Я была уверена, что в момент истины, после восьми лет упорной работы, нас охватит некое волнение, неведомый восторг, но команда осталась невозмутимой, словно речь шла о запуске дизельного двигателя. Припав к измерительным приборам, мы завершали последние расчеты, финальную настройку, и только неблагоприятная погода могла бы нам помешать, но небо Сахары оставалось ясным и невероятно синим, обещая великолепные безветренные дни. Обратный отсчет начался. Взрыв, который произойдет завтра утром ровно в семь часов четыре минуты, превратит Францию в четвертую атомную державу. Де Голль хотел гарантировать независимость страны и дал нам колоссальные средства для создания собственной силы сдерживания, поэтому он пошел против воли американцев, которые собирались держать нас при себе и предлагали защиту своим оружием. А также против мнения подавляющего большинства генштаба армии, который и дальше хотел пользоваться этой защитой и опасался, что национальная безопасность ускользнет из рук военных и станет исключительной прерогативой гражданских лиц, пусть даже и президента Республики.

Долгий процесс создания сверхоружия отражал проблемы, с которыми мы сталкивались на каждом шагу, поскольку армия была решительно не способна разработать и изготовить атомную бомбу. Технология была настолько сложной, что Министерству обороны пришлось привлечь внешний институт, контролировать который оно не могло, а тот получал приказы от других гражданских – от политиков. Восемь лет я наблюдала из своего угла за битвой руководителей, скрытой за показными речами, была молчаливым свидетелем их уверток и уловок, сведения счетов, личных конфликтов, когда армия с подозрением относилась к пацифистским настроениям в КАЭ, а КАЭ опасался потерять независимость, попав под крыло военных. В конечном счете Мендес-Франс, председатель Совета министров Франции, склонился на сторону КАЭ, институт стал главным разработчиком ядерного оружия и решил в условиях строжайшей секретности создать специальное ответвление: Управление военно-прикладных исследований, сокращенно УВПИ, куда и направили нас с коллегами из форта Шатийон. Через секретные фонды и подставные фирмы был приобретен участок площадью шестьдесят гектаров в Брюйер-лё-Шатэль на юге парижского региона, где был разработан и изготовлен сердечник атомной бомбы, которая должна взорваться завтра в Реггане.

Мне не на что жаловаться. Это была незабываемая эпопея. За пять лет мы создали все почти с нуля, компенсируя нехватку инженеров работой по шестнадцать часов в день, а сталкиваясь с техническими сложностями, мы решали их с мыслью о том, что до нас в такой же тупик упирались американцы и русские, но сумели его преодолеть. В пятьдесят пятом году при создании УВПИ меня чуть не выставили из проекта, потому что персонал, работавший в Брюйере, подвергался усиленной проверке со стороны спецслужб. Я понимала, что невозможно скрыть правду об отце моего сына, тем более что Пьер помимо пацифистской деятельности стал профсоюзным делегатом во «Франс-суар». Расследование по моему досье было долгим, переговоры напряженными, но поскольку мы не были женаты и не жили вместе те несколько месяцев, пока длился наш роман, расстались из-за противоположных несовместимых убеждений, а сейчас отношения сводятся к редким телефонным переговорам по поводу посещений сына, я, хоть и с трудом, получила допуск. В мою пользу сыграло то, что нас было всего тридцать на момент создания УВПИ, и я три года как включилась в работу, а главное, наши исследования уже и так были секретными, никто из моих близких, ни мать, ни сестры, не знали, чем конкретно я занимаюсь. Сегодня нас тысяча триста, и предложи я свою кандидатуру сейчас, ее отклонили бы без колебаний.

За восемь лет я единственная из команды форта Шатийон, кто не получил повышения, в то время как все мои товарищи стали начальниками департаментов или руководителями служб. А я так и осталась инженером, глядя, как толпа новобранцев опережает меня при каждом продвижении по служебной лестнице; когда же я возмутилась, мне дали понять, что я вечно недовольная брюзга, и, поскольку профсоюзам доступ в УВПИ запрещен, искать поддержки было не у кого. Когда я согласилась ехать в Алжир, меня назначили руководителем проекта «Безопасность», но это пыль в глаза, должность бесперспективная, поэтому ее никто из коллег и не захотел, к тому же я не получила ни франка прибавки. А шеф, предлагая мне этот пост, добавил, И потом, безопасность – дело материнское, надо будет выстраивать процессы. Вам придется показать себя психологом. А с военными вас ждет немало забот.

Проект «Атомная бомба» раздробили таким образом, что все тонкости знали менее десяти человек, причем не обязательно высокопоставленных. Мы же в Брюйер-лё-Шатэль создавали сердечник бомбы со множеством неизвестных, – например, мы не знали, где был произведен детонатор, толкатель или порох, сколько у нас плутония, а главное – где пройдут испытания бомбы, мы лишь вполголоса обменивались слухами и предположениями. Изучалась возможность протестировать устройство на Корсике или на плато Лангр. Позже по очереди рассматривались Реюньон, острова Кергелен, атолл в Тихом океане или даже Верхние Альпы, что вызвало у нас недоумение. В какой-то момент один из руководителей объяснил, что Шабан-Дельмас[53] хочет создать европейскую бомбу совместно с итальянцами и немцами. И вот однажды нам объявили, что взрыв произойдет посреди Сахары.

Мы высадились среди пальм Реггана приблизительно в тысяче километров от столичного Алжира, в самом сердце безводной пустыни, посреди каменистых равнин, уходящих за горизонт, охряных дюн, известняковых скал и нескольких чудесных оазисов. В глубине этой гигантской территории, отрезанной от остальной части страны и практически необитаемой, где летом температура поднималась до пятидесяти градусов, армия отвела себе полигон в сто тысяч квадратных километров, обновила и расширила Транссахарское шоссе. В десятке километров от Реггана был построен аэродром с диспетчерской вышкой и взлетно-посадочной полосой, способной принять такие самолеты, как «Суперконстеллейшн» и двухпалубный «Бреге», а также городок для размещения трех тысяч сотрудников базы с капитальными зданиями, жильем, складами горючего и продуктов, насосной станцией и электростанцией. В пятидесяти километрах к югу, в городке Хамудия, расположился командный центр, а еще в пятнадцати километрах – испытательная площадка с гигантским блокгаузом, оборудованным десятками камер и измерительных приборов; все это охранялось Иностранным легионом и тысячей десантников, в чьем распоряжении был парк броневиков и вертолетов «Алуэт» и «Сикорски».

Когда начальник в Брюйере вызвал меня, чтобы предложить этот пост, он уточнил, Если вам удастся освободиться. Он был в курсе моей домашней ситуации и дал две недели на решение вопроса, мои же коллеги-мужчины согласились на переезд, у них-то организационных проблем не предвиделось, поскольку их спутницы жизни оставались дома заниматься детьми. За последние годы я подзабыла, как сложно работать одинокой женщине с ребенком, поскольку мне повезло подружиться с женами нескольких коллег и каждое утро одна из мам, живущих по соседству, чей муж работал вместе со мной, отводила своего сына вместе с Лораном в школу в Арпажоне и забирала их вечером. В предыдущие годы мне не раз приходилось ездить на объекты УВПИ – в Вальдюк в Бургундии или в Маркуль в Гаре, но это были короткие командировки, редко больше недели, и мне всегда удавалось найти добрую душу, готовую приютить сына. Но что делать, если поездка минимум на три месяца, а то и больше? Передо мной стояла сложная проблема, не говоря о том, что не хотелось менять Лорану школу в разгар учебного года и разлучать его с друзьями, которых и так мало. Ответ Пьера я предвидела заранее, Ты же знаешь, какая у меня маленькая квартира, где он там поместится? Поэтому я не удивилась, когда он сказал, что не может взять Лорана надолго, и добавил, В любом случае, даже будь у меня место, я бы и пальцем не шевельнул, это нагло с твоей стороны – просить меня помогать с атомной программой.

