ни повернись, каждая имела свои черты и секреты, каждая следующая казалась очаровательнее предыдущей.
Но для этого солидного здания, приютившегося в долине среди гор и пастбищ, я была чужая. Этот кабинет выглядел скромным в сравнении с огромной библиотекой в Лондоне. По задней стене располагался книжный стеллаж, большой стол господствовал в середине.
– Насколько велик этот дом? – спросила я. – Мне никак не удается сориентироваться в пространстве.
Чарли склонился над столом, опершись на него руками.
– Не такой большой, как иные усадьбы неподалеку, но во многих смыслах это типичный английский сельский дом. Его построили как резиденцию викария в тысяча семьсот сорок втором году. Здесь шесть спален, в том числе ваша, с видом на озеро и Гриздейл.
– И еще много помещений внизу, подобных этому, на все случаи жизни. Глядя из окна, я наблюдаю такой чудесный вид.
– У нас шесть акров земли и три коттеджа с одной спальней, крыши которых видны из вашего окна. Есть пустая конюшня, раньше там держали лошадей. Мама их боится, поэтому стойла пустые, и там теперь хранится урожай и садовый инструмент. Лет двадцать назад она построила оранжерею. Вы ее увидите, когда окрепнете, чтобы выйти и осмотреться. Вокруг множество более интересных домов, которые стоит увидеть. Есть замки, монастыри и маноры.
– А по соседству с нами овцы и коровы.
– Ферма действующая, и животных иногда слышно. Для меня это идеальное напоминание об этой земле и о том, зачем мы здесь.
– Ну и?.. Зачем мы здесь?
– Вы и я? На этот вопрос у меня нет ответа. – Он улыбнулся и, как мне показалось, почти подмигнул. – Но этот край существует во всей своей красе благодаря пастухам, крестьянам и сторонникам сохранения природы, которые любят его, охраняют и заботятся о нем. – Чарли щелкнул выключателем бронзовой лампы, и мы оба воззрились на уцелевшие листы. – Займемся делом. Вы только посмотрите. Придумать целый язык! Интересно, зачем ей это понадобилось?
– Папа говорил, что, по ее мнению, есть слова, которых мир лишился, когда мы перебрались жить в дома и города. У матери было такое ощущение, что она не столько создает слова, сколько находит их. Она никогда не называла его своим языком, просто утверждала, что нашла те слова, какие следовало найти.
– Мой отец согласился бы. Вполне понимаю, почему они могли быть друзьями или знать друг друга.
– Почему бы вам просто не рассказать вашей маме все о нас? Про меня, про мать и про слова. Тогда мы выясним, не известно ли ей что-нибудь. – Я прихлопнула рукой покоробленные страницы.
– Я так и сделаю, Клара. Но не сейчас, нет. Не смогу ответить на вопрос, почему он скрывал бумаги другой женщины. Позвольте мне самому сначала разобраться.
Из окна было видно, как миссис Джеймсон идет к озеру, полы серого пальто развеваются на утреннем ветру, а синяя шляпа ярким пятном выделяется на фоне затянутого низкими облаками неба. Она решительно шагала в своих зеленых резиновых сапогах, высоко держа голову. Наблюдая за ней, я мечтала тоже очутиться на улице, гулять по этой местности с ее первозданной, захватывающей дух красотой, прикасаться ладонью к каменным стенам и шершавой коре деревьев, погружаться в студеные воды.
Чарли тоже заметил мать.
– Здесь, в деревне, у нее своя жизнь среди самых близких друзей, здесь ее семья, ее сад и театр. Я боюсь разрушить тот мир, который она пытается построить без отца.
– Каким образом эти страницы способны нарушить ее покой?
– А вам они принесли покой?
– Все что угодно, кроме него.
– То-то и оно. Ей захочется узнать, откуда они взялись и почему. Зачем мой отец прятал их от нее.
– Может, и нет.
– Прятал.
Убежденность, прозвучавшая в его ответе, побудила меня мягко спросить:
– Вы допускаете, что моя мать была его любовницей? – Я ощущала покалывание в кончиках пальцев и металлический привкус на языке – сигналы опасности.
– Я так не считаю. Нет.
– Но вы думали об этом.
– Я много о чем думал, но отвергал.
– Зачем думать о вероятных возможностях, чтобы отвергнуть их?
– Потому что у меня нет ответов, а при их отсутствии я склонен придумывать ответы сам. Признайтесь, разве вы не занимались этим сами?
– Занималась. Я двадцать пять лет придумывала ответы.
Его губы дрогнули в улыбке. В этом мы были с ним одинаковы: сочиняли ответы на безответные вопросы. Он кивнул на страницы:
– Не возражаете, если я взгляну на них?
– Нет, конечно. Да и смотреть особенно не на что.
