Дыхание Винни нормализовалось.
Я осела на пол. Ситуация была самой критической с тех пор, как мы с шестимесячной Винни попали в дорожную аварию по пути в отделение экстренной медицинской помощи. К тому времени, когда подъехала «скорая», потребовались маска и кислород. Я почти потеряла дочь, и с тех пор страх жил во мне всегда. Я зачастую видела кошмар, в котором, отчаявшись и выбиваясь из сил, бегу с ней к дверям больницы, но ноги словно налиты свинцом, а моих криков никто не слышит.
Винни сползла с дивана мне на колени, прижалась к моей груди. Вдох, выдох, вдох, выдох – медленно, уверенно.
– Все хорошо, мама.
– Нет, определенно не хорошо. Нам не следовало никуда выходить, не захватив твои лекарства. Мне слишком не терпелось заполучить бумаги, найти письмо.
– Мне тоже.
– Винни, тебе восемь лет. Ты вправе поддаваться нетерпению. А вот мне стоило быть осторожнее.
– Теперь все в порядке, мама. Эмджи мне сказала, что все будет хорошо. Я не испугалась.
– Зато я испугалась.
Винни прижалась еще теснее.
– Я хочу рассказать тебе кое о чем, – сказала она.
– Да?
Она подняла перепачканное сажей личико, от чернильно-черных полос на щеках на моем свитере остались пятна.
– Я хотела тебе рассказать, когда мы приехали сюда, но потом позабыла и только сейчас вспомнила.
– О чем?
– В последнюю ночь на корабле мне приснился сон про бабушку.
– Неужели? – Я провела пальцами по ее растрепавшимся волосам, разделяя спутанные пряди.
Личико у нее еще оставалось холодным, а зрачки расширились настолько, что изображение наверняка плыло в глазах.
– Бабушка была в саду.
Как в ту ночь, когда я плыла над своим телом. В ночь, когда я едва не ушла. Не рассказывала ли я когда-нибудь Винни про сон о матери, приснившийся мне в то время, пока я рожала? А может, я рассказывала кому-то еще, а Винни подслушала?
Нет. Я знала, что не рассказывала.
Не удивляло, что дочь увидела свою бабушку именно так, потому что на самой известной фотографии мама была запечатлена в лесу, стоящей вполоборота с радостной улыбкой. Снимок сделали в лесной местности в Нью-Гэмпшире, незадолго до ее встречи с моим папой.
– Знаю, ты думаешь, что это из-за ее фотографии, – сказала Винни, точно это мои мысли не удержались в голове и сорвались с губ.
Я нервно хохотнула:
– Может, и так.
– Нет, не так. Фото тут ни при чем. Она была старая и была в саду.
– Она сказала что-то?
– Нет. Она меня не видела.
Я обняла Винни крепче, слушала ее размеренное дыхание и думала о том, что нам следует немедленно возвращаться, сесть на корабль прямо сейчас, погрузив все наши пожитки, мамины бумаги, и подумать о безопасности. Утром я позвоню в пароходство и узнаю, можно ли отплыть немедленно.
– Давай побудем дома сегодня вечером и не пойдем в музей. Воздух явно нездоровый.
Винни встала.
– Давай заглянем в бумаги? – предложила она с лукавой усмешкой.
– Сначала поедим. Нельзя принимать лекарства на пустой желудок.
Мне хотелось замедлить темп: стремление успеть все как можно скорее едва не стоило моей дочери жизни. «Потише, поспокойнее», – твердила я себе.
Дочка огорченно вздохнула – выдох получился громкий, и в нем определенно не слышалось присвиста.
– Они пропали на двадцать пять лет, поэтому еще несколько минут не имеют значения, – сказала я и взъерошила ей волосы.
Компания, сдающая квартиру внаем, снабдила нас консервированным супом, яйцами, молоком и еще парой вещей, которые мы нашли в маленьком желтом холодильнике. Подкрепившись томатным супом, мы устроились на диване. Винни обрела прежнюю жизнерадостность, словно недавнего приступа не было вовсе. Губы и щечки порозовели, она просто кипела энергией, как это часто случалось благодаря дозе адреналина. Она спрыгнула с дивана, обошла журнальный столик и указала на ранец:
– Мам, так мы его будем открывать или нет?
– Нет, пока я полностью не удостоверюсь, что с тобой все в порядке.
– Со мной все хорошо, ты же видишь. – Она плюхнулась рядом. – Давай откроем. Мне тоже не терпится почитать их.
– Миленькая, я думаю, что здешний воздух вреден для тебя. Мне кажется, нам нужно уехать из Лондона.