Я забыла уточнить, что Брюйер-лё-Шатэль – это богом забытая дыра в департаменте Сены и Уазы, окруженная необъятными полями и лесистыми долинами, а поскольку УВПИ официально не существует, то не существует и нас. На въезде неприметный дорожный щит оповещал любопытных: «Центр ЭДФ[54]», а когда встал вопрос, где будут жить сотрудники, поодаль от этой деревни с населением в полторы тысячи человек КАЭ построил городок из двадцати шести одинаковых домов без имен на почтовых ящиках. Поэтому деревенские жители, с которыми мы не общались, прозвали нас «электриками» и считали землекопами. Эта изоляция, эта священная обязанность хранить тайну сплотили нас – есть «мы» и «они», мы образуем клан, и нас это устраивает. Несмотря на такое единение, я не могла надолго отдать Лорана ни одной из мам, которые меня выручали. Ирен и сестры были заняты своими делами, что же касается Вивиан, я не представляла, как вызвать ее снова, потому что жить в полной глуши без машины – все равно что похоронить себя, а у бабушки не было водительских прав, и она застряла бы там намертво, так что я решила отказаться от поездки в Алжир. Разумеется, я была не в восторге, но другого выхода не было, и я сообщила об этом шефу, который не стал задавать вопросов.

В следующее воскресенье на ежемесячном обеде у матери я не стала делиться своей печалью. Все внимание было приковано к кузенам, которые бесились всякий раз, когда оказывались вместе, затем мы все (но без Ролана, у которого по-прежнему не было права считаться членом семьи) отправились гулять по набережным Марны, чтобы размять ноги. Мы приглядывали за детьми, которые играли у берега, когда ко мне подошла Вивиан, У тебя какой-то задумчивый вид, что-то не так?

– Просто навалилась куча всего.

– Ну ладно, но ты ведь расскажешь, если у тебя что-то случилось?

Вивиан была на особом положении, она единственная, кто знал, что я работаю в учреждении, связанном с военными. Я ничего не рассказывала, соблюдая запрет, но она сама догадалась. Мы почти четыре года жили вместе в форте Шатийон, где она приглядывала за маленьким Лораном, без нее я бы пропала, тем более что мальчик рос слабым, с вечными бронхитами и прочими детскими болезнями. Она не могла не заметить, что форт охраняется двумя военными с автоматами, которые неусыпно несут вахту. Все солдаты меня знали, но когда я входила, даже по нескольку раз в день, у меня проверяли пропуск. Вивиан сразу стала своей в компании жен инженеров, которые жили внутри форта, и никто ни о чем напрямую не рассказывал, но слово за слово, намеки, вздохи – и она все более-менее поняла. Однажды вечером она меня спросила, Чем же вы занимаетесь в этом форте?

– Исследованиями, но нам нельзя об этом говорить. Если тебя спросят, скажи, что внучка работает в ЭДФ.

Когда я переехала в Брюйер, мы стали видеться реже, раз в месяц, она сказала, что скучает по тем дням, когда мы жили вместе. Бабушка знала меня лучше, чем мать и сестры, Помни, Арлена, если тебе нужно, я всегда рядом.

– А ты не можешь пожить у меня? Это не Фонтене-о-Роз, там нет метро в конце улицы, это настоящая дыра, нет магазинов, нет общественного транспорта, а ты не водишь.

– Это же за городом, будет казаться, что Париж где-то далеко, так что отдохну как следует, а даже если и заскучаю, это ерунда – ты уедешь, зато Лоран составит мне компанию.

И благодаря ей на следующий день я снова пришла к шефу и сказала, что все устроила и готова отправляться в Алжир.

* * *

Даниэль проявил героическое терпение, которого от себя не ожидал. После рождения сына он сказал себе, Мари перенесла серьезную травму из-за самоубийства брата-близнеца, это незаживающая рана, вдобавок она потеряла родителей, которых не может простить и ужасно из-за этого страдает, моя задача – помочь ей справиться с горем, не тревожить своими переживаниями и не создавать лишних проблем. Поэтому он задавил все страхи и предчувствия, твердя себе, словно ребенок, который учит урок, Ты должен привыкнуть, это просто имя, скоро ты и думать забудешь. Главное – чтобы Мари стало легче и чтобы наш мальчик был счастлив.

Тома. Настоящий. Поддельный.

Ребенок вступил в жизнь с двумя именами, потому что отец звал его Жеромом. Это сложно и неудобно. Когда Даниэль интересовался, Как сегодня дела у Жерома? – Мари делала вид, будто не слышит и не понимает. Малыш путался в этой чехарде имен. Когда кто-то из взрослых спрашивал, Как тебя зовут? – он отвечал, Жером… Тома, или, Тома… Жером. Смотря кто задавал вопрос. Многие думали, что это одно из новомодных крестильных имен, и считали Янсенов оригиналами. Но мальчика постоянно одергивали то мать, то отец, каждый требовал уважения к своему выбору, и это окончательно сбило его с толку. Как и все дети, он был ближе к матери, и в конце концов она его забрала. Вполне вероятно, даже несомненно, что именно эта дихотомия стала истоком сложных отношений отца и сына, особенно когда в один прекрасный день Тома крикнул отцу, Я Тома!

Всякий раз, когда Мари звала сына, то есть по многу раз на дню, Даниэль настораживался, точно срабатывал условный рефлекс. Сердце замирало. Двоих Тома быть не может, это немыслимо. Он снова видел того, кого любил как брата, а этот ребенок, который ковылял в комнату, становился уже не радостью, а наказанием. Когда Даниэль сказал Мари, что это имя ему невыносимо, как ожог, она пожала плечами, Ты делаешь из мухи слона, посмотри на своих родителей, их это не смущает.

А вот это загадка. Очередная. Мадлен и Шарль Янсен произносили «Тома» так, словно это чудесное новое имя. Когда Даниэль спросил у матери, Вам нормально так его называть? – Мадлен ответила, Вначале было странно, но когда мы его увидели, он вошел в нашу жизнь как благословение.

Даниэль убедился, что чужие беды людям непонятны. И начал искать окольные пути, ловко обходя трудности, словно их не существует, – он перестал называть сына по имени, просто говорил, Ты где? – или, Где он? Вероятно, эта безымянность и разделила отца и сына, породив между ними недоверие. Взрослому казалось, будто ему навязывают какого-то самозванца, его не умиляли ни лепет, ни первые нескладные слова, а ребенок чувствовал, что его отвергают, отец никогда не брал его на руки, не говорил ласковых слов, не играл с ним, не водил в парк, не учил ездить на велосипеде или строить песочный замок на пляже. А еще случались мрачные дни и темные ночи, когда Даниэля одолевали недобрые мысли и он сомневался в Мари, обвинял ее, осуждал, подозревая, что она сознательно выстроила невидимую преграду между ним и сыном, желая держать ребенка под контролем и отстранить отца, чтобы тот не вставал между ними.

Да, но почему?

Он так и не нашел ответа на это постыдное подозрение, поэтому выбрал самый практичный вариант: молчать и не называть сына по имени. Возможно, мальчик недоумевал, почему этот субъект, столь близкий матери, так далек от него самого, а может, ни о чем не думал, просто был рядом с Даниэлем, нимало им не интересуясь, поскольку дети живут в своем мире, а не в мире взрослых.

Именно из-за второго Тома возникла трещина, поначалу невидимая, но вполне реальная, и начала разрастаться, хотя ни Мари, уверенная, что отец наконец смирился с именем сына, ни Даниэль, который об этом больше не говорил, не заметили, что зло уже свершилось и стало необратимым.