Чарли стал брать страницы одну за другой и зачитывать слова вслух. Это заняло довольно долгое время – достаточное, чтобы я успела осмотреться в комнате, заметив прекрасные картины и переплетенные в кожу тома разных авторов, от Толстого до Остин и от Грэма до Льюиса. Наконец он выпрямился и снял очки.
– Она берет знакомое и делает его незнакомым. Превращает древнее в нечто новое, в точности как происходит в большинстве языков. Сложный процесс. Меня удивляет, почему она ни с кем этим не поделилась – получилась бы интереснейшая тема для изучения.
– А теперь ее словарь утрачен. – Чувство потери погружало меня в кошмар безнадежности. Я потеряла то, что было мне доверено: мамины слова.
– Может, кто-то найдет какие-то другие страницы и…
– Хватит, – сказала я и вскинула руку. – С восьми лет я питалась надеждами. Мать обещала, что в свое время научит меня своему языку. Пришла пора расстаться с этой мечтой.
Большим и указательным пальцами Чарли помассировал лоб.
– Я не должен был подвозить ту женщину.
– Нет. Это вина моей матери, не ваша. Или вашего отца, моя или чья-то еще. Просто случилось то, что случилось.
Он постучал по страницам:
– Она определенно была хорошо подкована в латыни и гэльском, потому что многие из ее слов имеют корни в обоих этих языках, но она изменяет их или добавляет.
– Латынь. Да, латынь она знала. А вот насчет гэльского сомневаюсь. Она так и не получила формального образования.
– Это так. Должен признаться, перед вашим приездом я прочел большую часть ее биографии. Там сказано, что ваша мать была гением.
– В высшей мере ужасная биография.
– Она неточна?
– В некоторых своих частях. Да, родители поняли, что у них вундеркинд, когда она начала читать в три года. Они держали ее на домашнем обучении. Поэтому у нее не было друзей среди сверстников. Может, поэтому мама и придумала Эмджи. Она всегда была старше своего возраста, вероятно, поэтому и вышла за папу, с которым у нее разница в десять лет. Но да, родители позаботились, чтобы их дочь знала латынь и древнегреческий.
– Самое классическое образование, так сказать.
– Вероятно. Ее мать, Марта, не обрадовалась выходу «Срединного места», книги дочери. Отец, Уэнделл, сделал все, чтобы это произошло. Марта утверждала, что публикация привлекла к двенадцатилетней девочке слишком много внимания и моя мать так и не смогла стать самой собой. По крайней мере, пока не встретила моего папу и не уехала.
– Что они говорили о ее исчезновении? Ее родители, в смысле.
– Их обоих уже нет. Отец бросил их, когда маме было одиннадцать, и завел новую семью. Несколько лет назад он умер. Она никогда о нем не говорила, но я знаю, что его уход сильно травмировал ее в детстве – именно этот его поступок подтолкнул ее пуститься в отчаянные странствия по миру, когда ей исполнилось восемнадцать и она получила возможность сама принимать решения. Если верить биографии, эти приключения имели для нее характер саморазрушения. Вам может показаться, что она про синдром брошенного ребенка, но, по моим догадкам, он не слишком много значил для нее. И я не слишком много значила для нее. – Я помедлила, произнеся истину, которую редко говорила вслух. Истину, вытекавшую из ее ухода, в которой я сама себе отказывалась признаться. Я прочистила горло. – А ее мать умерла через пять лет после исчезновения моей мамы.
– Мне очень жаль, что ваша мать поступила так с вами и вашим отцом.
– Спасибо, но прошу вас, не надо жалости. Я не хочу ее и не нуждаюсь в ней.
– Я не испытываю жалости, – проговорил он. – Только не по отношению к вам.
Я прикоснулась к нему, и по мне прокатилась волна жара. Очень много времени прошло с тех пор, как мне в последний раз доводилось ощущать подобное. Я уже почти позабыла, что это такое, – желание. Нет, не здесь, не к нему. Не то место и не тот человек. Я сделала глубокий вдох. И снова переключила внимание на страницы.
– Поэтому, быть может, она изучила гэльский за время своих странствий, но если так, я никогда не слышала, чтобы она изъяснялась на нем. Спрошу у папы.
– Я могу уловить смысл примерно четырех из этих слов, но не полное значение. – Он указал на слово «arbormore». – «Арбор» на латыни – это корень или дерево.
Я зачитала вслух мамино определение этого слова:
– «Арбормор: дерево, имеющее название, но чувствующее свою потусторонность и не поддающееся категорированию. Дерево, служащее дверью в иной мир. Волшебное дерево».
– Очень красиво, – сказал Чарли.
– Вы знаете латынь?
– Да, основы.
– Мать создала первое собственное слово, когда ей было пять. Здесь собран ее труд за многие-многие годы – в зависимости от того, когда ее работа прекратилась, а это совсем не ясно.
Он распрямил спину и потянулся, положив руку на поясницу.
– Неудивительно, что вам так хочется иметь весь словарь, – это труд всей ее жизни.
