Ажурное сплетение металлоконструкций отбрасывало похожую на паутину тень на дорожное полотно моста. На другом берегу покрытой рябью серо-голубой реки тянулись приземистые здания складов с плоскими крышами. Безоблачное небо над головой раскинулось над растущим в высоту городом. Я не рисковала крутить головой, чтобы посмотреть на текущую к морю реку, на пароход, проходящий под арками моста.
Я ехала по петляющей дороге в Федеральный банк Саванны, где ключ откроет металлический сейф в задней комнатке за толстыми дверями. Там лежит роман, который многие считают утраченным навеки. Появлялись поддельные сиквелы, разные авторы предлагали написать продолжение истории Эмджи, движимые стремлением вывести ее из лимба, в котором оставила свою героиню моя мать.
Папа отказывал всем. Он знал, где хранится в тиши и покое истинный сиквел, который нет способа перевести.
В тот день, когда он упрятал рукопись романа в банковский сейф, задолго до того, как через реку был перекинут мост, я спросила:
– Пап, а что, если я когда-нибудь попробую прочесть сиквел?
– Придешь и заберешь его. – Он взял меня за руку, отвел в свой кабинет и показал тайник. – Букашка, я не вижу смысла это делать, но, если захочешь, ключ будет здесь.
– Его можно перевести. Есть люди, специализирующиеся на таких вещах.
– Мы не станем переводить этот роман, Клара. Никогда. Если бы она хотела, чтобы его прочли, то оставила бы нам свой словарь.
Мне тогда было пятнадцать, я была так же уверена в своей правоте, как и в высказываниях, о которых пожалела бы по зрелом размышлении.
– Ты не хочешь делать перевод, поскольку боишься, что твои опасения подтвердятся. Ты боишься того, что может там оказаться. Ты трус.
– Все это вполне вероятно, – ответил он и поцеловал меня в лоб. В глазах у него стояли слезы.
– Зачем? – спросила я, когда, проплакавшись, мы вышли на улицу и сели на пристани. – Зачем ей понадобились свои слова? Разве нашего языка недостаточно?
– Ей хотелось иметь слово для всего. Она верила… – Голос его переменился, как если бы внутри его что-то размягчилось. Отец прочистил горло. – Бронвин считала, что используемые нами слова созданы людьми, не вглядывающимися в этот мир. Ее волновало существование слов, обозначающих вещи, которые способны замечать такие люди, как она или ты.
– Какие такие вещи?
– К примеру, тот оттенок синего, который появляется, когда ливень хлещет по поверхности реки, покрывая ее рябью. Ощущение утраты чего-то, чего у тебя никогда не было. Дрожь узнавания, когда нечто значимое для тебя встречается на пути.
– Да, – проговорила я с чувством, которое хотела бы определить. – Как слова для чувства такого большого, что разливается у тебя в груди подобно озеру.
– Да. – С его губ слетело то ли рыдание, то ли вздох.
Мы сидели на краю пристани, болтая ногами в уходящей с отливом воде. Весенняя зелень, самая сочная из всех, покрывала заливные луга. Серая гладкая спина дельфина мелькнула среди волн. Рядом с ней появился детеныш. Они плыли так синхронно, что у меня в груди защемило от чувства утраты. Я всхлипнула, папа притянул меня к себе.
– Как могла она так поступить?
– Однажды давным-давно, – сказал отец, как будто начинал рассказывать сказку, – когда она была немногим старше тебя, до нашей с ней встречи… – История, которую он собирался поведать, вызывала в нем содрогание. – Ей тогда было семнадцать. Мать твоей мамы, Марта, решила, что полет фантазии ее дочери принял опасный оборот. И той требуется лечение.
– Лечение?
– В психиатрической клинике.
– Что? – Меня словно под дых ударили. Папа отдернул завесу, скрывающую внутренний механизм, винтики и шестерни жизни моей мамы.
– Да. Это был самый жуткий период в ее жизни.
– Хуже, чем когда ее бросил отец?