* * *

Мало кто знает, какие гигантские усилия, включая мобилизацию и координацию тысяч людей разных профессий, каждый из которых отвечает за какой-то один элемент, бесчисленные теоретические расчеты и тесты, проверенные сотни раз, потребовались, чтобы взорвать первую французскую бомбу. Особенно если добавить, что мы были пионерами, никто во Франции до нас такого не делал, и ни одна из трех стран, которым удалось создать свою бомбу, нам не помогала.

Совсем наоборот.

Поначалу у нас не было вычислительных приборов, мы двигались на ощупь, на каждом этапе полагая, что приняли верное решение и выбрали нужное направление, но никогда не были полностью уверены. Например, базовый принцип определения критической массы плутония постоянно пересматривался, и окончательно его утвердили лишь за два дня до взрыва. На доске все детали этой огромной головоломки соединялись друг с другом, но что получится в реальности? Никто не знал наверняка, для этого нужно увидеть, как на горизонте вырастает гигантский гриб, распространяется в атмосфере, высвобождая колоссальную энергию, и исчезает, словно ничего не произошло. Мы обязаны были получить результат, у нас не было права на ошибку или провал, мы не могли заявить, Просто не повезло или виноват такой-то, в следующий раз получится. Получиться должно было сразу.

Обязательно.

Чтобы произошел взрыв в атмосфере, на полигоне Хамудия в пятидесяти километрах от Реггана силами двухсот агентов УВПИ была построена металлическая башня высотой пятьдесят метров с наклонным подъемником для загрузки отдельных частей бомбы. Башню возводили по ночам при свете прожекторов – днем температура разогретого солнцем металла могла достигать семидесяти градусов. Во Франции проводились лабораторные эксперименты, но детонаторы, взрывчатые вещества и обогащенный плутоний никогда еще не сводились вместе. Собрать их должны были наверху башни, а окончательно соединить уже в последний момент. Это репетировали десятки раз в предшествующие недели.

Обратный отсчет начался за двое суток до дня икс, когда армия закрыла зону взрыва диаметром примерно сто километров, вертолеты «Алуэт» получили приказ засекать кочевников, которые могли бы войти в зону, и отгонять их. В половине первого ночи переоборудованный «Нептун» взлетел из Реггана и занял удаленную позицию для слежения за радиоактивным облаком, два «Мистраля», начиненные оборудованием и датчиками, последовали сразу за ним: они пройдут сквозь облако, чтобы сделать заборы газа, а два «Вотура» соберут в два захода образцы пыли. Когда загрязненные самолеты вернутся, механики в комбинезонах очистят их с помощью интенсивного душа.

В радиусе двадцати километров от эпицентра было запрещено находиться всем, кроме персонала, работающего в подземных бункерах и в монументальном блокгаузе, напичканном камерами и измерительной аппаратурой, – расположен он был в полутора километрах. Защитные меры для тех, кто находится вне укрытий, были жестко прописаны: перед взрывом, как только взлетит красная сигнальная ракета, то есть за минуту до открытия огня, весь персонал, включая военных, должен лечь, спрятав лицо в локти, или повернуться спиной к эпицентру и надеть очки, предохраняющие от вспышки.

Темной ночью контейнер с обогащенным плутонием извлекли при свете прожекторов из подземного хранилища, перевезли в грузовике со скоростью десять километров в час к изножью башни, подняли на лифте и передали инженерам, которые подсоединили заряд к детонатору. Тринадцатого февраля 1960 года, за полчаса до восхода солнца, генерал Айерэ отдал приказ на пуск, взлетела красная предупредительная ракета. В семь ноль четыре бомба взорвалась, образовав гигантский белесый купол километровой высоты, который превратился сначала в красный, а затем фиолетовый ананас, детонация была колоссальной мощи, от адского грохота люди зажали уши, сейсмические толчки начали ощущаться через семь секунд, ударная волна, сопровождавшаяся интенсивным выбросом тепла, бросила на землю тех, кто не лег или считал, что его защитят укрытия из песка или бетона. Металлическая башня и подъемник расплавились. Вокруг эпицентра взрыва на остекленевшей земле осталась лишь черная отметина диаметром в километр. Взорвавшаяся бомба была в три раза мощнее, чем в Хиросиме.

Понадобились годы, чтобы оценить последствия этого первого взрыва.

* * *

Янсену приходилось поддерживать свою репутацию: он знал, что завистников у него легион и они не простят ему ни устранения предшественников, ни долгого пребывания на посту, ни хороших отношений с важными шишками, с которыми он разделял убеждение, что нельзя идти на компромисс и заключать унизительные союзы. Совсем недавно он не побоялся присоединиться к сопротивлению против тогдашнего правительства, без колебаний отказался от устроенной жизни, стал изгнанником ради своих убеждений, и его не заботило, что соратников смехотворно мало по сравнению с гигантскими силами противника. В Лондоне лишь горстка людей имела смелость уйти в подполье, чтобы защищать французскую национальную идею, – их было так мало, что они знали друг друга по именам. Сегодня он занимал стратегический пост во главе службы, неизвестной широкой публике. Он знал, каково это – быть в тени, тень – его вторая натура, и на этом посту он помогал стране встать на ноги. И когда Даниэль объявил о намерении уйти из Сен-Сира, так как Мари боялась, что он отправится дырявить себе шкуру в Индокитай, Янсен-старший не стал возражать против этой сумасбродной перемены – не в его духе было читать мораль, тыкать носом в непоследовательность или порицать нынешнее взбалмошное поколение; он воздержался от повышенного тона, подавил желание хлопнуть по столу и назвать сына идиотом, он лишь покачал головой, Да, конечно, я понимаю.

Янсен достаточно навидался, он понимал, что дурака вразумить невозможно, разговор зайдет в тупик, а спор закончится бурной ссорой, он должен был найти хитроумный ход, то есть такой, который устраивает сноху (он так ее называл, хотя они с сыном все еще не поженились) и не пятнает его честь, – никто не поймет, почему сын бригадного генерала, хранителя системы, уходит из армии, получив погоны лейтенанта после выпуска из Сен-Сира. Это станет сенсацией и оружием, которым не преминут воспользоваться враги, ибо чего ждать от высшего офицера, если он не способен призвать к послушанию двадцатидвухлетнего засранца? Янсен долго искал выход, обсудил ситуацию с двумя надежными друзьями, которые были рады, что он попросил помощи, и вместе они нашли решение – его он и изложил Даниэлю в любимом ресторане на улице Сен-Доминик за супом из спаржи, ради которого и святой бы согрешил. Янсен посмотрел сыну в глаза и заговорил мягко, почти небрежно, – он предложил не подавать в отставку, потому что нашел место помощника военного атташе в посольстве в Бонне, где можно обучиться новой профессии у доверенного полковника, что обеспечит интересную карьеру и нескучную жизнь.

Даниэль думал четыре секунды. Потом он будет вспоминать этот момент, когда его жизнь круто изменилась, – он уже проявил мятежный дух, заказав раковый слоеный пирог, чтобы позлить отца, и, пока тот разливал по бокалам свое любимое сомюр-шампиньи, подумал, Что он скажет о моем поведении? Решит, что я не справляюсь, что я легкомысленный. В конечном счете работать в посольстве – это ведь тоже защищать свою страну, только более интеллектуальным способом, и я уверен, что Мари одобрит. Янсен поставил бутылку. Ну, как тебе моя идея?

– В общем, неплохая мысль.

Так Даниэль начал свою карьеру в спецслужбе, чтобы угодить отцу и жене. Он не знал, что Бонн – убийственно скучный город, где никогда ничего не происходит, но жутковатое спокойствие улиц что днем, что ночью нравилось Мари не меньше, чем деревенская обстановка их дома, прогулки с коляской по рейнским лесам и частые приглашения на коктейльные вечеринки в посольства, которые немного оживляли их будни.