– Хотелось. В прошедшем времени.
– Утратить что-то еще не означает, что мы перестаем этого хотеть, – возразил Чарли. – Но давайте отвлечемся. После того как вы дали мне номер, я позвонил арендодателю, и он разрешил Арчи и Аделаиде забрать ваши вещи. Они привезут их сюда сегодня. Вернемся к работе с бумагами после того, как я покажу вам окрестности.
Я провела рукой по нарядному шерстяному платью Аделаиды.
– Очень любезно с их стороны. Я смогу надеть свою одежду и познакомлюсь с вашим братом.
– Он вам понравится. От него все в восторге.
Я начала собирать листы, но Чарли положил руку поверх моей, остановив меня.
– Оставьте как есть, мы вернемся и продолжим. Этой комнатой никто не пользуется.
Его ладонь по-прежнему лежала поверх моей, целиком ее покрывая. Наши взгляды опустились на соединенные руки, и тут негромкий женский голос вернул нас к реальности.
– Эй, здрасте! – Приветствие было бодрым; казалось, певчая пташка впорхнула в комнату.
Прежде чем мы повернулись, Чарли сжал мою ладонь, его большой палец проехал по внутренней стороне моей кисти. Я почувствовала волну жара и желание поцеловать его. Господи, неужели я так стосковалась, что простое касание способно свести меня с ума?
Обернувшись, я увидела стоящую на пороге женщину. Ее руки лежали на очень стройных бедрах, шляпа была щеголевато сдвинута набок, а губы с ярко-красной помадой растянулись в широкой улыбке. Она словно сошла с обложки модного журнала. Я вдруг почувствовала себя деревенской простушкой, пусть и была одета в ее роскошное платье.
– Привет, Аделаида, – сказал Чарли. – Заходи, познакомься с Кларой.
Ее взгляд пробежал по нашим соединенным рукам, и я тут же отдернула свою.
– Здравствуйте. Огромное спасибо, что позволили воспользоваться вашей одеждой и вашей комнатой.
– Ой, я рада была помочь. Бедняжка, искать с ребенком дорогу в этом ужасном смоге! Нам-то пришлось несладко, а уж каково вам!
«Она такая правильная и очаровательная. Мне такой никогда не стать».
– Да уж. Очень благодарна, что вы спасли меня от моей перепачканной сажей одежды.
Она улыбнулась, и лицо ее преобразилось. Что-то во мне побуждало угодить ей, расположить к себе.
– Ваш чемодан теперь здесь, – сообщила Аделаида. – Да и разве вы не рады оказаться тут, а не в той убогой квартире?
– Конечно. Как там туман?
– Стало намного лучше, но смог еще густой. Как он уже надоел. Я очень рада вырваться в деревню. Вам-то как удалось выбраться?
– Благодаря Кларе, которая вела нас, идя с фонарем, и ее храбрости.
Я рассмеялась:
– На самом деле это заслуга Чарли. Он привез нас сюда, а точнее говоря, спас.
– Чарли в этом очень хорош. По части помогать другим, прямо как его отец.
Аделаида с улыбкой посмотрела на него, а он отвел взгляд. В комнату проникла печаль.
Я сделала несколько шагов к порогу, потом повернулась к ней:
– Приятно познакомиться с вами. Мне нужно найти дочь. – Я вышла, ловя себя на мысли, что глупо с моей стороны было надеяться, что Чарли способен обратить внимание на меня, когда его окружают по жизни такие женщины.
Мой путь лежал в гостиную.
– Винни!
Она подняла взгляд и улыбнулась:
– Мама! Ты только погляди! Тут по телевизору показывают людей в цветочных горшках. Передача так и называется: «Люди – цветочные горшки». Ну разве не умора? Маленький Ростик ходит в гости, а Билл и Бен живут в саду.
– Живут в цветочных горшках?
– Ага. Я вот думаю, бабушкины истории классно бы смотрелись по телевизору. Все бы захотели их увидеть.
– Милая, мне нужно пойти наверх и отдохнуть немного. – Потом я обратилась к Мойре: – Вы проводите ее ко мне, как только покончите с людьми в цветочных горшках?
– Конечно, – пообещала она.
Прошмыгнув вверх по лестнице мимо рабочих и украшений, я вошла в спальню и опустилась в мягкое кресло, смущенная тягой к мужчине, с которым совсем недавно познакомилась. Это не моя страна и не мой народ. Я не могу остаться здесь, влезая в чужую жизнь и отказываясь от своей собственной. Пробыв здесь дольше, я опоздаю на корабль, а значит, пропущу вручение медали Калдекотта.
Рука еще ощущала прикосновение Чарли, я испытывала трепет, суть которого не могла определить. Я бы много отдала за блокнот и мелки, за мольберт и акварель, даже за карандаш и простой лист бумаги.
Мне нужно найти другие способы снять напряжение и страх перед неизвестностью, скоротать дни до возвращения домой.