– Да. Она описывала, как все было: ее держали в комнате без окон на успокоительных и под гипнозом. По ее словам, то был ад на земле. С принудительным соблюдением тихого часа и диагнозом «шизофрения». И все только потому, что она не соглашалась делать то, чего хотела ее мать.
– Чего же?
– После того как семнадцать лет Марта поощряла в ней творческое начало, позволяла не посещать традиционную школу, пользовалась ее творчеством ради обогащения семьи, ей пришла мысль, что Бронвин пора уже найти себе серьезную работу, от которой у твоей матери начинались тоска и депрессия.
Жуткие образы заполонили мой ум. Мне вспомнился вечер, когда мы с Лилией пробрались через черный ход в кинотеатр, где показывали «Змеиную яму» с Оливией де Хэвилленд. В той картине героиню запирали и пичкали ужасными препаратами. Мы ушли с середины фильма, не в силах смотреть на этот ужас, и решили, что родители были правы, запрещая нам его смотреть. Нет, такого с моей матерью случиться не могло. Она… она была нормальной, доброй и разумной.
– Пап, так мать отправила ее в психушку?
– Да. На месяц.
– Думаешь, она поэтому нас оставила? Потому что ее мать так с ней обошлась? И поэтому она бросила меня?
– Не знаю, букашка. Я просто рассказываю тебе ее историю, чтобы ты узнала о маме то, чего не знала раньше.
Я расплакалась на руках у папы, а дельфин с добрыми глазами нырнул в волны и исчез.
Воспоминание о рассказанной отцом истории, о правде, которую скрывали от меня, вернулось сейчас. Долгие годы, а иногда и теперь, я, засыпая, пытаюсь представить, каково это, когда тебя вот так запирают, заставляют переменить образ мыслей, душат творческие порывы. Это еще одна частица ее жизни, которую я обязана сохранить, ведь их у меня так мало.
Я вернулась в реальность, остановившись перед светофором в центре Саванны, в тени свисающих с дубов гирлянд испанского мха. Место для парковки нашлось в квартале от белого мраморного здания с колоннами – вполне подобающего хранилища, чтобы спрятать безумие моей мамы, как сказали бы некоторые.
Преобладающая гипотеза, опубликованная в той мерзкой биографии, в статьях и циркулирующая в слухах, заключалась в том, что впавшая в глубокое отчаяние мама наглоталась снотворного и унесла свой словарь и свои тайны на дно моря.
«Ее состояние было нестабильно», – утверждали сторонники этой гипотезы. Она была слегка того, как известно. Достаточно взглянуть на эскапады ее молодости, чтобы понять: Бронвин плохо подходила на роль матери. Однако у нее был редкий талант, это признавали все.
Общеизвестный факт, что жизнь гениев редко бывает счастливой.
Когда я была ребенком, она иногда пропадала на несколько дней, потом возвращалась, полная раскаяния, опечаленная, и обещала выполнять любые назначения папы. С покорным выражением лица она глотала пилюли, названия которых я не могла запомнить, и соблюдала режим дня. Мамочка, бегающая по саду, строящая крепости и пишущая всю ночь напролет, исчезала. Но неизменно возвращалась каким-нибудь погожим вечером, и мы бежали на вогнутый в форме подковы пляж за нашим домом и купались в соленой воде.
Папа говорил мне позже, что мама ничего не боялась в этом мире, за исключением психиатрической лечебницы с ее белыми, лишенными жизни стенами и палатами без окон, с белыми халатами персонала и серебристыми подносами с медикаментами.
Нехватка родительской ответственности со стороны моей мамы получила должное освещение в книге «Вундеркинд». Для Брайана Дэвиса, автора биографии, образ Бронвин Ньюкасл Фордхем формировался из фрагментов и отрывков мифов, нескольких фотографий, рассказов, психоанализа по Юнгу и воображения.