Даниэлю повезло, начальник ему симпатизировал, но полковник Дюпор был близким знакомым отца. Он учил новичка началам шпионажа, от сбора информации до работы с источниками, и предупреждал, что меньше всех можно доверять англичанам, которых от всего сердца ненавидел, их несвежей информации и фальшивым конфиденциальным сообщениям, Наши худшие друзья, без устали повторял он. Даниэль так и не узнал причину этой враждебности.

После четырех лет в Бонне, где Даниэля ценили за серьезность и аналитические способности, Янсен пригласил сына на ужин, тот решил, что отец предложит ему перевод в крупное посольство – в Лондон или Нью-Йорк, Мари об этом мечтала, – и заказал суп-велюте из кресс-салата. Янсен объявил, что сын должен уйти из армии, потому что его приняли в ФЖД[55]. Даниэль с трудом скрыл удивление, Но я ничего не понимаю в железных дорогах!

– Ничего. Сейчас объясню, почему тебя туда отправляют и что ты там будешь делать.

Мари не возражала против возвращения в Париж, ей не терпелось повидаться с друзьями в Сен-Жермен-де-Пре. Как ни странно, она ни о чем не спросила Даниэля, а он сказал, что будет работать в сфере общего управления над задачами, которые сложно объяснить неспециалисту. Янсен предупредил сына, что тот должен соблюдать строжайшую секретность, и никто не знал, с чем конкретно связана его деятельность, которая по сей день оставалась полной загадкой.

Янсен был военным с интеллектом выше среднего, поэтому он ушел из генерального штаба в тень: ему нравилось ощущение, что он сидит в центре паутины, предугадывая следующий ход противника, незаметно им манипулирует и наносит сокрушительный ответный удар, причем никто и заподозрить не может, что это он дергал за ниточки. Итак, человеком он был умным, но забыл, что жена наблюдает и слушает.

Однажды вечером в постели Мадлен отложила книгу и пристально посмотрела на него, пока он готовился ко сну, Это ведь ты устроил? Он бросил на нее непонимающий взгляд. Даниэль уходит из армии в ФЖД, и ты здесь ни при чем? Янсен знал Мадлен – он мог манипулировать целым светом, но только не ею, она не даст ему продыху, пока не получит ответ, Истина проще простого, у Даниэля не было надежды перейти в крупное посольство. Ему грозила отправка в Индокитай, а ты знаешь Мари, она непримирима и на уступки не идет, у нее есть только «да» и «нет». Даниэлю повезло, что ему предложили сделать хорошую карьеру на гражданской службе в Париже, мы поговорили, я посоветовал согласиться, это перспективная должность.

* * *

Поездки Арлены в Алжир длились от недели до четырех с половиной месяцев. Перевозили их своеобразно. Сотрудники КАЭ поднимались в Орли на борт «Суперконстеллейшн», реже в «Каравеллу», через десять минут полета оказывались в аэропорту Ле-Бурже, там к ним подсаживались военные, некоторые в штатском, и занимали зарезервированные места впереди, затем самолет летел два часа двадцать минут до аэропорта Мезон-Бланш в Алжире, где выходили только уполномоченные лица, дозаправлялся и через полтора часа приземлялся среди пустыни на аэродроме Реггана. Там Арлена и оставалась. Столичный персонал КАЭ не видел в этой стране ничего, кроме пустынных областей Сахары.

Вернувшись после взрыва первой бомбы, о котором кричали заголовки газет, Арлена с трудом отбивалась от вопросов Вивиан и Лорана. Сын давно понял, что Арлена участвует в атомной программе, хотя она никогда об этом не упоминала, и что центр в Брюйер-лё-Шатэль не имеет ничего общего с ЭДФ, несмотря на указатель при въезде, и что там проводят загадочные исследования, и самые умные дети утверждают, что знают о них все. Иногда отцы вполголоса обсуждали это с матерями, чтобы успокоить, потому что тех пугали некие атомы, которые бесконтрольно размножаются и в конце концов взрываются. Это тайна, которую дети городка ревностно оберегали. Ни за что на свете они не поделятся ею с глупыми товарищами, чьи отцы не работают в Центре.

– Так что же случилось? – нетерпеливо выспрашивала Вивиан. – Мы видели кадры по телевизору. В три раза сильнее, чем Хиросима, это же уму непостижимо.

– Я что-то слышала, но сама сидела в столице, в Алжире, я работаю над новой программой гидроэлектростанции с линией очень высокого напряжения, чтобы обеспечить восточную часть департамента.

– Вот как, – раздосадованно протянула Вивиан. – А я думала, ты там в первых рядах.

– Не слушай всякую болтовню. Отделение в Брюйере разрабатывает проекты для ЭДФ, все очень просто.

Лоран подошел к матери, А я вот знаю, что ты говоришь неправду. И папа тоже сказал: ты работаешь над атомной бомбой, и поэтому вы расстались.

– Послушай, мою работу объяснить трудно, потому что я придумываю будущие источники энергии, но в Брюйере производят только электричество, а с папой мы расстались, потому что не ладили, вот и все.

– А папа говорит, что вы очень даже ладили.

– Да, но жизнь штука сложная, малыш. Мы и ладили, и в то же время не ладили, понимаешь?

Лоран недоумевал. Говорили, что для своего возраста он очень серьезный. Его угнетало собственное бессилие, неспособность спорить с матерью, убедительно ей возражать – последнее слово всегда оставалось за ней. Он обнаружил, что два самых любимых его человека живут как чужие, а он – посередине, то с одним, то с другим, потому что у них все неправильно: они не вместе, как все родители в мире, не ведут нормальную жизнь. Не было причин для расставания, кроме легкомыслия взрослых, слишком занятых своими делами, хотя стать настоящей семьей – это так просто. Обычно дети мирятся с разрывом – грустят, страдают, но покоряются обстоятельствам, так как понимают, что невозможно склеить осколки, когда нет главных кусков, и учатся идти дальше без одной ноги. Успешно или не очень. Но Лоран не мог смириться. Он не находил логического объяснения этой неправильности, Они могли бы стать немного добрее и подумать о том, как мы были бы счастливы вместе. Всякий раз, когда он видел родителей рядом, например, когда Арлена в субботу утром привозила его к Пьеру, наступало счастье, все тревоги как по волшебству исчезали, родители смеялись, словно на несколько мгновений становились близкими друзьями. Отсюда вывод: они могут прекрасно ладить и жить под одной крышей. Лоран твердо вознамерился их воссоединить, это стало навязчивой идеей, и он цеплялся за любую возможность. Обычно мальчики его возраста просят на день рождения настольную игру, поезд или конструктор, а он, когда родители спросили, чего бы ему хотелось, ответил, Давайте просто пообедаем, а потом будем вместе гулять весь день, – он надеялся, что в этот раз искорка, которую он заметил между ними, разгорится ярким пламенем и приведет к тому результату, которого ему так хотелось. Так же он вел себя и на Рождество, и по всем праздникам, Для меня подарок – чтобы мы были вместе, и ничего другого мне не надо. Эта навязчивая идея объясняла и то, почему, в отличие от сверстников, в его комнате нет игрушек и всегда убрано. Друзья не приходили в гости к мальчику, который не умеет играть, и его никто не приглашал, – возможно, именно от одиночества он столько читал, Ну тогда подари мне книгу.

Парадоксально, но наклонности Лорана поощряло двусмысленное поведение родителей, которые по очереди (но никогда одновременно) запоздало раскаивались и недоумевали, как же все так неудачно сложилось. Иногда они приоткрывали дверь в прошлое и думали, не послать ли подальше дурацкие принципы и не начать ли все заново. Пьер и Арлена чувствовали себя виноватыми в том, что упустили шанс, не прошли испытание совместной жизнью, чтобы дать сыну эту самую жизнь, о которой он мечтал.

– А может, поедем втроем на каникулы в Бретань?

