– Да, это мы, здравствуйте, – сказала я и протянула свободную правую руку, тогда как за левую цеплялась Винни.
Мужчина задержал мою затянутую в перчатку руку, и на какое-то время наши взгляды встретились. С волнистыми черными волосами и густыми бровями над темно-карими глазами, он выглядел человеком открытым и дружелюбным, располагающим к доверию. Он был чисто выбрит, а на переносице виднелась легкая морщинка, придающая лицу такое выражение, словно он постоянно удивлялся.
Так что нет, он выглядел не как Финнеас Эндрюс, совсем нет; ему больше подошло бы сравнение с Кларком Гейблом, пробующимся на роль британского библиотекаря.
– А вы, надо полагать, мистер Джеймсон.
Он спохватился, что до сих пор держит мою руку, и резко отпустил ее.
– Да-да. Зовите меня Чарли. И входите, пожалуйста. – Он шире распахнул дверь.
За спиной у него простирался холл с полом из мрамора кремового цвета и стенами, отделанными панелями из золотистого дуба. В нем поместились бы моя кухня и гостиная, вместе взятые. Посередине на круглом столе красного дерева стояли в вазе цветы с розовыми и кремовыми лепестками, а на стенах висели писанные маслом портреты в золотых рамах, изображавшие, видимо, знатную родню. Очень много лиц. Витая лестница вела на второй этаж, в центре огражденной перилами площадки был герб со львом. Что-то подобное мне доводилось видеть только в кинофильмах.
Тут царило спокойное величие.
Возможно ли, чтобы мама оставила нас ради роскоши и благополучия, ради позолоченных рам, витых лестниц и красивых мужчин, носящих титул «лорд»?
Мы с Винни вошли и сняли пальто, которые Чарли принял у нас.
– Проходите. Выпейте по чашечке чая. На улице настоящий гороховый суп.
Винни оглядывалась по сторонам круглыми глазами, блики от люстры прыгали на линзах ее очков.
– Я думала, что людям не разрешают жить в музеях.
Звонкий смех Чарли раскатился по холлу.
– Здесь не музей. Это дом.
– Ваш дом? – Винни всплеснула руками.
– Да. Моих родителей.
– Ну и ну! – Она закрыла ладошкой рот, как будто сказала или опасалась сказать лишнее.
– Давайте осмотрим музейные экспонаты, – заявил Чарли шутливо, отчего Винни захихикала.
Мы последовали за ним через арку в коридор и далее направо в гостиную. Сквозь высокие окна со шторами из синего камчатного полотна лился свет; благодаря пелене тумана на улице создавалось ощущение, что время и место находятся здесь в каком-то ином измерении. В кирпичном камине, достаточно большом, чтобы Винни могла войти в него, потрескивали дрова, плюясь в трубу искрами. Пламя лизало кладку, высокая кучка серого пепла скопилась под поленьями. Полка над камином была из резного дуба, над ней висел портрет пожилого мужчины, с величавым достоинством восседавшего в большом кресле.
Сердце с перебоями застучало под голубым кашемировым свитером, купленным мной специально для поездки. Будет в моем стиле проехать полмира и лишиться сознания перед симпатичным англичанином, у которого бумаги моей матери.
– Устраивайтесь поудобнее, – пригласил Чарли. – Я уберу ваши пальто и попрошу Мойру подать чай.
– Спасибо огромное. Мы… – Я тронула Винни за плечо, – так вам благодарны. – Я замялась. Хотя мне хотелось как можно скорее добраться до ранца, узнать то, что не давало мне покоя вот уже двадцать пять лет, но еще мне хотелось побыть в этом уютном доме. – Какое наслаждение оказаться здесь после путешествия.
– Я рад, что вы обе приехали. Вам следует хорошенько согреться с дороги.
Он вышел под предлогом распоряжений насчет чая, а мы с Винни уселись на обитый изумрудно-зеленым бархатом диван. Она прильнула ко мне. Где-то за окнами шумел скрытый туманом Сент-Джеймс-парк, очертания голых деревьев расплывались, а чугунные скамьи казались скорее образами, чем предметами.
Мы с Винни переглянулись и вскинули брови, как бы говоря друг другу: «Можешь в это поверить?» В этот миг в гостиную влетела женщина с серебряным подносом, уставленным фарфоровыми с золотой каймой чайными чашками, чайником под зеленым стеганым чехлом и тарелкой со сконами. По краям подноса располагались серебряные судочки с топлеными сливками и малиновым вареньем. Дополнял набор молочник с такой шапкой пены, что мне подумалось, не взбитое ли там молоко.
