К утру вторника единственным напоминанием о моем купании в реке, о лихорадке, о саже и копоти остались только темные полосы на полотенце, висящем на крючке на двери в ванную. Лучи утреннего солнца падали на кипу страниц маминого словаря, словно клинки света, готовые ее пронзить.
На меня нахлынуло страстное желание очутиться в своей кровати и слышать, как плещется на устричных отмелях прибой. Я сделала глубокий вдох и закрыла глаза. Мне хотелось вернуть мой скрипучий дом, покрытую потрескавшимся линолеумом столешницу, покосившуюся пристань и тиканье часов в кухне, пока я варю утренний кофе. Хотелось ощущать запах моря, пока я еду через мост, и чувствовать на губах соленый ветер, когда помогаю Винни выйти из лодки. Я скучала по Южной Каролине, по простоте своего дома, так разительно отличающейся от роскоши этой усадьбы. У этих людей есть все: дом, деньги, имя, но нет берега реки Мэй. Меня охватила острая тоска по родине, и я сознавала, что сегодня должна отправить телеграмму Нату, рассказать ему о случившемся и сообщить, что мы не приедем тем поездом из Нью-Йорка, на который были куплены билеты.
Мы с Винни спали крепко, но теперь она завозилась, села и улыбнулась мне:
– Мы все еще тут.
– А где еще нам быть? – Я взъерошила ей волосы и спустила ноги с кровати, собираясь встать.
– Мне так нравится. – Она рассмеялась, спрыгнула с постели, прошлепала босыми ногами по ковру к окну и отдернула штору. – Мама, снег! У нас никогда не было снега.
Теперь я поняла, что такая яркость утреннего солнца объясняется отражением лучей от пушистого снежного покрова, укутавшего землю белым одеялом.
– Ух ты, Винни!
– Это как… – Она помедлила и прижалась лбом к оконному стеклу. – Как те места, которые показывала мне Эмджи. Как те места, которые ты рисуешь в книжках про Гарриет.
Чарли ждал у задней двери под низкими деревянными балками кухни, держа пальто, шарф, шапку и толстые вязаные варежки.
– Для вас, – сказал он, протягивая мне вещи. – Сегодня они вам понадобятся.
Я согласилась прогуляться с ним, пока Винни и миссис Джеймсон играли на пианино. Филиппа разучивала с ней аккорды, и эхо заполнило весь дом. Мне же не терпелось воочию увидеть пейзаж, которым я любовалась из окна.
Я застегнула молнии, пуговицы, крючки и затянула завязки на всей той теплой экипировке, что выдал мне Чарли.
– Теперь меня впору катить из дома и дальше через лужайку, – заметила я, стоя в старинной кухне.
– А мы еще не закончили, – со смехом сказал он, наклонился и достал пару зеленых веллингтонов, резиновых сапог до колена, с приставшими на носках комками засохшей грязи. – Без них не обойтись. После дождя и снега на улице мокро.
Усевшись на скамью, я натянула сапоги, которые оказались слегка великоваты, но сидели неплохо.
– Я сегодня позвонил одному приятелю из посольства насчет вашего паспорта, – продолжал говорить Чарли. – Он обещал ускорить оформление, как только они откроются. Мы отправим вас домой, но едва ли успеем к дате, на которую у вас куплены билеты. Я позвоню в пароходство и извещу о проблеме – мы переоформим билеты на тот день, когда вы будете готовы.
– Я сама могла связаться с пароходством, но спасибо большое. На какое-то время все это вылетело у меня из головы. Когда оказываешься здесь, все остальное словно перестает существовать.
Чарли открыл дверь; в лицо мне ударил поток ледяного воздуха, и я улыбнулась.
– Клянусь, я чувствую запах моря.
– Вполне возможно. Оно примерно в часе езды отсюда, и ветер доносит аромат. Мы не так уж далеко.
– Можно спросить? – осведомилась я, когда он запер дверь и мы зашагали по двору.
– О чем угодно. – Чарли взял меня под локоть, ведя по пожухлой зимней траве к мощенной камнем дорожке.
– Откуда вы так много знаете о гэльском языке?
Мы шли по хрустевшему под сапогами гравию.
