– Мама! – Голос Винни плыл над грезами в саду, над сшитым из папоротника платьем, над волнами, врывающимися в морскую пещеру. Затем я ощутила боль в шее, затекшей после ночи, проведенной на полу, зарывшись в газетные вырезки. Среди разбросанных вокруг свидетельств жизни моей матери.
Я села и потерла глаза.
– Я в школу опоздаю, – пожаловалась Винни. Она смотрела на меня, одетая в полосатые оранжевые штанишки и маечку в красный горошек. Волосы беспорядочно падали на лицо, на щеках остались пятна кленового сиропа.
– Ох, букашка. – Я поднялась. – Я так устала, что заснула на полу.
– Папуля приготовил мне завтрак и велел дать тебе поспать. – Такой редкий оборот событий вызывал у нее улыбку.
– Это в самом деле можно назвать завтраком? – спросила я, ероша ей волосы. – Или правильнее десертом?
– Я бы назвала это завтраком, да. – Улыбка сошла с ее лица. – Мне нужно взять в школу сумку с вещами, потому что сегодня мой уик-энд с папочкой.
– Знаю, детка, знаю. Я позвонила ему насчет карнавала и сообщила, что ты не хочешь идти.
Дочка кивнула, потом с прищуром посмотрела на меня.
– Он послушался?
– Да. А теперь давай соберем тебя к школе.
Винни оглядела вещи вокруг меня.
– Что это такое?
– Старые бумаги о бабушке. Мне… мне нужно было разыскать кое-что.
– Зачем? – Она подняла с пола книгу и прочитала вслух название: – «Вундеркинд: беспокойная и трагическая жизнь Бронвин Ньюкасл Фордхем».
Я поцеловала ее и забрала книгу. Ни к чему ей читать про девичьи эскапады бабушки, имевшие место до ее встречи с моим отцом.
– Эта книга пока не для тебя.
– Почему?
Ох уж это вечное искушение заявить: «Да потому что я так сказала!».
– В другой раз. Пока беги, собирай сумку и дай мне приготовиться. Нам нужно убедиться, что у тебя есть все необходимое на уик-энд.
– Папочка говорит, что приведет свою подружку Николь, а та возьмет своего сына, тупоголового Сэма, который хочет пойти на карнавал.
– Не надо обзываться, – осекла ее я.
– Я не обзываюсь, – возмутилась Винни. – Это просто истинный факт.
– В отличие от факта ложного?
– Вот именно.
Она умчалась, а на меня снизошло вдруг озарение, и, точно зная, что мне следует предпринять, я пробралась в личный кабинет папы и открыла верхний ящик стола. В дальнем правом его углу мои пальцы нащупали обмотанный лентой и заваленный кипой давно забытых платежек стальной ключ, хранившийся там последние двадцать пять лет. Это был ключ от сейфа в Саванне, где покоился во тьме созданный мамой сиквел.
Я разорвала пожелтевшую ленту, ключ выпал. Я сжала его в кулаке, словно скрывая свой поступок от себя самой.
– Мама? – позвала меня Винни, и я уронила ключ в сумочку. Его физический вес едва ощущался по сравнению с важностью и значимостью.
– Иду, милая!
Меня страшили выходные без Винни, и не только потому что я скучала по ней, но и беспокоилась за ее пребывание с Натом. Пусть он вот уже год держался в завязке от игры, всегда существовал шанс сорваться, и я, как никто, это понимала.
Когда люди цокали языком, говоря о моем разводе, когда с напускной жалостью высказывали сочувствие, я кивала и благодарила. Но на самом деле мне хотелось сказать: «Это облегчение». Но оно вовсе не означало, что мне нравится делить мою девочку или что я не буду волноваться каждую минуту, пока она вне поля моего зрения.
Винни появилась на свет в полнолуние, апрельской ночью восемь с лишним лет назад. Когда в два часа ночи меня разбудили боли внизу живота, я издала звук, потревоживший Ната.
– Что такое? – спросил он, потянувшись ко мне под теплым одеялом.
– Ребенок. Что-то не так.
Затем у меня возникло ощущение, будто что-то теплое льется у меня между ног на простыню. Я вскочила с кровати, запуталась в одеяле и ухватилась за прикроватную тумбочку, чтобы не упасть.
Лампа с матовым стеклом свалилась на пол, я наступила босой ногой на осколки.
Слишком рано. Появление Винни на свет ожидалось не ранее чем через два месяца. Намеченная дата, 15 июня, была обведена синим и розовым карандашом на висящем в кухне календаре. А сейчас был апрель. Нат не купил кроватку. Я не запаслась подгузниками и не закончила фреску с Винни-Пухом в ее спальне.
Об этом я размышляла, когда приступ боли накатил снова, скручивая середину туловища.
Я охнула, пошатнулась, оперлась на стену и, согнувшись, побрела в ванную. Неужели воды отходят?