– Привет! – произнесла она так бодро, что у меня возникло ощущение, будто щенок запрыгал по комнате. Женщина поставила поднос и широко улыбнулась. – Как путешествие? Устали? Желаете еще что-нибудь? Вам чай нравится со сливками и с сахаром или без всего? Вы обе такие милые.
Все эти фразы произносились ею без пауз.
– Наше путешествие было долгим и приятным. Мы не чувствуем усталости… пока. И обе любим сливки, – сообщила я ей с ласковой улыбкой.
– И сахар, – добавила Винни.
Мойра собралась разливать чай, но я вскинула руку.
– Мы сами справимся. Прошу, не утруждайтесь.
Женщина подняла на меня глаза. Она была розовощекая, с темно-карими глазами, в тон волосам, которые были собраны на затылке под кружевной чепчик. Молодая, еще нет тридцати, наверное. Ее униформа была выглажена так, что я представила себе, как она каждое утро старательно водит утюгом, стараясь впечатлить своего нанимателя. Она улыбнулась и выпорхнула из комнаты.
Я разлила чай, добавила сливки и сахар и подала Винни булочку на хрупкой фарфоровой тарелке.
– Будь осторожна.
Дочка откусила немного и застонала с преувеличенным восторгом:
– Мамочка, вкуснее выпечки я не пробовала!
– Эта булочка называется скон. И со взбитыми сливками она понравится тебе еще больше.
Винни плюхнула на скону ложку с верхом.
– А можно мне чаю? – спросила она с набитым ртом.
– Боюсь, от кофеина ты слишком возбудишься. Придется тебе обойтись.
Вынужденная довольствоваться только выпечкой, дочка откинулась на спинку дивана и вытянула руку.
– Мне кажется, это другой мистер Джеймсон. Тот, который умер, – прошептала она.
Я посмотрела на портрет мужчины в красивом резном кресле, которого вполне можно было бы принять за Чарли, будь тот постарше. Рядом сидел коричневый с белыми пятнами спаниель; ладонь мужчины лежала на голове собаки. На губах его играла легкая улыбка, и мне не составило труда представить, как он звучным голосом произносит: «Привет!»
– Как думаешь, сколько людей здесь живет? – спросила у меня Винни.
– Сейчас только один, – произнес Чарли, вернувшийся в комнату. – Моя мама. И то не часто.
С правой его руки свисал ранец, и Чарли поставил его на лакированный журнальный столик, сдвинув в сторону громоздкие атласы и книги по искусству.
Вот предмет, всю твою жизнь заключавший в себе мистическое свойство; тот самый, вокруг которого вращалось все. Потертая кожаная сумка с застежкой в виде орла. Застежка не мерцала, из ее середины не лилось золотистое сияние и не слышался голос, нашептывающий: «Тут ты обрящешь то, что искала».
Винни встала и подошла к журнальному столику. Положила на ранец руку, потом опустилась перед ним на колени.
– Он настоящий, – проговорила она.
– Да, – сказал Чарли, нарушая молчание. – Очень даже настоящий.
Винни отстегнула застежку, набрала в грудь воздуха, подняла клапан, и тот упал, перекинувшись на другую сторону. Внутри виднелись зеленая шелковая подкладка и кипа бумаг. Сомнений не осталось – это был тот самый ранец, который мать вынесла через черный ход нашего дома двадцать пять лет назад. Тот самый, который она положила в моторную лодку посреди ночи. Именно тот, который разыскивали все энтузиасты от литературы.
– Мама, – промолвила Винни, – мне страшно трогать бумаги.
– Присядь. – Я похлопала рукой по месту рядом с собой на диване. – Я их вытащу.
Я бережно взяла ранец, поставила на колени и заглянула внутрь в поисках запечатанного конверта, описанного Чарли по телефону. У меня перехватило дух, когда я увидела свое имя, написанное наклонным почерком, который я узнала бы изо всех.
Я достала конверт и положила его к себе в сумочку, отделив от остальных бумаг. Мне потребовалось все усилие воли, чтобы не вскрыть конверт сразу же, но прочесть письмо матери я должна была в одиночестве.