Но для меня мать была всем – любовью всей моей жизни и злым персонажем из страшной волшебной сказки. Я искала ее в каждом лице и в каждой дружеской связи на моем пути. Поэтому не стоит удивляться моей надежде, что мистер Чарли Джеймсон сказал правду и в Англии меня ждет что-то новое о моей маме.
Я отворила тяжелую дверь в Федеральный банк Саванны и, держа ключ в руке, направилась к окошку кассира.
На кухне я опустила ладонь на написанное мамой продолжение приключений Эмджи, лежащее на разделочном столе, и прикинула, сколько сейчас времени в Англии. Получалось пять часов вечера. Я сняла трубку, набрала «0», попросила оператора соединить меня с номером в Лондоне и постаралась не думать о том, в какую сумму может вылиться звонок через океан.
Я размышляла, не окажется ли все это очередной попыткой найти ответ на вопросы, ответа не имеющие. Почему она бросила меня? Где она была все это время, если была? И самое главное: неужели мама любила меня недостаточно сильно для того, чтобы остаться, чего бы это ни стоило?
В окне за раковиной виднелась синяя цапля, величаво стоящая на краю устричной отмели. Тихая и спокойная, почти неземная. Мать говорила, что древние греки считали цаплю посланцем богов, и, если эта птица навестила меня, лучше принять это к сведению.
Глядя на цаплю с ее серо-голубым оперением грудки, с изящно изогнутой в форме буквы «С» шеей, я готова была в это поверить.
«Что?» – спросила я. Цапля не ответила, зато после нескольких щелчков и потрескивания в трубке послышался голос Чарли:
– Алло!
– Алло, это Клара. Клара Харрингтон.
– Я надеялся, что это вы мне звоните. – В его голосе с этим милым акцентом слышался едва сдерживаемый смех. – Я уже прикидывал, который там у вас теперь час, и собирался позвонить вам.
– Нет нужды, я здесь.
– Я понимаю, как это все волнительно.
– У меня есть вопросы, – заявила я, расхаживая по кухне и держа в руке синюю керамическую кружку, которую сделала для отца на пятом курсе. Папа хранил все подарки, от подставки, изготовленной мной в летнем лагере, до его портрета, который я нарисовала на третьем курсе. Он всегда вел себя так, будто должен заменить мне пропавшую мать, став отцом вдвойне. Факт, что с детьми так не получается, не мешал ему пытаться.
– Ну ладно, – сказал Чарли. – Если смогу, я отвечу. Спрашивайте.
– Вы читали запечатанное письмо?
– Нет, оно же запечатанное. – Возмущение собеседника передалось даже по проводам.
Я пыталась представить, какого Чарли возраста, как он выглядит и как выглядит его библиотека. Мне хотелось иметь образную картину происходящего.
– Кому-нибудь еще известно о находке?
– Нет.
– Вы не позвонили в Бостонский университет или еще куда-либо, где хранятся ее архивы?
– Нет. Миссис Харрингтон, вы можете забрать эти бумаги, а можете не забирать. У вас нет никаких обязательств ни передо мной, ни перед этими документами. Я могу передать их куда-то или уничтожить, и мы с вами сделаем вид, будто ничего не случилось. Я пойму. Я на вашем месте поступил бы так же.
Я не стала вносить поправку насчет своего семейного статуса, так как мама явно составила записку до моего замужества, иначе она добавила бы фамилию по мужу, Картер, которую я не использовала в профессиональной деятельности.
– Я не позволю вам передать или уничтожить их, – заявила я, опершись на стол и зажмурив глаза. – Но я даже не представляю, как мне получить их.
– На любом океанском лайнере. Есть новый «Юнайтед Стейтс», самый быстрый из всех. Рейс из Нью-Йорка до Саутгемптона занимает четверо суток, оттуда до Лондона на поезде ехать пару часов. Мой брат много раз путешествовал таким образом во время деловых поездок в Нью-Йорк.
– Мистер Джеймсон, я книжный иллюстратор. Билет до Англии может оказаться мне не по карману.
