Чарли Джеймсон упаковал сделанный из палисандра бойран и взял из гардероба в задней части дома самое толстое пальто. Пока он его надевал, по комнате поплыл запах пыли и нафталина.
Сегодня ему предстояло играть на инструменте, разработанном для него отцом, – восемнадцатидюймовом барабане, по которому бьют палочкой с утолщениями на концах, вырезанной вручную из такого же палисандрового дерева, выросшего в Ирландии. Плоская, кремового цвета мембрана напоминала ему испеченный матерью пирог. Палочка была гладко отполирована его ладонью. Звук этого инструмента был глубже и мощнее, чем у других бойранов Чарли, и он играл на этом, только когда «Парни» выступали в полном составе, с ирландской флейтой, мандолиной, скрипкой и гитарой.
– Мойра! – позвал он, повернувшись в сторону кухни.
– Да, мистер Джеймсон. – Она появилась в дверях с вечной приветливой улыбкой на лице, со щеками, раскрасневшимися от жара плиты.
– Я ухожу. Ночевать буду у себя в квартире. Если вам что-то нужно, дайте знать.
– Хотите, чтобы я осталась здесь, сэр?
– Да, если вы не против.
Она кивнула с застенчивой улыбкой. Чарли был уверен, что ей нравится оставаться одной в доме с шестью спальнями в Лондоне. Мойра работала в семье Джеймсон десять с лишним лет и наверняка знала про Каллума больше, чем говорит. «Быть может, стоит спросить у нее про загадочную сумку со словарем Бронвин Ньюкасл Фордхем», – подумал он, но женщина уже скрылась в задней части дома.
Боль. Простое слово из четырех букв вместило так много между звучным началом и стремительным окончанием.
Между горем и ничем я выбираю горе. Эти слова Уильяма Фолкнера отец процитировал восемнадцатилетнему сыну однажды вечером на берегу озера Эстуэйт-Уотер. Теперь эта фраза вспомнилась Чарли. Обрывки отцовских мудрых высказываний, почерпнутых по преимуществу из книг, часто всплывали в голове в самый нужный момент. По крайней мере эти вещи не умерли и не умрут, пока Чарли не позволит.
Чарли всегда хотел быть как отец. Но теперь он остался сам по себе, если не считать барабана в брезентовом чехле с гербом отца, старинной музыки и дней, которые ему хотелось сдать обратно и прожить заново.
Люди уходят. Люди умирают. Люди меняются. Любовь приходит, стремительная и пламенная, а потом находит дорогу в объятия другого.
Так устроен мир, так было всегда.
Есть у тебя для этого слово, Бронвин Ньюкасл Фордхем?
Чарли поймал себя на том, что произнес эти слова вслух, когда открыл дверь и вышел на улицу. И поежился. Температура упала градусов на десять, насколько можно судить. Ему представилось, как вышедшие отсюда пару часов назад Клара и Винни трясутся от холода на пути к квартире в Ковент-Гардене, выискивая путь в незнакомом городе среди густого тумана.
Раз отец ничего не рассказывал про Бронвин, то кто такой Чарли, чтобы совать нос в их личные дела? Он исполнил то, что было указано в записке: передать бумаги Кларе Харрингтон. Больше от него ничего не требуется.
Клара, с ее длинными ресницами и каким-то неземным ореолом вокруг, точно она соткалась из тумана и вплыла в дом… Ей определенно не давало покоя стремление выяснить, как и почему бумаги оказались в отцовской библиотеке. Присутствовало в ней что-то знакомое и близкое, хотя Чарли никак не мог уловить что, сколько бы ни вглядывался.
Впрочем, у него есть и другие заботы. Каталогизация библиотеки, старых полотен и антикварных редкостей, собранных отцом. Концерты с «Парнями». Поездки к маме в сельский дом в Камбрии. Собрания компании.
Сегодня Чарли отодвинет все их в сторону, чтобы сыграть со своей группой, раствориться в музыке, забыть о хлопотах безумного мира. Возвратно-поступательное движение палочки, отбивающей ритм народной песни на гэльском, оказывало на него умиротворяющее воздействие. Понятное дело, внешний мир всегда был рядом, но какое блаженство сделать шаг прочь от него хоть на короткое время.
Он отдернул шерстяной рукав пиджака и взглянул на оставшиеся от отца часы марки «Булова»: без десяти пять. Достаточно времени, чтобы проведать Клару и Винни, если у него есть желание это сделать.
И почему он ощущает, что у него это желание есть?
Выходя, Чарли против обыкновения с силой захлопнул за собой дверь.
По мраморным ступенькам парадного крыльца он сошел в туман. Хлопья сажи порхали вокруг, как темные снежинки. Дешевый уголь, которым вынуждены были отапливаться лондонцы в эти скудные времена, загрязнял воздух мельчайшими отходами, засорявшими легкие, глаза, рот. Чарли поднял взгляд: клубы дыма, поднимающиеся почти из каждой трубы в этот холодный вечер, делали этот суп из серы только гуще.
Он подумал о маленькой Винни, чьи голубые глаза за толстыми стеклами розовых очков подмечали все-все в комнате. «Жжется, – сказала она. – Жжется».
Чарли размышлял, пошли ли они в музей или решили, столкнувшись с такой погодой, вернуться к себе в квартиру.
И торопливо зашагал в сторону Ковент-Гардена.
Он быстренько, только заглянет к ним по пути в паб. Это самое меньшее, что он может сделать для своих гостей, которых пригласил с другой стороны океана.