– Благодаря отцу. – Чарли открыл низкую дощатую калитку, и мы вышли на тот широкий луг, который я видела из окна. Потом он остановился и посмотрел мне прямо в глаза. – Вы красивая женщина, Клара. Даже под всем этим ворохом одежды, в которую я вас укутал.
Снова жар, волной поднимающийся по телу до самой шеи. Слушая эти его слова, интонацию, с какой он их произнес, – я ему поверила. В тот миг я была красива.
– Спасибо. Но мне сдается, вам доводилось видеть меня в самой плохой форме.
– Если то была самая плохая форма, то могу только вас поздравить. – Он улыбнулся и зашагал дальше. Я за ним.
Слева от нас, за невысокой деревянной оградой, шли по заснеженному пастбищу овцы, выглядевшие вблизи такими же безупречно-белыми, как при взгляде из окна. Они с любопытством подняли дружелюбные мордочки и посмотрели на нас, затем продолжили щипать траву. Из коровника донеслось мычание. Передо мной вилась серебристой рекой дорожка через луг. Мы пересекли дорогу и ступили на мягкий грунт пастбища, справа от нас располагались три каменных коттеджа. Низко над головой нависали облака, густые и пухлые, несущие в себе снег. Чарли ускорил шаг, я держалась рядом.
– Что до гэльского, то немногое, что мне известно, я почерпнул из песен, – вернулся он к теме. – Мой отец был ирландец, хотя переехал в Англию в двадцать один год, после Пасхального восстания[12]. Он привез с собой древние истории и передал их нам. Но Ирландия сгубила его семью и разбила ему сердце.
– Что случилось?
Чарли посмотрел вдаль, словно хотел увидеть прошлое глазами отца, а потом сглотнул.
– Они попали в перестрелку в шестнадцатом году. Его мама умерла за несколько лет до того, но отец и брат оказались не в то время не в том месте. Вот и все, что мне известно. Он обещал, что однажды расскажет всю историю, но теперь этого уже не случится.
– Сожалею. О тех историях, которые родители должны были рассказать, но унесли их с собой. – Я сделала шаг, и сапог глубоко ушел в грязь, громко чавкнув, когда я выдернула его обратно. Здешние края были такими гостеприимными, что даже грунт отказывался вас отпускать.
– Он сохранил любовь к родине и ее людям, – продолжил Чарли. – Одна из его троюродных сестер живет у нас вон в том коттедже, и она тоже знает гэльский. – Он махнул рукой в сторону берега озера. – Папа рассказывал нам легенды про живущий под землей маленький народец, говорил, как важен язык для познания мира, постижения секретов незримой страны.
– Это прямо в духе моей матери. Она постоянно толковала о подобных вещах. И меня это зачастую пугало.
Чарли остановился на тропе. Перед нами открывалось все пространство его мира: коттеджи и дом, луг и обнесенные плетеными изгородями сады, со всех сторон окруженные лесом. Поросшие мхом каменные стены и валуны сопровождали нас всю дорогу до раскинувшегося в зеленой колыбели озера.
– Вашему отцу было хорошо здесь?
– Мой отец был из тех, кому хорошо везде. То был результат его любознательности и открытости миру.
– Вот почему библиотека была так важна для него?
– Да.
Мы продолжали идти вниз по склону, к озеру.
– Раз в нем жил интерес к языкам, то, может быть, он купил мамины бумаги у кого-то? Какого-нибудь торговца, например? – Загадки не давали мне покоя, даже когда я любовалась видами вокруг – голубоватыми зубцами гор, норовящих дотянуться до низких облаков и книзу постепенно переходящих в возвышенности мягких очертаний.
– Вполне вероятно, да. Найдя ранец, я первым делом позвонил его агенту в «Сотби», тот сказал, что ничего о нем не знает. Остается еще загадка, почему ранец хранился в сейфе.
Мы дошли до опоясанного кромкой льда озера. Спугнутая стая диких гусей загоготала, рассеявшись по спокойной воде, покрывшейся рябью. Я стояла неподвижно, положив руку на грудь и впитывая первозданную красоту этого места. Поднялся ветер, и вершины деревьев пустились в пляс под песню ветвей и шепот безмятежной природы.
– Будь это место моим, я бы ни за что отсюда не уехала. Расскажите про свой дом.