О чем я ему не рассказала? Муж растратил все наши деньги, ничего не осталось. Я не могла оставить дочку одну на десять дней, а то и на две недели, которые займет путешествие. Неразрешимая ситуация.
– Я понял. Но мы обязаны найти выход.
– Мне хотелось бы кое-что выяснить, – заявила я самым профессиональным своим тоном. – Вам не составит труда поделиться со мной хоть одним из слов?
Зашуршали бумаги, дверь открылась и закрылась, последовал приглушенный обмен репликами с кем-то, потом Чарли вернулся.
– Вондалея: исследовать небо, летать по звездному пути и лунной тени.
У меня голова пошла кругом, словно я со стороны наблюдала за женщиной, и женщиной этой была я, разговаривающая в кухне по телефону.
Звездный путь. Лунная тень.
Это в самом деле она.
Казавшееся невероятным обрело реальные черты. Я не упущу выпавший мне шанс.
– Спасибо, – произнесла я. – Я очень скоро перезвоню вам.
Не дожидаясь ответа, я повесила трубку. Потом согнулась, положив руки на колени, и стала медленно и глубоко дышать. Вондалея.
Это не розыгрыш. У этого человека за океаном, сидящего где-то в библиотеке в Лондоне, действительно находится потерянный словарь моей матери.
Наконец-то появился ключ к переводу ее сиквела, а возможно, если дерзнуть представить себе такое, будет раскрыта тайна ее исчезновения и местонахождения.
Раздираемая на части своими мыслями, желаниями и фантастическими сценариями, я стояла посреди кухни своего детства, где мама готовила некогда запеканку с курицей и ангельский пирог. Ошеломленная, как будто надо мной вдруг раскололось небо, я пыталась понять, что могут эти утраченные и вновь обретенные потаенные слова рассказать мне про образ мыслей моей матери и ее решение уйти.
Я вышла на улицу и бросила взгляд через бухту. Цапля исчезла, видимо, отправилась по своим посыльным делам. Становилось пасмурно, небо затягивали плотные облака, предвещая шторм.
Лужайка спускалась к пляжу в форме подковы, где потрескивали и оседали влекомые приливом устричные раковины, где лежала вытащенная на зиму наша гребная лодка, перевернутая вверх днищем, со спрятанными под ней веслами.
Когда я устремила взгляд к горизонту, передо мной открылся беспредельный простор, казавшийся мне в детстве манящим и пугающим одновременно. Какой огромный мир лежит там, вдали. Но мой мир здесь, на краю земли и моря, в безопасном месте.
«Вондалея» – это слово разливалось у меня по жилам. Мне хотелось нарисовать, проиллюстрировать слово, созданное матерью силой воображения.
Все планы на день рухнули. Начиная с обхода магазинов для покупок к Рождеству, весь мой чек-лист утратил важность, и я оказалась на веранде с мольбертом и акварелью.
Когда я там, время исчезает, часы и минуты перестают быть реальными в том смысле, как я воспринимаю их в повседневной жизни. Время схлопывается, возникают образы. Вместо того чтобы искать их, я позволяю им найти меня. Это не я гонюсь за ними, а они за мной.
Когда снова зазвонил телефон, мне показалось, что прошел где-то час, но на самом деле было уже три пополудни. Уронив кисть на палитру, я поспешила на кухню.
– Алло!
– Клара? Это опять Чарли. Тут у нас ночь, но это не важно. Пожалуйста, не сочтите меня грубым или назойливым, но я решил купить для вас билет на корабль до Англии.
– Огромное вам спасибо за доброту, но нет. Я не могу это принять. Я уж сама как-нибудь.
– Послушайте меня. И не перебивайте. Я немного попрактиковался и не хочу сбиться.
– Вы что, записали свою речь?
На долгий миг повисла тишина, потом послышался смех.
– Да, я ее записал, так что позвольте мне прочесть.
