Я снова была в воде с ранцем, плывущим по сельской речке, чтобы попасть в Темзу, миновать Лондон и устремиться к морю вместе с взбаламученным бурей потоком. Я звала на помощь, но никого поблизости не было. Я уплывала в море, размахивая руками над водой, и болтала ногами, чтобы удержаться на поверхности, пока силы не кончились. Зажмурив глаза, я стала погружаться, но какая-то сила вытолкнула меня наверх. Я очнулась, хватая ртом воздух и мечась среди скомканных простыней.
Проснулась я в странной кровати с балдахином, откуда-то издали слыша, как мой голос зовет маму, – этого слова я не произносила вот уже двадцать пять лет. В навеянной горячкой полудреме всплывали обрывочные картины: бурная река, заиндевелое поле, слова, уплывающие на разрозненных клочках бумаги, нечитаемые и непереводимые, синеющая Винни.
Вырвавшись из этого морока, я не могла понять, который сейчас день и час.
Винни.
Я зашарила рукой среди одеял в попытке найти дочь, но обнаружила только пустое место и подушку с вмятиной от головы. Сердце екнуло, я села и откинула назад волосы, маслянистые от сажи.
Я оглядела себя: на мне была белая хлопковая сорочка, влажная и мятая. Ночь я провела под мягким одеялом в комнате со стенами, покрытыми кремово-ванильной штукатуркой, под кружевным балдахином на четырех столбах.
Соури. Камбрия.
Минувшие дни вернулись ко мне взрывом памяти. Поездка из Лондона с фонарем. Отравленный воздух, горящие легкие, дохлые коровы на дороге, птицы, падающие с неба, бродяги, пытающиеся нас обокрасть. Нет, сумевшие обокрасть. Хрипы Винни. Врач.
Вздрогнув от этих воспоминаний, я выскользнула из постели, пытаясь сообразить, куда могла деться дочка и как долго я спала.
Латунные часы с черными стрелками на прикроватной тумбочке указывали на девять утра. Какого дня? Тело ныло: сказывались последствия той бурной ночи вкупе с кишечным гриппом. Голова кружилась и была словно налита свинцом. Во рту пересохло, язык распух.
Я медленно встала, ноги подкашивались. На тумбочке стоял стакан с водой, и я выпила его залпом. Белая наволочка была безнадежно испачкана черными пятнами. Простыни тоже посерели и покрылись полосами от лондонской сажи.
Я подошла к окну и ахнула.
Передо мной расстилался захватывающий дух пейзаж, до боли знакомый и совершенно новый одновременно. Спальня располагалась на втором этаже в задней части дома и выходила на лиловое поле, полого спускавшееся к оловянного цвета озеру, обрамленному сверкающей кромкой льда. Каменные стены, кремнистые, серые и белые, змеились через поля. Справа от меня располагались три приземистых коттеджа, я видела только их черепичные крыши с круглыми оранжевыми колпаками на трубах. Мощенная плитами дорожка вилась по склону, спускаясь через пастбище к берегу.
Даже зимой пейзаж выглядел безупречным; избавленный от пышного великолепия, он являл истинно прекрасные черты. Волнистые очертания гор, покрытых зеленью хвойных деревьев и голыми стволами лиственных. Мне хотелось узнать название каждой из их пород. Долина ютилась в перевернутой чаше горы; среди мозаики составляющих ее пастбищ серебристо-серыми точками брели овцы. Островки зеленого папоротника и молодых деревьев в середине долины, по границам – исполненный волшебного очарования лес.
Как бы мне хотелось иметь под рукой холст, палитру и краски.
Вся эта картина пробудила во мне такое ощущение, будто я дома, будто я бывала здесь прежде, создавала свои иллюстрации, глядя на этот пейзаж. Озеро блестело и мерцало под затянутым свинцовыми тучами небом. Это было забытое озеро, некогда знакомое мне.
От этой непрошеной мысли я едва не рассмеялась. Наверное, это горячка навевала на меня нелепые ассоциации, пока сползающий с гор туман клубился над серебристыми водами. Повсюду царила симфония красок и фактуры, и глаз не находил ни единого тусклого пятна.