– Он был построен для викария, но находится во владении семьи моей матери вот уже почти сотню лет. – Чарли повернулся к стоящему позади нас особняку. – Сложен из камня местных горных пород. Подобно всему вокруг, он многое повидал на своем веку, прежде чем стать нашим. Здесь, на этом озере, и дальше к востоку на озере Уиндермир найдется немало усадеб пороскошней нашей, маноров, выстроенных ланкаширскими и йоркширскими владельцами мельниц, на капиталы, нажитые продажей льна и шерсти. Но мамина семья всегда подвизалась в сфере финансов, и это была ее летняя резиденция. – Его рука указала налево. – А вот в той стороне, отсюда не видно, находится Хилл-Топ, дом Беатрис Поттер.
– Ваша мать знала ее?
– Да, и очень близко. У них были общие интересы.
– Она была кумиром моих юных лет, Чарли. Когда моя мать исчезла, Беатрис Поттер заместила ее в моем воображении. Женщина, создавшая целый мир, населенный кроликами и котятами, полный озорства и красоты. – Я залилась краской, поняв, что наговорила лишнего, выказав тоску по матери, порожденную пустотой в душе того, кто ее лишен.
– Это так мило. Спросите про нее у мамы, она расскажет много занимательных историй. Когда немного окрепнете, мы прогуляемся к ее любимому тарну.
– Что такое «тарн»?
– Это маленькое горное озеро. Название происходит от древненорвежского слова «тьорн», что означает «слезинка».
– Слезинка? Это так… трогательно.
Чарли указал сначала на лесной массив, потом на горы:
– Это лес Гриздейл, а там Конистонские феллы.
– Ах, как мне хочется все это нарисовать!
Он улыбнулся, глядя на меня.
– Ваше искусство. Мне хотелось бы больше узнать о нем.
– А мне хотелось бы все узнать об этом месте. – Я не преувеличивала: мной овладело страстное желание выяснить, как эта земля возникла и стала такой, какая есть. Ведь если она связана каким-то образом с моей матерью, а это становилось все очевиднее и очевиднее, то ответы сокрыты в этом пейзаже.
– На это потребуется какое-то время, – отозвался он и шутливо толкнул меня локтем.
Я посмотрела на него:
– В мамином языке есть слово, обозначающее «одиночество в сердце вещей; веру в то, что ты найдешь средство, способное погасить огонь стремления, только его не существует, не в этом мире». – Я зажмурила глаза и попыталась представить это определение на странице, таким, как я записала его, расставляя слова в алфавитном порядке. – И вот как это ощущается.
– Ощущается как одиночество?
– Нет, как то, что способно это одиночество обнажить, как намек на нечто, чего ты желаешь, но не можешь этим овладеть.
– Да. – Его взгляд устремился на противоположный берег озера, где опустилась стая диких гусей и откуда со стороны гор тянулись к нам длинные тени. – Мне так жаль, что это случилось с вами, Клара.
– Пожалуйста, не нужно меня жалеть.
– Я вовсе не вас жалею. Я сожалею о том, что с вами случилось. Оказаться брошенной – это так страшно для ребенка.
– Да, верно. Неизвестность так ужасна. А теперь к ней добавился новый пласт: где была она все эти годы и жива ли теперь?
– И почему мой отец…
– Да. Наши семьи, они…
– Связаны, да. Уверен, что так и есть.
– Может, спросить у вашего брата?
– Спрошу. – Чарли наклонился, поднял с земли белое перо и стал вертеть его в руке. – Мне хотелось подождать и посмотреть, что сумеем выяснить мы.
Мы. Он произнес это так уверенно, будто эти мы в самом деле существовали.
– Ваш брат производит впечатление очень хорошего человека, – проговорила я с намерением сменить тему.
– Да, он очень заботится обо мне, так же как Аделаида.
– Почему?
– Он всегда заботился обо мне, как я о нем. Потому что я его брат, его близнец, и потому что они видели мое горе в прошлом году. Моя невеста бросила меня ради друга, с которым встречалась тайно больше года. Потому что всю жизнь было так: Арчи и я против целого мира. Плечом к плечу.
Вот та боль, которую я почувствовала в нем, когда он пел нам в лондонской квартире.