Я извлекла бумаги и отложила ранец, чтобы положить кипу на колени. Она была высотой дюйма три, состояла из разных сортов бумаги, и складывалось ощущение, что ее собирали в течение долгого времени по прихоти воображения. Наверху был лист с одним-единственным предложением курсивом – предложением, которое я переведу сразу же, как только разберусь с рукотворным словарем.
В моих пальцах проснулось ощущение того, как они касались маминого письменного стола из дуба с темно-зеленой накладкой, черной пишущей машинки «Ремингтон» и разбросанных бумаг со словами, которые я не могла прочесть. Окурки сигарет в стеклянной пепельнице, птичье гнездо и собранные в разных местах перья, раковины, коробочки растений, вскрывшиеся и растерявшие семена.
Я поежилась.
– Вам холодно? – спросил Чарли.
– Все прекрасно, – ответила я, отогнав прочь образ этой рукописи на другом столе в другой комнате.
– Она всегда так говорит, – сказала Винни, а потом проговорила, почти идеально подражая моему голосу: – Все прекрасно.
Чарли рассмеялся, подошел к камину, подбросил еще полено и пошевелил огонь кочергой.
– Судя по всему, твоя мать вполне могла бы быть англичанкой. У нас что ни спросишь, всегда все в порядке, спасибо большое, что спросили.
Повисшее в комнате напряжение разрядилось.
– В этом отношении южане не сильно отличаются от британцев, – обратилась я к Чарли. Потом вложила бумаги обратно в сумку и защелкнула застежку. – Можно взглянуть на место, где вы ее нашли? У меня столько вопросов.
– Как и у меня. Но увы, ответов у меня гораздо меньше. Для меня это такая же загадка, как, целиком уверен, и для вас.
– Вы никогда его раньше не видели? – спросила я, похлопав по ранцу. – До того как позвонили мне?
– Нет, никогда.
Мы встали и последовали за Чарли по отделанному дубовыми панелями коридору, где ощущался запах мокрой шерсти и полироля с лимоном.
Когда Чарли повернул латунную ручку в форме яйца и отворил тяжелую дверь, библиотека окружила нас кольцом книг. Мягкий свет деревянной люстры падал на стол, на полки, на развешанные по их торцам карты в золоченых рамах. Я заблуждалась, считая, будто подобные библиотеки существуют только в замках или в университетах.
– Ух ты! – воскликнула Винни, выбежав на середину комнаты. – Вы только поглядите! Я бы хотела тут жить.
– Можно сказать, что мой отец так и делал, – сказал ей Чарли.
Я молчала и пыталась представить мать. Не стояла ли она когда-нибудь в этой самой библиотеке, вручая свои бумаги человеку с того портрета маслом, что висит в гостиной над камином?
– Где вы нашли ранец? – спросила я.
Чарли подошел к левому ряду полок, присел на корточки и положил ладонь на сложенные там большие дощатые ящики.
– Вот здесь, поверх ларей для карт.
– Как вы вообще их заметили? – Я обвела рукой комнату. – Здесь тысячи книг. Коробки, кожа и…
– В библиотеке отца не было ничего, что лежало бы не на месте. А ранец лежал. – Он подошел к конторке. – Если что-то находилось здесь, то предназначалось для чтения или изучения. Ничего случайного, ничего необдуманного.
Винни подошла к нему, встала на цыпочки и взглянула на карту.
– Это Камбрия, – прочла она, скосив глаза под очками. – Год тысяча четыреста двадцать третий.
Винни посмотрела на меня, и я поняла: она хочет озвучить то, что сказал нам на корабле Финнеас: В Камбрии идет пьеса, поставленная по этой книге.
Я коротко мотнула головой. Комната была полна намеками. Эта семья как-то связана с моей матерью, это совершенно очевидно, и, если Чарли Джеймсон ничего от меня не утаивает, мне не хотелось бы отталкивать его. «Бережно, потихоньку», – сказала я себе.
Винни обошла комнату. Я, оглядываясь по сторонам, убедилась, что тут все лежит на своих местах. Да, ранец на нижней полке не заметить было нельзя.
Винни указала на картину маслом, висящую над камином.
– А кто эта прекрасная леди?
– Моя мама. Ее зовут Филиппа.
– Красивая, – заметила я.
– Да. Это ее свадебный портрет, – сообщил он нам.