Я перечитала все папины книжки на тему акушерской помощи и знала, что означает резкая боль и влага между ног: «отходят воды». Вскоре начнутся схватки.
Чересчур рано – все в своем материнстве я делала не так.
Я щелкнула выключателем в ванной и опустила взгляд. Это были не воды. Подол белой хлопковой сорочки пропитался кровью, алые капли падали на ноги и на пушистый розовый ковер.
Нат подоспел прежде, чем я успела его позвать. Он завернул меня в полотенца, взял на руки и понес вниз по лестнице, нашептывая слова утешения. Все хорошо. Все хорошо. Мы справимся. И устроил меня на пассажирском сиденье нашего черного «доджа».
Он тронулся с места, и мой вопль «Мамочка!» разрезал воздух.
Нат гнал по темным улицам, мимо мерцающих огней устричных лодок в заливе, через спокойный, спящий мир. Я была еще в сознании, когда он ударил по тормозам перед приемным покоем больницы; когда меня положили на носилки, я еще смутно видела, как меня вкатывают в операционную. По краям поле зрения застилала темнота.
Легкий укус иглы, и по венам пошла анестезия. Я сопротивлялась беспамятству. Я не оставлю своего ребенка. Я не уйду.
Не уйду.
Когда я очнулась, рядом была медсестра в лебедином колпаке и накрахмаленном переднике, а доктор в белом халате склонялся надо мной, источая запах нашатыря. Я силилась отогнать туман.
– Скажите, – произнесла я ломающимся от страха голосом.
– У вас девочка, – ответил доктор серьезно, избегая смотреть мне в глаза. Он настраивал прибор, от которого шла присоединенная к вене на моей левой руке пластмассовая трубка. – С ней все хорошо, она в особом детском отделении.
Я села, меня стошнило, я запачкала рвотой доктора, одеяло и всю себя. Это меня не остановило.
– Проводите меня к моему ребенку.
Врач кивнул сестре, и тьма снова сгустилась, поглощая меня. Я потянулась к игле с намерением вырвать ее и очнулась только на следующий день.
Проснувшись, я осознала, что мать была права, говоря о существовании невидимых миров – мест, где появляются и исчезают фантасмагорические картинки, где свет указывает путь, а тьма наступает на окраинах поля зрения. Это было не столько пугающе, сколь удивительно, или так я это тогда восприняла.
Что за наркотик циркулировал по моим венам, навевая подобные образы? В том, что все считают сном, я видела мать, смутно и неотчетливо, живую и пребывающую в этом мире, не в ином. Она шла по лесу и звала меня за собой. Она сидела в библиотеке и смотрела поверх стопки книг. Ее лицо было не таким, каким я запомнила его по фотографиям: черно-белым и молодым. Нет, это было лицо взрослой женщины, но не старой.
Эти часы сна я провела, навещая места и моменты грез. Я играла в устье реки с подругами детства, которые почти все переехали, за исключением Лилии. Переживала медовый месяц с Натом, которого у нас толком не было, мы только договорились устроить его как-нибудь, отправившись в Англию. Еще были змеи, много змей, только во сне я их не боялась.
Перед пробуждением мы с матерью стояли в лесу, и она протягивала руку. Господи, как хотелось мне взять ее и не отпускать. Ее рука коснулась меня, она была такая мягкая, теплая, живая. Улыбка появилась у мамы на губах, карие глаза светились невыразимой лаской. Она с силой потянула, тело мое дернулось, и я очнулась в больничной палате.
Мама часто называла наше существование направленной к земле жизнью, и, силясь отыскать путь в мой мир и к моей дочери, я верю, что мама звала меня вперед, к этой жизни.
Я никому не рассказывала эту историю и не собиралась это делать. Она хранилась в сокровищнице моих воспоминаний.
Когда я открыла глаза, палата была пуста, за исключением попискивающих машин и яркого света плафонов. Сфокусировать взгляд удалось с трудом. Нержавеющая сталь, унылые бежевые стены, цветной пузырек с «Пепто-бисмолом»[6], коричневый в крапинку огнеупорный пластик и высокий металлический штатив, на котором закреплена бутылка с жидкостью, капающей мне в вену. В нос вставлены две пластиковые трубочки, еще одна ощущается между ног.
Моя дочь.
Я пыталась позвать, но голос не шел из горла.
Видимо, я снова отключилась, потому что, когда снова открыла глаза, рядом сидел Нат и поглаживал мои волосы. Веки его были прикрыты.
– Нат.
– Клара! – воскликнул он, вздрогнув. – Бог мой, ты до смерти меня перепугала.
– Как наша дочь?
– Она в особом детском отделении. Это самый крошечный и самый прекрасный младенец из всех, каких тебе доводилось видеть.
– С ней… с ней все в порядке?
– Врачи не уверены. Просто не уверены. Но у меня нет сомнений, что с ней все будет хорошо. Она сильная, как ты, уж это я могу утверждать.