Внутри меня что-то открылось. Мне доводилось раньше бывать здесь, ведь так? Но это невозможно.
Мороз сплел узор по краям рамы, и я подышала на стекло, затуманив его. Потом приложила ладонь, создав отпечаток, словно в подтверждение тому, что я наяву оказалась среди мест, таких далеких от окружавшей меня повседневности. У меня было ощущение, будто я плыву по воздуху, отделившись от себя самой, и как будто стою за окном и гляжу на себя через стекло. «Вот она, – говорило другое „я“, – эта женщина в великоватой для нее чужой белой сорочке, с покрытыми сажей и спутанными от горячечного пота волосами».
Раздался тихий стук в дверь, я обернулась и увидела Мойру. Она стояла, держа поднос с едой и чайником под красным лоскутным чехлом.
– Вы поднялись! – Она просияла. – Ах, мисс Клара, такая радость видеть, что вы проснулись. Я вам завтрак принесла.
Она поставила поднос на сосновый комод.
– Где Винни?
– С Чарли. С ней все хорошо.
Мойра наливала чай, добавляла молоко и сахар и при этом болтала без умолку:
– Вы все спали и спали, весь день напролет. Два раза я заставала вас у окна и помогла сходить в туалет. Но у вас за все это время ни крошки во рту не было. Вы должны поесть. Мистер Джеймсон хочет убедиться, что вы позавтракали как следует. Мы все так переживали. Доктор Финли сказал, что с вами все будет хорошо, потому что в легких у вас чисто и все такое. Это просто усталость и озноб, сказал он. – Она зажала рот ладонью. – Я все лопочу, а вы, наверное, так утомились, так умаялись.
Мойра подала мне чашку с узором из фиалок по краям. Я улыбнулась ей, вспомнив, как она танцевала в библиотеке в Лондоне, охваченная полным экстазом, под льющуюся из проигрывателя музыку Вивальди. Вся в слезах, девушка полностью отрешилась от мира, растворившись в библиотеке человека, которого она боготворила и о котором скорбела.
Я отпила большой глоток и ощутила тепло, сладость и терпкость, такие приятные, что мне стала понятна одержимость англичан чаем и всеми связанными с ним ритуалами.
– Вы не могли бы попросить мою дочь прийти сюда?
Мойра улыбнулась:
– Она завтракала с миссис Джеймсон, но, как я понимаю, уже должна была уйти на прогулку с мистером Джеймсоном. Может, покушаете и примете ванну, пока их нет?
Я едва не рассмеялась и поняла, что даже это мне дается с трудом из-за слабости, а тело еще до конца не проснулось.
– Вид у меня, должно быть, ужасный.
– Далеко не такой жуткий, как когда вы были вся красная от горячки и бредили наяву. – Она открыла рот, собираясь еще что-то сказать, но промолчала.
– В чем дело?
– Ничего такого.
– Бумаги?
– Они вон там. – Мойра указала на стол.
Я подошла посмотреть. Да, они были здесь: кучка помятых, потрепанных листов, намного более тонкая, чем первоначально.
– Клянусь, я их не читала. Да и большая их часть настолько размокла, что ничего не прочтешь. Я сложила их здесь, чтобы вы могли посмотреть, когда будете готовы.
– Это все, что осталось. – Это прозвучало не как вопрос.
– Да.
– Спасибо, Мойра.
Она улыбнулась так широко, что у нее глаза прищурились.
– Когда будете готовы, спускайтесь вниз. Миссис Джеймсон велела передать, что в гардеробе есть подходящие для вас вещи. У вас и мисс Аделаиды почти одинаковый размер, разве что она немножко повыше. – Мойра кивнула в сторону большого шкафа у боковой стены, с плотно закрытыми дверцами и зеркалом, в котором виднелось наше со служанкой косое отражение.
– Аделаиды? – переспросила я.
– Это невестка мистера Чарли, – пояснила она. – Жена Арчи.
– А! – воскликнула я.