Я подошла ближе. На картине была изображена молодая женщина в саду среди роз, над ее скамейкой поднималась увитая жасмином арка. Светлые волосы были собраны в высокий шиньон, шею украшало ожерелье из нескольких ниток жемчуга. На ней было ярко-зеленое платье, зауженное в талии, со шлейфом, теряющимся между растений.
– Как понимаю, ей нравятся сады?
Чарли рассмеялся:
– Верное умозаключение. Она и сама сад во многих смыслах. Мама и сейчас там – в нашем сельском доме, где проводит большую часть дня в саду. Или сейчас, в декабре, в оранжерее.
– В сельском доме? – переспросила Винни. – Звучит как-то забавно.
– Действительно, – согласилась я.
Готова поклясться, Чарли покраснел.
– На самом деле все серьезнее. Этот дом находится во владении ее семьи вот уже сто с лишним лет.
Я кивнула.
– Ей известно про это? – Я указала на ранец. – Про сумку моей матери?
– Нет. В письме было сказано сообщить только вам.
– Но может быть, она что-то знает? – предположила я в приливе надежды. – Вдруг ей известно, как оказались бумаги у вашего отца, где…
– Не знает.
– А можете вы у нее спросить? – Во мне бурлило отчаяние, и Чарли угадал это, надо полагать, по моему голосу.
– Послушайте, – сказал он, смягчив тон. – Мама только что потеряла мужа, с которым прожила много лет. У нее траур. Эта библиотека принадлежала отцу. Никто не входил сюда без его разрешения, поэтому мама представления не имеет, как могли оказаться здесь бумаги женщины, пропавшей двадцать пять лет назад.
Уловив перемену в его поведении, Винни подошла и взяла меня за руку.
– Понятно, – сказала я.
– О вашей матери мне известно лишь то, что я узнал за минувшие недели из статей и ее биографии. Я понятия не имею, откуда взялись здесь ее бумаги. Мне бы очень хотелось вам помочь. Честное слово. – Он помедлил. – Где вы остановились?
– В Ковент-Гардене, – ответила я и назвала ему адрес.
– Но мы сегодня идем в музей Виктории и Альберта! – сообщила Винни. – Двенадцать с половиной акров и сорок пять галерей. – Она сделала театральную паузу. – И библиотека побольше вот этой. Больше семисот тысяч томов. Можете себе представить? Семьсот тысяч!
Чарли рассмеялся, лицо его снова разгладилось.
– Откуда ты все это знаешь?
Винни наклонила голову:
– Я прочитала.
– Ну конечно прочитала!
Я сжала дочкину ладошку и обратилась к Чарли:
– Она все подмечает. Все-все. А потом запоминает.
– Ох, мне бы такой талант.
– Думаю, нам пора. Не хотим отнимать у вас время, и у нас планы насчет музея.
Он улыбнулся, указал в сторону двери, и мы вместе вышли из библиотеки. Из маленькой комнаты справа от выхода Чарли принес наши пальто и шляпы.
– Вы знаете, где меня найти, если понадоблюсь, – сказал он, пока мы одевались и застегивались.
Он открыл дверь, и мы оказались перед стеной тумана, где рассмотреть что-нибудь впереди можно было только футов с десяти, не больше.
– Найти вас? – произнесла я. – Да в такой пелене никого и ничего не сыщешь.
Чарли протянул руку и провел пальцами сквозь влажный воздух.
– Густой. Но он рассеется. Так всегда бывает.
Винни закашлялась и схватилась рукой за горло.
– Он всегда так жжется?
Я наклонилась, расстегнула ей верхнюю пуговицу жакета и поплотнее замотала шарф.
– Где жжет?
– В горле, – ответила дочка.
– Это сера, – сказал Чарли. – Есть люди, восприимчивые к ней. Это нормально.
– Для Винни это не нормально, – проговорила я.
– Астма, – сказала она. – У меня астма.
– Вам бы лучше побольше оставаться дома в ближайшие день-другой, – посоветовал Чарли. Он начал было закрывать за собой дверь, но остановился. – Вы дадите мне знать, что думаете, когда все прочтете? Ладно?
– Конечно. И пожалуйста, сообщите, если еще что-нибудь узнаете.
– Да. Обращайтесь, если вам что-то понадобится. Что угодно. – В его взгляде угадывалось сознание факта, что наши родители были каким-то образом связаны, только никто из нас не знает как.
Чарли аккуратно закрыл дверь. Он исполнил все, к чему обязывало его письмо моей матери. Но мне требовалось больше.