– Нет, малыш, лучше не надо.

Арлена раскаивалась больше Пьера после их напряженного разговора. Тот предложил снова сойтись ради мальчика, но она ответила, что это быстро закончится, потому что Пьер не примет ее такой, какая она есть. Он долго на нее смотрел, Ты просто не хочешь, чтобы мы снова были вместе, по одной причине: тебе плевать на Лорана и нашу семью, а нужна тебе лишь твоя смертоносная работа, ты боишься только одного: как бы не узнали, что ты живешь с пацифистом, и не выгнали тебя.

– Да, я дорожу своей работой, что в этом плохого? И почему только я должна меняться? Может, сам откажешься от своих убеждений? В воскресенье не привози Лорана слишком поздно, ему рано вставать.

* * *

Мари вновь обрела Париж и друзей на Сен-Жермен, с которыми проводила безмятежные послеполуденные часы в местных кафе. После четырех германских лет воскресли свобода и беззаботность. Как я могла так долго жить без них? Вернувшись из Бонна, она выбрала большие апартаменты на улице Суффло с видом на Пантеон – квартира на Бон-Нувель показалась ей слишком тесной, – сама занялась переездом и меблировкой, поскольку Даниэль уходил в семь утра и возвращался поздно вечером, часто уезжал на несколько дней в Бельгию или в Швейцарию, но ничего не рассказывал о своей работе, Я не имею права вдаваться в детали. Мари смирилась и с его молчанием, и с тем, что все бытовые заботы легли на нее. Даниэль был поглощен обязанностями по службе. Например, если бы его спросили, в какой школе и в каком классе учится сын, он бы не смог ответить. Когда Мари рассказывала, как провела день, кого видела и с кем говорила часами, он слушал ее, кивал, но молчал. Мари пришла к выводу, что таковы все мужчины, ее отец был точно таким же, домашние дела его не интересовали – в этом ее лишний раз убеждали подруги, столкнувшиеся с похожим отношением. На самом деле, она не понимала, что Даниэль отстранился от этих вопросов, словно они не имеют к нему отношения. Раз уж он не может произнести имя сына – а это было почти невозможно физически, – сына у него как бы и нет, во всяком случае мальчик, который сидел напротив за столом и ловил каждое его движение, стал чужим, они не разговаривали, не обнимались, но Мари этого не осознавала, безразличие Даниэля она относила на счет невнимательности мужчин и их врожденного равнодушия к семейным делам.

Так уж они устроены.

И точно так же Мари не поняла, почему в первый год после их возвращения во Францию Даниэль отказался поехать в отпуск в Динар, – она настаивала, каждый день возвращалась к этой теме, пытаясь переубедить его, но он был несгибаем, У меня слишком тяжелые воспоминания, ноги моей больше там не будет. Мари дождалась, когда родители уедут и уступят им место, и провела восхитительный август наедине с Тома, наслаждаясь погодой Ривьеры и общаясь с друзьями, с которыми потеряла связь десять лет назад. Она подготовила сына к поступлению в начальную школу, поскольку в Германии именно она занималась его образованием. Даниэль остался в Париже, на новой работе, ему больше нравилась квартира на Бон-Нувель. Он познакомился с коллегами, которые недоумевали, что́ бывший военный делает в ФЖД, если ничего не смыслит в железнодорожном транспорте; обедая с ними, Даниэль впервые подумал, Я здесь не на своем месте. И все последующие годы эта мысль накатывала на него, как волна, хотя он ничем не выдавал своего недовольства.

Мари ждала Тома у школы на улице Кюжа. Как всегда, в половине пятого. Она могла бы поручить это гувернантке, но ни за что на свете не хотела пропускать эту встречу и без сожаления покидала друзей с их разговорами, Я пошла к своему любимому мужчине. Она ждала рядом с другими матерями, у нее пока не было возможности с ними познакомиться, но все впереди, некоторые казались дружелюбными и уже с нею здоровались. Мари задумалась, чем Тома захочет заняться после уроков – обычно это решал он. Для нее же все было просто: если погода хорошая, то Люксембургский сад, катание на каруселях или на пони, но сегодня небо хмурится, – значит, где-нибудь перекусить. Мари посмотрела вверх, на тучи между домами, и тут почувствовала чью-то руку на плече, – обернувшись, она обнаружила Мориса Виреля. На секунду засомневалась, Может, этот человек просто на него похож? Нет, это был он, только сильно располнел. Несколько месяцев назад на ужине у родителей Даниэля Янсен упоминал, что у ее отца пошатнулось здоровье, намекая, что не грех бы позвонить ему, но Мари пропустила это мимо ушей. Сутулый, с кругами под глазами, опираясь на трость, отец утратил воинственный вид. Здравствуй, Мари. Она вгляделась в него, Ты болен?

– Нет, мне уже гораздо лучше. Мне нужно было тебя увидеть и познакомиться с Тома. Я бы хотел, чтобы мы помирились и все стало как раньше.

– Вряд ли это возможно… И ты знаешь почему.

– Я пришел извиниться за то, как поступал с Тома, – я верил, что действую во благо, я хотел воспитывать его так, как воспитывали мальчиков в мое время, как отец воспитывал меня, я был строгим, но не понимал, что он страдает, я хотел, чтобы он хорошо учился, чтобы занял достойное место в нашем кругу, и я ошибся – знала бы ты, как я себя корю; я прошу прощения у тебя, вернее, у Тома.

– Уже поздно, твои извинения его не вернут.

– Ошибиться может каждый, но когда это из лучших побуждений, дело другое, и знаешь, я расплачиваюсь за эту ошибку так, что тебе и не снилось, и…

– Я не сержусь на тебя больше… и в то же время сержусь, но как-то иначе, это трудно объяснить, потому что Тома никогда меня не покидал, для меня он будто бы жив. Утром я снова перечитала одно из его стихотворений. Каждый раз, когда я вспоминаю, что ты с ним сделал, гнев возвращается. А если я не могу забыть, как мне тебя простить?

Они стояли и смотрели друг на друга; Морис покачал головой:

– Пожалуйста, дочка, я так устал, давай попробуем помириться, будем жить вместе с Тома и хоть немного радовать друг друга.

Мари заколебалась, Я пока не готова. Двери школы открылись, ученики бросились к родителям, которые обняли их и забрали ранцы. Маленький Тома перешел улицу и направился к матери, но та не стала его обнимать, Тома, познакомься, это мой отец, а значит, твой дедушка, можешь его обнять. Мальчик смотрел на пожилого мужчину, который стоял неподвижно, глядя на его мать, переводил взгляд с одного на другого. Морис глубоко вздохнул, погладил внука по щеке и пошел прочь, опираясь на палку.

Когда в воскресный полдень Янсен принимал сына в Сен-Море, оба вели себя так, будто встретились только сейчас, хотя постоянно поддерживали связь. Никто не знал, что отец нанял сына, даже Мадлен – она бы начала волноваться. Улучив минуту, когда женщины занялись Тома, Янсен подошел к Даниэлю и шепнул на ухо, Надо поговорить, это срочно.

В следующую среду они увиделись в ресторане на улице Сен-Доминик, Янсен пришел раньше, Я тебе уже заказал. За четыре года ты добился отличных результатов в ФЖД, но я чувствую, что ты начинаешь скучать, поэтому хочу кое-что тебе предложить. Он разлил по бокалам вино, Мы с тобой знаем, что в Алжире обстановка накаляется. В метрополии за де Голлем идет почти все население, которое хочет избавиться от алжирской обузы, но там, на месте, армия в большинстве своем против независимости. Часть людей не выдержит и взбунтуется. А мы не намерены ради них давать задний ход. Генерал де Голль полон решимости довести до конца процесс деколонизации, даже если начнется драка. К счастью для нас, многочисленные мятежные группировки французского Алжира враждуют, грызутся между собой и действуют хаотично, но отдельные группы ускользают от нашего наблюдения, особенно среди молодых офицеров.

