Туман вился легкими как пух клубами. Над головой трубы извергали в него еще больше дыма, и тот вступал в танец, который можно было бы назвать красивым, не будь воздух таким зеленым, густым и насыщенным ядом. Идущая вдоль Темзы улица сама напоминала реку, и мы с Винни плыли по ней, ориентируясь по мерцающим фонарным столбам.
Мы планировали прогуляться пешком от дома Чарли до нашей квартиры: пройтись по набережной, мимо садов Виктории, полюбоваться по пути видами. Но с учетом взвеси, осаживающейся на очки Винни, ее зрение стало еще хуже.
Пока мы ехали на такси к Чарли, туман был не такой плотный. Теперь он собирался с силами у реки и сгустился настолько, что в наползающей от Темзы пелене мы видели не дальше пяти футов. Я крепко держала Винни за руку, но и то она врезалась в фонарный столб. Пришлось притянуть ее ближе к себе, чтобы мы потихоньку шли вперед, бедро к бедру, локоть к локтю.
Не знаю, о чем думала дочка, но все мои мысли были о лежащем в сумочке письме, а не об опасности. Не будь воздух таким густым, я бы уселась на ближайшую лавочку и прочитала послание от матери. Бог свидетель, мне хотелось немедленно ознакомиться с ним. Как долго пролежал этот ранец в библиотеке мистера Джеймсона? Быть может, его отец, зная, что умирает, положил сумку так, чтобы Чарли нашел ее? Вопросы теснились в голове.
Фрагменты пазла были как будто разбросаны по столу длиной во многие мили, и в груди у меня появился холодок плохого предчувствия.
Винни закашлялась, и я остановилась, вырванная из забытья.
– Ты хорошо себя чувствуешь?
Она улыбнулась и указала на башню Биг-Бена и шпили парламента, вонзающиеся в плотный воздух, затянутые туманом, но не утратившие узнаваемых канонических очертаний. Биг-Бен отбил четверть часа, проиграв четыре ноты из «Мессии» Генделя, и мы остановились послушать, любуясь всемирно известной достопримечательностью, пока струйки дыма кружились перед нею в балете из ветра и сырости. Медленно наползая на башню, туман затягивал ее черной вуалью, и казалось, что Биг-Бен погружается в траур.
Толчок сзади, и мы с Винни распростерлись на земле; сумочка и ранец вылетели у меня из рук, пока я пыталась удержаться.
– Мама!
– Извините! – послышался из тумана мужской голос. – Мне так жаль.
Меня коснулась рука, чтобы помочь встать. Но мне не это было нужно, я ползала в поисках ранца, шаря руками по мостовой, рискуя свалиться с бетонного края набережной в неспокойные воды. Я нащупала кожаную ручку и дернула на себя.
– Мама! – Голос Винни слился в памяти с моим собственным голосом, когда я звала свою мамочку в тот миг, когда огонь лизнул мой рукав. Прошлое и настоящее смешались, сплелись друг с другом в сбивающее с толку полотно.
– Мама!
Поднимающийся от реки туман застил мне глаза, я в страхе развернулась. Я не видела дочери, не чувствовала ее. На коленях я подползла к краю набережной, одной рукой держа ранец.
– Винни! – выкрикнула я, поднимаясь.
Я резко повернулась, и она прижалась ко мне, держа в обеих руках мою сумочку. Очки у нее покрылись капельками тумана, по лицу тянулись полосы сажи, на коленке, где шерстяные чулки порвались при падении на мостовую, выступила кровь. Я прижала девочку к себе и положила подбородок на ее голову.
– Миленькая, ты в порядке?
– Да.
– Еще раз простите, – снова послышался мужской голос. Мы с Винни разделились, обратившись к нему. Он стоял, виновато вскинув руки. – Проклятый туман, прям погибель. Не следует вам останавливаться прямо посреди дороги. Продолжайте идти, а то, чего доброго, в реку столкнут. Осторожнее.
Я вцепилась в ранец так, словно он был живой и мог сбежать. Обе мои руки были заняты: одна держала дочку, другая – созданный матерью словарь. При мысли о Винни, падающей в реку, меня бросило в дрожь. Я попятилась от края.
– Вы могли столкнуть нас в воду, – произнесла я голосом, который перехватило от одной этой вероятности, сулящей верную смерть.
– Так не надо стоять на краю. – Виноватые нотки исчезли, сменившись раздражением. Потом незнакомец, закутанный в темную шинель и в низко надвинутой на лоб шляпе, двинулся дальше.
– Мы заблудились? – спросила Винни, и в ее голосе отчетливо послышался легкий присвист.