– Мне известно, каково это, когда жизнь вот так рушится. Иногда люди ужасно гадко поступают друг с другом.
Чарли кивнул, по его лицу пробежала судорога.
– Пойдемте же, – заявила я, передразнивая его манеру речи. – Нужно двигаться, пока я не превратилась в сосульку на берегу вашего озера.
Он указал налево:
– Пройдем этой тропой вокруг южной стороны, а потом вернемся этой дорогой.
– Вы тут многих знаете?
– Не так хорошо, как мама. Я по большей части держусь особняком.
«Да, – подумалось мне, – на это стремление к отстраненности я обратила внимание в первый же день».
Мы прошли мимо перевернутой кверху килем весельной лодки и оказались на вдающейся в озеро полоске земли. Берег был усеян валунами размером с автомобиль, покрытыми по бокам густым мхом. Снег превратил предметы скорее в образы, чем в картины.
– Ваш разрыв, – проговорила я. – Я вовсе не хотела быть резкой. Просто иногда я не знаю, что еще сказать. Никогда не блистала в подобном отношении.
– Да нет, все нормально. Я устал от этих «мне так жаль». Сыт по горло.
Мы шли, слушая звуки этой земли: поскрипывание трущихся веток, шуршание гравия у нас под ногами.
– Вы говорите, вам знакома эта боль? – спросил Чарли.
– Да. Мой бывший муж Нат завел любовницу другого рода, имя которой азартная игра.
– Это, вероятно, еще тяжелее. Тяжело ненавидеть больного человека.
– О, но со мной это так. И так печально, что моей дочери пришлось пережить развод родителей, когда я так мечтала дать ей то, чего была лишена сама, – полную семью.
Мы повернули назад и направились к коттеджам, крыши и трубы которых я видела из окна. Когда мы подошли к одному из них, Чарли остановился. Из одинокой трубы дома валил дым, в комнатах горел свет.
– Меня огорчает, что это с вами произошло, – сказал Чарли.
– Тут мы с вами коллеги по несчастью. – Я кивнула в сторону коттеджа из серого камня, с покрытыми желтым и зеленым мхом углами и откосами. – Это не дом Белоснежки, случайно?
Он рассмеялся:
– По виду вполне. Но нет, тут живет тетя Нелл. Это сестра моей матери, она родилась с неким отклонением по здоровью, которое так и не смогли толком определить. Нелл – как ребенок, но ребенок со странностями. Она сыплет такими вопросами, которые кого угодно поставят в тупик.
– Например?
– Пролетала сегодня птица у вас над головой? Боитесь вы подземных разломов? Можете назвать имена трех богов? – Чарли рассмеялся. – С ней живет социальный работник, и нам часто приходится подыскивать новых. Тетя милая, но допечет кого угодно. Однако мама, да и папа тоже, неизменно отказывались передать заботу о ней в чужие руки.
– Это очень добрый поступок. Со стороны ваших родителей.
– Верно. Отец всегда стремился помогать как членам семьи, так и многим чужим людям. – Он указал на другие коттеджи. – В этих двух тоже живут. В одном моя троюродная тетя Изольда из Ирландии, а в другом смотритель усадьбы, но он сейчас в отпуске в Австралии – этот хитрый малый на время зимы уезжает туда, где лето.
– Каково жить в месте, где всегда так много народу?
Чарли скроил гримасу.
– Разве, описывая нашу жизнь, я произвел на вас впечатление сноба? Если так, то простите.
– Нет-нет, ничуть. Просто это…
– Так не похоже на вашу жизнь?
– Да. По сравнению со здешней она кажется такой маленькой.
– В малом и избирательном нет ничего дурного, Клара.
Мы огибали коттеджи, у меня начал неметь кончик носа. Я принялась растирать его варежкой.
– Вы замерзли.
– Все хорошо. Это… – Я указала на его дом. – Не могу подобрать слово.
– Да у вас в комнате целый список слов.
– Да, это точно. – Я рассмеялась.
Неподалеку под облетевшим дубом стояла деревянная скамейка, я подошла к ней и села. От досок веяло холодом. Чарли сел рядом.
– Было у мамы одно слово, близко передающее то, что я чувствую сейчас. Вот только страница с ним оказалась среди пропавших, и я могу привести определение только по памяти.