– Доктор Финли обещал вскоре заглянуть. – Мойра вышла и закрыла за собой дверь, но аромат колбасы и яичницы, наряду с терпким вкусом чая, пробудил во мне аппетит. Я сняла покрывало со спинки обитой шелком цвета слоновой кости кушетки и набросила себе на плечи.
Потом поставила поднос на дубовый стол, сдвинув потрепанные и по большей части нечитаемые бумаги матери в сторону, и стала медленно есть, глядя в окно. Каждый кусочек бисквита был питательным, вкусным и согревающим. Пейзаж менялся в свете восходящего солнца, тени отступали и таяли. Голые ветки деревьев тянулись к небу, которого им не суждено достичь.
Я искала глазами Винни и Чарли, но их не было видно. Дым поднимался из труб коттеджей, расположенных справа от моего окна. К самому левому из домов подбежала лохматая белая собака, и высокая женщина наклонилась, чтобы почесать ее за ухом.
Я избегала смотреть на бумаги, на это напоминание об утрате, на остатки маминого языка, слишком куцые, чтобы перевести ее сиквел.
Было совершенно очевидно: любые надежды понять маму, убрав скрывавшую ее жизнь завесу слов, выяснить причины и смысл ее поступка, теперь развеялись по покрытым морозным инеем полям, похищенные коварной воровкой в сердце английской глубинки.
Я накрыла опустошенную тарелку льняной салфеткой, чтобы отнести поднос на кухню. Странно было думать, что Мойра и доктор Финли заходили и заботились обо мне, а я не помнила ничего, кроме своих навеянных лихорадкой снов.
Приняв горячую ванну с благоухающим розой мылом, завернувшись в мягкий банный халат, висевший на крючке на двери, я подступила к бумагам. Наверху лежал размокший лист с одним-единственным оплывшим словом «талит» и его значением:
Когда раскалывается небо: трансформация, превращающая тебя в того, кем ты должен быть; в истинную твою сущность.
Когда раскалывается небо.
Это писала мать в тот миг, когда начался пожар. Она желала, чтобы небо раскололось и открыло все то, что ей нужно знать, показало все, что от нас скрыто.
Не исключено, что именно это слово побудило ее покинуть нас, преобразиться самой, подобно Эмджи, нашедшей другой мир в «Срединном месте».
Мне никогда не нравилась концовка книги про Эмджи. Она не нравилась никому из читателей, ведь Эмджи покидает земной мир ради иного и застревает в нем, не в силах найти обратного пути к тем, кого любит. Такая концовка наводила на мысль, что мама поступила так же.
Бо́льшую часть жизни я верила, что, если сумею перевести сиквел и узнаю, как Эмджи вернулась домой, мама тоже вернется.
То была наивная детская мечта. В том-то все и дело: теперь я видела это совершенно ясно, как если бы после перенесенной лихорадки очистились от тумана не только мои легкие, но и мысли. Я считала, и, вероятно, справедливо, что среди страниц сиквела сокрыта истинная мамина сущность, что существовала другая мать и она спрятана в книге. Вот ее-то мне так сильно хотелось узнать.
Мне нужна была мать не такая, как на самом деле, но та, что сокрыта от меня.
Стремление это укоренилось во мне настолько, что вся моя жизнь стала вращаться вокруг этой идеи. Понимая, что мне никогда не перевести сиквел целиком и не раскрыть внутренний мир мамы и причины ее ухода, я ощутила покой, подобный тому, что царил под этим небом, над горами, долинами и озером.
В безнадежности есть некое огромное и неожиданное избавление.
Я встала, снова подошла к окну и обнаружила, что подняла руки, обратив вверх раскрытые ладони, точно выпускала что-то из стиснутых прежде кулаков. То, за что я так отчаянно цеплялась, уплыло прочь, и, с облегчением выдохнув, я заметила Чарли и Винни, идущих по мощенной плитами дорожке к дому. За спиной у них высились горы, проблесками голубого неба вспыхивало озеро, тополя, дубы, вязы и платаны, образуя подступающий к жилью лес, словно заключали их в свои объятия.