Мне тоже хотелось смеяться. Смех рвался наружу, как пузырьки из запечатанной пробкой бутылки. У меня вызывал симпатию этот человек, Чарли Джеймсон. Стар он или молод, я понятия не имела. Если у него недавно умер отец, Чарли должен быть постарше меня, лет пятидесяти – самое меньшее? Перед моим мысленным взором возник образ Алека Гиннесса из фильма «Большие надежды»: спадающая на лоб светлая челка и вскинутые в удивлении брови.
– Миссис Харрингтон… Я не знаю, кто ваша мать. Вы не могли бы сказать мне?
– Прошу, называйте меня Клара.
– Клара, – повторил он, и мне понравилось, как перекатывается «р» у него на языке и как поднимается и опускается его тон при произнесении моего имени. Я как будто стала вдруг кем-то другим. – А я Чарли, с вашего позволения.
– Чарли. Моя мать… Ну, она была известной писательницей, которая исчезла двадцать пять лет назад. Она сочинила книгу под названием «Срединное место» – роман для детей про маленькую девочку по имени Эмджи. Моя мама просто взяла и пропала в двадцать седьмом году. Принято было считать, что она утонула, а вместе с ней и бумаги, которые находятся у вас.
– Ой! – Раздался внезапный возглас, и мне представилось, что он хлопнул себя по лбу. – Ну конечно! Я слышал про это. Исчезнувшая писательница. Это произошло в Бостоне, если не ошибаюсь?
– Не совсем так. Сама она из Бостона, но пропала здесь, в Южной Каролине.
– Ясно. По какой-то неведомой причине у моего отца оказались ее бумаги. Они хранятся в его библиотеке, и я в ответе за них. Оставить у себя я их не могу, отправить по почте тоже. Мне известно, что вам важно получить их. Для этой цели я приобрету вам билет на лайнер «Юнайтед Стейтс», чтобы вы приплыли сюда. Плавание займет четыре дня. – Он смолк, я слушала, не нарушая тишину. Чарли продолжил: – Ну, теперь ваша очередь говорить. Я свою речь закончил.
– Хорошо, мистер Джеймсон. Рада, что вы предупредили меня о своем намерении зачитать речь, иначе бы я решила, что разговариваю с премьер-министром. Благодарю вас за любезное предложение, но я не могу его принять. Даже вопреки вашей речи и вашей щедрости. Мне придется взять с собой дочь, начинаются каникулы, я преподаю и…
– Всегда есть какая-нибудь причина.
– Что, простите?
– Знаете, как много чего я намеревался сделать вместе с отцом, полагая, что у нас еще куча времени? Совершить ту или иную поездку, экскурсию или просто провести день на рыбалке? Не находилось свободного времени. Но вы обязаны его найти. Билет я приобрету и для вас, и для дочери. Каюта все равно будет одна. Мне очень хочется передать вам эти бумаги. Мне кажется, будто дух вашей матери в любой момент начнет преследовать меня.
– Меня он преследует каждый день.
– Мне жаль это слышать. Честное слово.
Я положила руки на сиквел, лежащий на столе, словно спрашивала у него совета, как поступить.
– Если я приеду в Англию, то за собственный счет, – заявила я твердо. В уме у меня забрезжил план.
Получив утраченный словарь моей матери, я смогу перевести и продать этот сиквел тому, кто больше предложит. Я смогу сама оплатить билет до Англии, а затем открыть школу искусств, о которой мечтала. Но сначала придется залезть в свои скромные сбережения.
– Я вернусь к вам со своим планом, – пообещала я Чарли. – И приеду в Англию.
Мы повесили трубки, и я подумала про Ната, как раз сейчас забирающего из школы Винни, без которой мне предстоит провести выходные, о плавании в Англию на океанском лайнере, о двухнедельном отпуске, о необходимости оставить отца одного. Ну и, как всегда, о маме.
Ребенком я мечтала, как она входит в парадную дверь, опускается на колени и протягивает ко мне руки. «Вот я и пришла, – говорила она в моем воображаемом сценарии. – Мне так жаль, милая. Я потерялась, но ты не беспокойся. Теперь я вернулась домой».