– Расскажи мне все. Без утайки. Я должна знать.
И Нат поведал мне историю рождения Винни. Меня доставили в отделение экстренной медицинской помощи и срочно сделали кесарево сечение в стремлении спасти мать и ребенка. Девочка вся посинела, а у меня останавливалось сердце. Предлежащая плацента. Моя плацента оторвалась от матки, и мы обе погибали.
– Прости. Я не сумела ее выносить. Господи, как мне жаль.
– Нет! – возразил он и припал к моему лицу потрескавшимися губами. – Это не твоя вина. Врач много раз говорил, что ты тут ни при чем.
По его интонации я догадалась, что хотя бы на миг, на половину мгновения, он поверил, что это все случилось из-за меня, а доктора убедили его в обратном.
– Это не все, – сказала я. – Вижу это по твоим глазам. В чем дело?
– Не сейчас, – уклонился он.
– Нет, сейчас.
Он взял обе мои ладони и пожал их.
– Она красавица, она наша девочка, и с ней все будет хорошо.
Я зажмурила глаза и увидела перед собой лицо матери, руки которой тянули меня к жизни.
– Мы назовем ее Бронвин.
Нат хохотнул.
– Мы назовем дочь в честь твоей матери?
– Мне было бы приятно, да. – Голос мой слабел, но решимость не дрогнула.
– Мы ведь сошлись на Марджори, помнишь? Решили назвать ее Марджори в честь моей матери.
Я молчала. Он утер слезы с моего лица.
– Давай не будем решать прямо сейчас, – попросил Нат.
Я не рассказала ему о своем убеждении, что это мама вернула меня в эту комнату, к этой жизни с ним и моей дочерью. И произнесла только одно слово:
– Пожалуйста.
Какая-то вспышка белого и серебристого за спиной у Ната. Это был доктор в своем халате и со стетоскопом, и мое внимание переключилось с Ната на него. Руки врача скользнули в карманы халата, лицо его приняло выражение, которое я истолковала как озабоченность.
– Девочка у вас крепенькая. Уверен, она справится.
И она справилась.
Позднее я узнала то, что Нат утаил от меня в тот день в больничной палате. Винни стала моим первым и последним ребенком. Мне тоже пришлось уплатить свою цену за преждевременные роды. Но все меркло в сравнении с ее жизнью.
Месяц она провела в инкубаторе, где горели яркие лампы, дающие тепло. Я держала ее за ручку через отверстие в капсуле, напоминающей отсек космического корабля, и сцеживала молоко, которое ей давали затем по трубочке через нос в ожидании пробуждения глотательного рефлекса. Когда я впервые взяла ее, то расплакалась так сильно, что у меня ее едва не забрали из рук.
У нее косил левый глаз, ее зрению постоянно будет требоваться коррекция. Папа объяснил, что легкие – это последний и важнейший этап в развитии плода и что наша девочка может страдать от хронической астмы или респираторных инфекций, но со всем этим можно справиться. И вот, восемь лет спустя, при мне всегда есть шприц с адреналином и таблетки эуфиллина, которые кладутся под язык. Что до умственного развития, врачи сказали, что время покажет.
Что же, время показало, что с головой у нее все в порядке. Моей дочери свойственны острый ум, любознательность и богатое воображение. Она маленькая для своих лет, но кому есть до этого дело? Уж точно не мне.
Сейчас она сидела рядом со мной в машине, одетая в плохо сочетающиеся вещи, выбранные для этого утра, в розовых очках, изготовленных по особому заказу в глазной клинике в Чарльстоне, ноги ее покоились на собранной на выходные сумке.
– Мама! – Затылком она прислонилась к оконному стеклу, а лицом повернулась ко мне.
– Что?
– Ты позвонишь тому человеку?
– Какому? – прикинулась непонимающей я.
– Ну тому, который говорил про бабушкины вещи.
– Да, позвоню.
– Хорошо. – Дочка посмотрела в окно. – Я думаю, на этот раз это по правде.
– Почему ты так решила?
Винни помолчала пару секунд, потом ответила:
– Эмджи так думает.
– Ладно, – сказала я, затормозив перед школой. – Надеюсь, она не ошибается.
Я припарковала машину, мы обе вышли и остановились перед зданием из оранжевого кирпича. Я посмотрела на вход, на двойные двери, вспоминая о том, как в школу меня вместо матери привозил папа.
Винни открыла дверь и вбежала внутрь, даже не оглянувшись, косички развевались на ветру, матерчатый ранец хлопал о лопатки. Я сунула руку в сумочку и нащупала тяжелый ключ, который взяла без спроса из стола у папы.
Пришло время извлечь на свет сиквел, взглянуть на него, прикоснуться к истории, нависавшей над нашей жизнью тенью не поддающихся прочтению слов, услышать заложенное в ней послание и невысказанную повесть.