– Должен тебя предупредить: я не собираюсь становиться шпионом.

– Об этом и речи нет, нам просто нужна дополнительная возможность поддерживать с ними контакт.

Однажды вечером, к концу ужина, Даниэль как бы невзначай сообщил Мари, Я должен уехать на несколько дней в Алжир. Он не стал уточнять, что командировка может продлиться несколько месяцев, он и сам наверняка не знал. Мари вопросов не задавала, это вошло у нее в привычку, – возможно, так она выражала свою поддержку. Он подумал, что Мари не уедет из Парижа, где ей так хорошо, в Алжир, неспокойный город, где никто не знает, что будет завтра. В ФЖД с помощью Даниэля выявили предателя, продавшего план мобилизации и перевозки войск, а также выслали его куратора. Теперь же отец поручил ему задачу, которая совсем его не привлекала. Сражаться с врагами, причем неизвестными, – цель захватывающая, а воспользоваться своими связями и предать бывших товарищей по Сен-Сиру – совсем другое дело, особенно когда твои друзья следуют присяге, то есть защищают страну, а не сворачивают с пути, который еще вчера считался национальной идеей. Нелегко оставаться чистеньким, когда все по колено в грязи. И Даниэль принял очевидное решение: сделать так, чтобы его миссия провалилась. Нет ничего легче. Все, что нужно, – это подчеркнуть свою верность де Голлю и его политике, выразить презрение к позиции мятежных генералов, обмолвиться, что эти старые пни не способны развиваться и застряли в прошлом, что пора покончить с колонизацией, этим пережитком другой эпохи, и смотреть в будущее, европейское, а не африканское, – и тогда Даниэль уничтожит себя в глазах тех, в чьи ряды он должен проникнуть. Месяца через три станет ясно, что план внедрения провалился, его отзовут в Париж, а отцу не в чем будет его упрекнуть.

Мадлен целыми днями уговаривала себя, Я не должна совать туда нос, это мужские дела. Но ей было неприятно, что ее отодвигают в сторону, словно она не умеет хранить тайну, а ведь она всю войну изображала безутешную вдову, когда Янсену удалось добраться до Лондона. Когда она задавала мужу вопросы, тот отвечал, Да что тут рассказывать, у него все хорошо. А когда она спрашивала Даниэля о его работе в ФЖД, сын пожимал плечами, Идет потихоньку, и тут же менял тему. Поэтому она не знала, чем он там занимается, хотя кое-какие подозрения возникали. И Мадлен смирилась с тем, что ничего не знает о совместных делах главных мужчин в ее жизни. Но когда Янсен сообщил, что компания отправляет их сына в Алжир заниматься развитием железнодорожного парка и готовить будущее, Мадлен встала на дыбы, Не держите меня за дурочку, я не знаю, чего ради Даниэль сидит в этой конторе, зато знаю своего сына: он не отличит паровоз от электровоза – так зачем ты посылаешь его в страну, откуда все бегут, потому что там вот-вот полыхнет?

Янсен не хотел развязывать окопную войну или начинать семейную баталию, Правда в том, что мы в тупике и не знаем, что́ свалится нам на голову, кто за нас, кто против, а кто переметнется, как только ветер переменится. Реальность такова, что верных людей там мало, а нам жизненно необходимо собрать определенную информацию; единственное, что я могу сказать: это наблюдательная миссия, совершенно безопасная. Даниэлю стало тесновато, как-то он засиделся, ему захотелось чего-то нового, но не волнуйся, я за ним приглядываю – чтобы конь поскакал галопом, нужно отпустить поводья, но сами поводья остаются в руках всадника.

* * *

Если кто-то сомневался в том, что атомная бомба – орудие, по сути, политическое, а не военное, что она предназначена для демонстрации силы во избежание нападения, то проведение второго ядерного взрыва – наглядное тому доказательство. Изначально этот взрыв планировался только через год, из-за жары, когда работать невыносимо. В действительности бомба, взорвавшаяся через шесть недель после первого испытания, была резервным устройством, созданным на случай неполадок, но раз уж исходная бомба сработала идеально, у нас остался полный набор – детонатор, взрывчатое вещество и обогащенный плутоний с энергией в пять килотонн – который предполагалось вернуть во Францию, тем более что взрыв столь малой мощности не представлял научного интереса.

Вот только речь шла о чисто политическом взрыве.

Из Парижа пришла инструкция ждать. Директор спросил, Ждать чего? – пришел ответ, Конца Рамадана. Объяснение было непонятным и абсурдным, на грани бреда. Затем получили приказ подготовить все для взрыва, запланированного на двадцать шестое марта, но его перенесли на первое апреля. Дисциплина для армии – основа основ, и мы повиновались, хоть и были гражданскими лицами. Не задавая вопросов и не понимая смысла того, что делали. И только через два часа после успешного запуска мы выяснили причину: Никита Хрущев прибыл с официальным визитом в Париж, и по случаю первого визита во Францию советского высшего должностного лица де Голль хотел если не припугнуть, то хотя бы напомнить, что наша страна входит в закрытый клуб ядерных держав. Взрыв был малой мощности, в три раза меньше Хиросимы, в десяти километрах к югу от подземного штабного бункера, но этого вполне хватило, чтобы уничтожить все живое в радиусе километра. В отличие от первого испытания, когда снаряд находился на вершине пятидесятиметровой башни, второй взрыв произошел почти на уровне земли, на возвышении, куда вела временная оборудованная полоса, – и взметнулся оранжевый огненный шар высотой триста метров и шириной сто пятьдесят.

Если оставались сомнения по поводу его научной бесполезности, то, когда мы вернулись во Францию, их начисто отмел Максим Раво, наш сосед по лаборатории в Брюйере, специалист по пусковой электронике. Он предупредил, что это государственная тайна, которую он больше не может хранить в одиночку, но ее разглашение как минимум подведет нас под военный трибунал после немедленного и позорного изгнания с работы, а затем запер дверь. Раво рассказал, что в ту пятницу, первого апреля, в девять тридцать, генеральный директор велел передать по громкоговорителям объявление о немедленной эвакуации, Если следовать протоколу, это безоговорочный приказ о мерах безопасности: немедленно прекратить работу, взять только пиджак и сумку, без спешки покинуть кабинет или лабораторию и выйти наружу. Все так и сделали, решив, что это очередные учения, – все, кроме меня, потому что я ничего не услышал. У меня шел сложный эксперимент в камере сгорания на втором этаже, на мне были звукоизолирующие наушники, так что я продолжал работать. В половине первого я решил сходить в столовую – не то чтобы я проголодался, но потом ничего не останется. Первое, что меня удивило, – это пустота, никого нет ни в лабораториях, ни в коридорах. Полная тишина. Что случилось? Я выглянул в окно, а там меня ждал второй сюрприз, колоссальный, невообразимый. Как думаете, кто шел по дороге? Раво вопросительно посмотрел на нас с таким видом, будто мы все идиоты, раз не можем угадать.

– Откуда нам знать? Министр?

– Де Голль собственной персоной в парадной форме, а рядом Хрущев, кто-то позади что-то говорил им на ухо, наверное переводчик.

– Ты что, шутки шутишь?

– Клянусь! Причем де Голль как минимум на голову выше Хрущева, они болтали, как старые приятели, а метрах в десяти шла еще дюжина парней. В какой-то момент де Голль обернулся и подал знак, подошел Ив Рокар и стал что-то подробно объяснять, размахивая руками, как обычно, указал на мое здание, они посмотрели вверх, я испугался, что меня увидят, а потом вся группа зашла в генераторный блок.

– Никто никогда не говорил об этом визите! А дальше что ты сделал?