– Давай отправимся в то место, про которое рассказывал нам мистер Финнеас. Ну, туда, где много озер и где идет бабушкина пьеса?
– Нет. Мы отправляемся домой.
Винни отлепилась от меня и передвинулась в дальний конец дивана.
– Мистер Джеймсон сказал, что это пройдет. Что туман опускается, а потом рассеивается.
– Это не какой-нибудь легкий туман. В нем почти ничего не видно. Он жжет тебе легкие.
– Знаю. Но в следующий раз мы захватим лекарства. Мне так хочется посмотреть музеи, Букингемский дворец и побывать в Вестминстере, где на королеву возложат ее корону. А еще ты обещала, что мы заберемся на самую верхушку собора святого Павла. Давай не будем уезжать, мамочка. – В ее голосе звучали сдавленные слезы. – Мне так много хочется осмотреть. Может быть, мы съездим в Камбрию, увидим тот сельский дом и пьесу.
– Только не ценой твоего здоровья.
– Мое здоровье, – проворчала она. – Вечно мое здоровье. Я так устала.
– Приляг, милая, – предложила я, пожимая обтянутые колготками пальцы ног.
– Нет, я устала быть причиной того, что нам чего-то нельзя.
– Мы сделаем все, что сможем. Обещаю. – Я выглянула в окно и кивнула. – Ощущение такое, будто на дворе десять вечера, а ведь еще только половина пятого.
– По-своему это даже здорово. – Дочка взяла печенье с принесенной мною тарелки и откусила. – Давай откроем ранец?
Я принесла свою сумочку из прихожей, где ее бросила, и полезла за письмом. Пусто. У меня заколотилось сердце. Письмо. Мамино письмо! Я вытряхнула содержимое сумочки на журнальный столик. Ничего. Я так никогда и не узнаю, что она хотела мне сказать. Я чуть не разрыдалась.
– Его здесь нет, – проговорила я.
– Чего нет?
– Письма. – Я представляла, как оно уплывает по реке, намокая и погружаясь, как, по моим прежним представлениям, это произошло со страницами ее словаря. – О нет! Только не это.
Потом я сунула руку в боковой карман. Оно было там. Я с облегчением выдохнула и достала конверт. Потом извлекла бумаги из ранца. Мы с Винни обе смотрели на верхний лист с написанной на языке мамы фразой. Дочка положила на стопку руку, а потом выпалила с усилием, выдававшим, что признание далось ей нелегко.
– Я видела кое-что в библиотеке у мистера Джеймсона.
– Что же? – Я сжимала в руке письмо.
– Бабушкину биографию. Ту, которую ненавидит папуля. – Пошевелив пальчиками ног, Винни подползла ближе. – Я заметила ее на столе. Ту книжку «Беспокойная и трагическая жизнь».
– Она была там?
– Да. И мне еще нужно кое-что сказать, мама.
– Что?
– Я ее читала.
Я наклонилась к ней и поглядела искоса.
– Как? Когда?
– Я нашла ее в городской библиотеке в прошлом году и читала потихоньку, когда оставалась одна вечерами.
– И не сказала мне?
– Прости. Я знала, что ты не одобришь, но, когда увидела книжку, не смогла удержаться. И мне почти девять лет, мам. Я уже не ребенок. – Она села ровно и выдохнула.
– Я знаю, что ты не ребенок, но мне бы не хотелось, чтобы ты читала всякую чушь, которую чужой человек написал про нашу семью.
– Когда читаешь эту книгу, может показаться, будто папуля мог причинить бабушке вред или вынудил ее исчезнуть.
– Наверное, поэтому она ему и не нравится, – попробовала отшутиться я, но мой смех был похож скорее на кашель. – Папа не имеет никакого отношения к исчезновению бабушки. Она просто ушла среди ночи и не вернулась. Когда у человека не получается объяснить поступки людей, которые ему неизвестны, он начинает выдумывать истории.
Винни кивнула:
– Мне бы так хотелось познакомиться с ней. Узнать про нее. Это ведь моя бабушка.
– Понимаю, детка. Мне бы тоже хотелось побольше о ней узнать. Давай начнем с письма?
Дочка придвинулась ближе и устроилась у меня под рукой.
Имя на лицевой стороне конверта было написано маминым косым почерком с удлиненными хвостиками у буквы «р»: «Кларе Мэй Харрингтон».
Не по мужу.
Конверт был плотно запечатан, и это означало, что никто, включая Чарли, не заглядывал внутрь.
Я просунула палец под клапан и аккуратно вскрыла конверт. Извлекла письмо, и сердце мое учащенно забилось в предвкушении неведомых слов.