– Поделитесь?
– Желание с отчаянием в сердцевине и надеждой по краям. Ритм и танец фразы покорили меня, но самого слова я не помню.
– Повторите еще раз. – Он взял меня за руку, и я не воспротивилась.
– Желание с отчаянием в сердцевине и надеждой по краям.
– Да.
Он держал мою руку в варежке в своей, и так мы сидели какое-то время, пока лед потрескивал по краям серебристого озера, гуси летели клином, криками выражая свою радость быть в этом мире, голые деревья боярышника раскидывали над землей заскорузлые руки-ветви, а мокрые белые снежинки падали мне на лицо.
– Вот и он, – прошептал Чарли.
Набухшие, похожие на вату облака высыпали то, что сжимали в морозных кулаках. Крупные белые кристаллы падали с неба, укутывая нас покрывалом, таким непохожим на хлопья лондонской сажи. Что-то в этом легком падении сверху чего-то прекрасного и совсем не ядовитого тронуло мое сердце, и слезы побежали у меня по щекам, обжигая холодную кожу. Я быстро смахнула их, пока Чарли не заметил.
Меня пробирала дрожь. Чарли встал, и я, не говоря ни слова, поднялась тоже. Мы возвращались по той же дороге, и он рассказывал, каково будет здесь весной: радостная желтизна нарциссов с первым приходом тепла, затем алая россыпь очанок, пестрый ковер лесного журавельника, речного гравилата и родиол. Говорил про то, как серебрится молодая листва на редкой плакучей иве. С каждым новым описанием несбыточное желание увидеть эти края пробуждающимися к жизни все сильнее овладевало мной.
– А эти озера, – промолвила я. – Их так много.
– Шестнадцать главных, но в общей сложности девяносто девять, если считать с тарнами, прудами и омутами.
– Тут целую жизнь можно потратить, исследуя их.
– Да. Я делал это и намерен продолжать. В точности как отец.
– Бьюсь об заклад, у вас миллион историй вроде тех, что про Тиззи-Визи.
– Это так, но можно я вам вместо них расскажу одну ирландскую легенду?
– Расскажите.
Мы остановились и повернулись друг к другу.
– Жил-был некогда великий ирландский воин. Его послали в далекую страну забрать добытые золото и драгоценности. Он взял в поход самых надежных и верных товарищей. Много дней несли они тяжелые сокровища, и однажды великий воин сел на камень и застыл без движения. Спутники просили его встать и пойти дальше, ибо король заждался своего золота.
Чарли смолк, и мне пришлось подтолкнуть его.
– Воин никому не давал ответа. Он просто сидел себе и сидел. Прошло несколько дней, он открыл глаза и сказал, что им пора идти. «Чего ты ждал столько времени?» – возопили все.
– Чего же он ждал? – спросила я, чувствуя, как правда подступает, теснясь в груди.
– Воин ответил товарищам: «Мы шли слишком быстро, и я ждал, когда моя душа нагонит нас».
– Ой, – промолвила я, положив руку на сердце. – Невероятно.
– Надеюсь, вы посидите здесь достаточно, чтобы понять случившееся с вами.
– Спасибо, Чарли. Спасибо.
Я протянула руки, чтобы обнять его, и он прижал меня к себе. Даже через толстую ткань шарфов и пальто я чувствовала его сильное тело. Он высвободился первым, и я поняла, что готова стоять вот так до тех пор, пока моя душа меня не нагонит.
Я почти уже потянулась, чтобы поцеловать его, но мы продолжили прогулку. Следуя повороту тропы, пересекающей дорожку, мы набрели на врытый в землю столб. К нему была приделана дощечка в виде стрелы, указывающая направление по дороге, с вырезанным на ней словом «партаниум».
Я замерла, теплое ощущение встречи с чем-то знакомым шевельнулось глубоко в груди, там, где сердце.
– Партаниум, – произнесла я. – Обнесенный оградой сад, рай, твое собственное место, которое ты искал и нашел.
Я процитировала, как могла, слово и определение, которое видела этим самым утром, написанное маминой рукой на последней из уцелевших страниц.
Чарли потрогал указатель:
– Новый. Я его тут прежде не видел.
– Чарли, это одно из слов матери.