– Я вспомнил, что мы работаем на секретном объекте, которого не существует, как и нас, и вернулся к работе – у меня эксперимент шел полным ходом.

* * *

Когда Даниэль объявил Мари, что его повысили до заместителя директора алжирских железных дорог и в следующем месяце он должен приступить к работе в Алжире, она растерялась, А нам что делать? Мы не можем переехать прямо сейчас, Тома нельзя менять школу в середине учебного года, терять привычную жизнь и друзей.

– Что ж, посмотрим, как сложится на следующий год. А пока я отправлюсь во временную командировку, буду часто ездить туда-обратно. А вы приедете на каникулы.

Управление алжирских железных дорог хорошо встретило нового заместителя директора, даже если никто из руководства не знал, для чего тот прибыл в эту нестабильную страну. Ему выделили виллу Мимоз, пустовавшую около года, чьи стены скрывались под разросшейся бугенвиллеей, с потрясающим видом на бухту и пышные пальмы, а также предоставили служебный серый «Пежо-203», но от шофера Даниэль отказался. Он должен был подготовить план переброски ведомства во Францию, который включает эвакуацию технического и административного персонала, алжирских железнодорожников, часто харки[56], следивших за состоянием путей, а также вывоз складов и оборудования. Председатель без особой радости приветствовал Даниэля – он думал, не прочат ли этого молодого человека на его место, ему сообщили, что он должен предоставить новому сотруднику полную свободу действий и передвижения, поскольку тот подчиняется только Парижу.

И Даниэль исчез. Его редко видели за письменным столом, он не ходил на совещания, уклонялся от приглашений на обед или ужин с коллегами, изредка проводил встречи с сотрудниками и профсоюзом, чтобы успокоить их относительно будущего, объяснить, что они – члены большой семьи железнодорожников и их преданность ФЖД позволит найти работу во Франции.

Если только не…

И все понимали, что это означает. Никто не знал, как Даниэль проводит свои дни, он никогда не пользовался услугами мадам Арман, секретарши председателя, приставленной к нему, чтобы печатать письма и вести ежедневник, до сих пор безнадежно девственный. Он появлялся по вечерам, когда все уже разошлись, часами разговаривал по телефону с домом и сам печатал на машинке.

Даниэлю скоро исполнялось тридцать три года. С большим запозданием он открыл для себя свободу или то, что казалось ею: иллюзию свободы. Я никогда не был так счастлив, думал он всякий раз, ловя такси до аэропорта Ле-Бурже, где предъявлял администратору пропуск. Затем садился в самолет, путешествовал без багажа, никогда не сообщал Мари о своих отъездах, его жизнь – хождение по канату, день в Париже, другой – в Алжире, где он никого не знает, он мог часами бродить по этому неспешному городу с крутыми улицами и переполненными террасами, откуда война казалась такой далекой, а люди – такими беззаботными. Казалось бы, не страна, а мечта, но время от времени в горах раздавался взрыв. И по городу разносился вой карет «скорой помощи».

Даниэль часто ужинал в одном из ресторанов, адреса которых дал ему Янсен; там он встречал товарищей по Сен-Сиру. Многие отворачивались, словно имели дело с дезертиром или, того хуже, с трусом, который уволился из армии, чтобы не сдохнуть в Индокитае. Обычно он ел в одиночестве, читая газету, иногда его приглашали за свой столик, пытаясь разговорить и понять, что он здесь делает. Даниэль улыбался, спокойно отвечал, Служу по мере сил.

Мало сказать, что Франция разделилась. Непреодолимая пропасть пролегла между метрополией, которая шла за генералом де Голлем (а тот был решительно настроен избавиться от алжирской обузы и покончить с колониями), и теми, кто отчаянно желал, чтобы Алжир остался французским. Проблема заключалась в том, что на поле боя французская армия побеждала и почти уничтожила алжирскую, пусть даже используя грязные методы. Офицеры не могли смириться с тем, что им придется бежать, словно они проиграли войну, оставить землю, которую они поклялись сохранить французской, а главное, бросить около миллиона французов. Когда в январе шестьдесят первого референдум о самоопределении был поддержан подавляющим числом голосов, все поняли, что время пошло. Большинство старших офицеров склонялись к мятежу, считая, что де Голль использовал их, чтобы прийти к власти, а потом предал. В казармах начался разброд, тут и там зрели заговоры, Мы им не позволим, мы принесли присягу, мы пойдем до конца, чтобы помешать этому вероломству. Мятежники предполагали, что придется начать гражданскую войну и стрелять по французам. Нелегко решиться на такое – стать бунтовщиком и изгоем, отказаться от мундира, сражаться против братьев по оружию и, возможно, никогда больше не увидеть свою страну. Многие метались из стороны в сторону, медлили, ждали, пока высокопоставленные офицеры подадут пример, другие готовились к сопротивлению.

В самой столице, в Алжире, площадь Республики казалась островком, избежавшим превратностей времени. Напротив городского театра бывшие казармы янычар были заново оштукатурены и сияли незапятнанной белизной. Это было здание в мавританском стиле, построенное во времена дея[57], с просторным внутренним двором, окруженным аркадной галереей и засаженным столетними фикусами, чьи ветви образовали зеленый свод, а в центре двора возвышался фонтан с витыми колоннами. За ужином офицеры и их гости собирались в этом оазисе прохлады, превращенном в военный клуб, хотя кухня стала ощутимо хуже, когда несколько месяцев назад внезапно уехал шеф-повар и его заменили новичком из местных призывников. Даниэлю нравилось это здание из другой эпохи, он часто сидел в читальном зале и просматривал газеты из Франции. Если ты не военный, забронировать столик невозможно, и даже постоянным клиентам приходится ждать в баре, пока не освободится место. Даниэлю терпения было не занимать, он приветствовал бывших сокурсников и их гостей, приглашал выпить, и, за исключением нескольких человек, которые продолжали его избегать, но которым он все же посылал приветственную улыбку, большинство соглашались, раз уж этому штатскому в радость их угощать. Он твердо следовал инструкциям: не спорить, поддерживать беседу словами «конечно» или «да, это уже слишком». Если речь заходит о предательстве де Голля, принимать сокрушенный вид, приговаривать, Кто бы мог подумать? Дать понять собеседнику, что разделяешь его мнение, а если тот задает прямой вопрос, понимающе кивнуть и отделаться чем-то вроде «это крайне неприятно», а если тот настаивает – «я лучше промолчу, тут слишком много ушей». За два месяца таких бесед число его контактов увеличилось, а поскольку он сидел там постоянно, все привыкли к его присутствию. Как-то субботним вечером, когда Даниэль ждал очереди в баре, кто-то толкнул его, подзывая официанта, он обернулся и оказался нос к носу с Пьером Делейном в капитанском мундире, Даниэль! А тебя-то как сюда занесло?

Даниэль не видел Пьера с тех пор, как похоронили Стефана Делейна, убитого в засаде под Ханоем. Их семьи давно дружили, и Даниэль был частым гостем в их родовом доме в Бургундии. Во время войны Пьер, который был старше на пять лет, защищал Даниэля в лицее от тех, кто считал его петеновцем и издевался над ним. Несмотря на гибель брата, Пьер без колебаний отправился в Индокитай, был ранен, награжден Военным крестом за участие в зарубежных операциях и произведен в чин капитана, Я так рад тебя видеть! Честно говоря, я не очень понял, почему ты ушел в отставку, ты ведь так старался попасть в армию. Метрдотель усадил их за столик у фонтана, они сделали заказ. Пьер Делейн посмотрел на Даниэля, Что же произошло? Почему ты ушел из армии?