У меня перевернулось сердце, а луч ясного сознания прорезал смятение в мозгу. Над нами нависла угроза: нам повезло не свалиться в Темзу, но теперь у Винни начинался легочный приступ. Я набрала в грудь воздуха и постаралась успокоиться.
– Мы не заблудились, – сказала я и вытянула руку. – Перед нами Биг-Бен. Впереди и правее торчат крыши Вестминстера, а сады Виктории прямо рядом с нами, на противоположной стороне дороги, пусть мы их и не видим.
Винни подошла ближе, я обняла ее.
– Да, – согласилась дочка.
Изучив за минувшие три недели «Лондон от A до Z», мы запомнили карту окрестностей нашей квартиры. Проложили маршруты и наметили планы. Словно видя карту перед глазами, я сказала ей:
– Всего два квартала вперед, затем мы свернем направо, в Ковент, и вскоре окажемся перед нашим домом с большими окнами. Поедим хрустящей картошки. Как тебе предложение?
– Отлично. – Голос ее звучал натужно, затем начался приступ кашля. Винни прислонилась ко мне, переводя дух. Свистящие хрипы выдали мне правду: крошечные альвеолы в ее легких возмутились против влажного и загрязненного воздуха, объявив забастовку.
У меня похолодело внутри, а на шее выступил пот. Взяв у нее сумочку, я стала рыться в ее недрах в поисках нужных вещей.
Приступ паники, когда я поняла, что внутри пусто.
Шприц с адреналином. Таблетки эуфиллина. Мне требовалось и то и другое, но я оставила лекарства в большом чемодане в спальне. Господи, какая беспечность! Я больше думала о том, как вернуть утраченный ранец с бумагами матери, чем переживала насчет здоровья дочки.
Чувство вины захлестнуло меня, отдаваясь во рту металлическим привкусом. Сколько бы ни пыталась я доказать, что не веду себя как моя мать, допущенные ошибки указывали на то, что есть другие вещи, о которых я забочусь больше, чем о Винни.
– Давай перейдем через улицу, – сказала я.
Мы пересекли размеченный зеброй переход.
– Жжется. – Ее голос звучал натужно и высоко.
На другой стороне улицы я склонилась и посмотрела на нее.
– Нам всего лишь несколько кварталов, – сказала я, подхватила ее на руки и понесла на бедре, хотя она стала уже тяжеловата для таких нагрузок.
Винни кивнула, но ничего не ответила. Берегла воздух. Если у нее начнется настоящий приступ, станет совсем плохо. Почти обезумев от паники, я шла вперед. Каждый шаг отягощали чувство вины и страх. Я взобралась на холм у театра «Савой» и пересекла улицу в направлении Ковент-Гардена. Вдали от реки туман был не таким густым, позволяя нам найти дорогу домой.
Обливаясь потом под пальто и шерстяными свитерами, мы достигли парадной. Я поставила Винни, и она сползла на землю, хватая воздух короткими глотками. Личико у нее было бледным, губы совсем побелели. Господи, я даже не знаю, как в этом городе найти врача!
Порывшись в сумочке, я достала ключ и отперла дверь.
– Еще несколько шагов, милая. Мы уже пришли.
Я наполовину протащила ее по коридору, вставила ключ в замочную скважину квартиры номер семнадцать, а войдя, бросила сумочку и ранец в прихожей. Усадив Винни на диван, я опрометью кинулась в спальню, забросила чемодан на кровать и, снедаемая виной, стала выбрасывать из него вещи. Ручки, губная помада, книжка про лондонские музеи, пакет с салфетками. Вот и деревянная шкатулка, собранная папой. Открыв ее, я взяла с шелковой подкладки шприц, проткнула иглой резиновую пробку пузырька с адреналином и набрала два миллилитра. Потом схватила в другую руку флакон с таблетками и помчалась к дивану. Винни сидела неподвижно, с запрокинутой головой, губы посинели, а глаза закрыты.
Я задрала ей подол юбки и воткнула иглу прямо через шерстяные колготки; ввела лекарство, не переставая приговаривать все это время:
– Все хорошо, все хорошо, все хорошо. Дыши медленно, детка. Дыши всей грудью. А теперь открой ротик.
Она сделала, как я велела, поскольку знала, что маленькая таблетка, положенная под язык, возвратит ей дыхание. Эуфиллин, расширяющий бронхи, подействует вместе с адреналином, и ее легкие раскроются.
Я знала, чем чревата ее астма. Все мы знали, тем не менее я допустила все это. Какой же я была дурой, когда оставила лекарства в квартире.
Нат был прав: я спятила.
– Дыши. Дыши глубже, любимая. Дыши.