Даниэль помедлил, взял бутылку маскары, наполнил бокалы, Тебе я могу сказать правду, хотя и сомневаюсь, что ты меня одобришь. В общем, я столкнулся с адской дилеммой. Ты же знаешь Мари, знаешь, какая она бескомпромиссная и упрямая, мы так и не поженились, потому что она не захотела, но у нас есть сын, с которым она сейчас в Париже. Я заканчивал Сен-Сир и готовился к солдатской жизни, о чем она прекрасно знала, но однажды, когда я приехал из училища, Мари объявила, что беременна, и предъявила ультиматум: или я ухожу из армии, или мы расстаемся и она будет растить ребенка одна. За несколько дней до этого в Индокитае погиб парень ее лучшей подруги, и Мари не вынесла этого; времена были смутные, мы проигрывали войну, люди гибли как мухи. Мари не хотела стать вдовой фронтовика. Я спорил, но она не желала ничего слышать. Вот я и оказался перед невозможным выбором: любимая женщина или армия. По правде говоря, сомневался я недолго. Я выбрал Мари и сына. Вот такая история. Я старался воспринимать это не как поражение, а как надежду на новую жизнь. Возможно, если бы я отправился в Индокитай, я бы погиб там, как многие наши товарищи. Я знаю, что меня считают трусом, но мне все равно, что думают другие… Однако, если честно, бывают дни, когда я жалею, что не уехал, – по крайней мере, я был бы здесь, в мундире, среди своих.

– Признаюсь, мне было не по себе, ходили разные слухи, но твое объяснение мне нравится куда больше. Я тебя понимаю. Что бы я сделал на твоем месте?.. Не знаю.

– Расскажи лучше, что ты думаешь о нынешней ситуации? Кажется, в рядах военных началось брожение. Что будет дальше?

Пьер вздохнул, Де Голль считает, что ему все позволено, он окружил себя подпевалами, которые не осмеливаются вернуть его к реальности. Но на армию плевать нельзя, ни у кого нет права посылать людей рисковать своей шкурой, а затем отобрать у них победу и заявить, Мы тут передумали, отдаем землю врагу и убираемся прочь, как будто проиграли. Они забыли, что мы здесь на французской земле.

– Местные жители думают иначе.

– Подавляющему большинству алжирцев нравится жить с нами. Они знают, что́ потеряют, если к власти придет ФНО[58]. Не забывай, что Ницца стала французской через тридцать лет после Алжира, а мы разве слушаем стенания некоторых итальянцев, требующих возвращения графства Ницца в состав Италии? Разумеется, нет. Потому что это французский департамент. Как и Алжир. И теперь, когда мы выиграли войну, никто его у нас не отнимет. Мы солдаты, а не политики. Поверь, скоро здесь рванет.

Те, кто до сих пор враждебно относился к Даниэлю, в конце концов усомнились в своей правоте, сказав себе, Если такой уважаемый офицер, как Пьер Делейн, с ним дружит, часто ужинает и представляет знакомым как близкого товарища, значит он один из нас.

Каждое воскресенье Даниэль готовил отчет и по телефону передавал собранную информацию отцу, поскольку в этот день на работе никого не бывало, но отец считал, что сведения не слишком точные, Это естественно, я не вхожу в ближний круг и никогда не войду, при мне они по-прежнему соблюдают осторожность, но здесь все бурлит. Несколько недель спустя, когда они с Пьером ужинали в офицерской столовой Адмиралтейства, тот дождался, когда официант уйдет, и наклонился к Даниэлю, Тут такое дело, мне посоветовали держаться от тебя подальше, потому что ты работаешь на своего отца, я знаю, что мне ты не стал бы врать, но если это правда, скажи отцу, что армия на нашей стороне и что мы раз и навсегда избавимся от всех, кто предал нашу страну.

– Последний раз, когда мы говорили с отцом, я просто рассказал, как у меня дела. А ты должен знать, что если однажды я тебе понадоблюсь, то я тебя не предам. Вы идете по ложному пути, вы переоцениваете свои силы, в армии раскол, но большинство остается лояльным и не пойдет на авантюру, обреченную на провал. Де Голль победит, потому что за ним страна.

– Не бывает обреченных сражений. Поверь, с французским Алжиром еще далеко не покончено.

* * *

На полигоне в Хамудии, в бетонном бункере, где были установлены датчики, температура достигала сорока градусов, несмотря на кондиционеры. Приборы выходили из строя один за другим. Некоторые измерения невозможно было выполнить, резервы запчастей истощились, а поставщик мог привезти новые не раньше чем через два месяца, поскольку некоторые компоненты доставлялись из Англии. В полдень термометр показывал сорок восемь градусов, с каждым днем воздух нагревался все сильнее, ветер обжигал. На старте, чтобы избежать этого неудобства, решили не проводить взрывов до конца февраля, но однажды вечером на совещании полковник вдруг объявил, что сроки сдвинуты, причем он не смог объяснить это иначе, как приказом из Парижа. Как нам сообщили, цель четвертого испытания – симуляция ядерной войны и проверка реакции военных и оборудования после взрыва бомбы. Само решение исходило исключительно от армии, а там нашего мнения не спрашивали – КАЭ превратился в простого подрядчика, который занимался взрывом и изучением его последствий на местности. Эта перемена произошла неожиданно, поскольку до сих пор основной нашей задачей было уменьшить размеры бомбы, чтобы ее мог нести будущий истребитель-бомбардировщик «Мираж IV». Пришлось срочно изобретать защиту для трехсот пехотинцев, которые разместятся в трех тысячах метров от эпицентра, а через двадцать минут после взрыва перебазируются ближе, и для пятисот штатских и военных специалистов, которые будут производить замеры вокруг. Для изучения физиологического и психологического воздействия взрыва на людей и технику из Западной Германии ожидались танки «Паттон» вместе с экипажами. Когда нам зачитали эти инструкции, за столом воцарилась гробовая тишина – мы в КАЭ считали, что не готовы проводить испытания на людях. Единственной информацией, которой мы располагали, было то, что рассказали американцы о своих испытаниях в Неваде, но она была неполной, хотя их аппаратура и ресурсы были гораздо мощнее наших. Ответ нашего полковника был предсказуем, Это приказ. Дата взрыва была назначена на первое мая.

– В такие сжатые сроки мы не успеем, – сказал шеф.

– Это приказ.

Моей задачей была установка устройств дозиметрического контроля с помощью пленки. Это были контейнеры для измерения полученной радиации, поставляемые армией, – их разработали по образцу тех, что детектируют рентгеновские лучи в клиниках, и взяли ту же систему подсчета. После первого же взрыва мы поняли, что не справляемся с проявкой десяти тысяч пленок «Кодак» для каждого испытания плюс контрольные съемки. Но для этой задачи мы могли использовать лабораторию КАЭ в Алжире, которая была оснащена лучше, а также делать там мониторинг состояния здоровья, классификацию и анализ десятков тысяч снимков, и я поручила часть этой адской работы нашему новобранцу. Предполагалось также расставить манекены, набитые семьюдесятью килограммами риса, на расстоянии от ста до трех тысяч метров от эпицентра через равные промежутки и закрепить на них дозиметры, другие манекены разместить в танках и штабных машинах или на песке спиной к взрыву, вместе с манекенами посадить крыс, коз и кроликов, чтобы измерить дозы, полученные в окрестностях. Но настоящая проблема, эффективно решить которую так и не удалось, – как снять дозиметры с манекенов, оборудования и животных, чтобы избежать паразитного излучения из-за радиоактивных осадков, ведь именно во время этой операции воздействие радиации наиболее сильное. Полковник мог выделить максимум два десятка солдат, и я составила шесть команд по три добровольца, чтобы охватить всю площадь, в седьмую группу вошла я сама и еще двое. Тренироваться оказалось тяжело – мы с трудом ковыляли в защитных костюмах, будто водолазы, лабораторные перчатки были неудобными, а в масках ничего нельзя было разглядеть в двух метрах, к тому же мне стоило невероятных усилий подчинить себе военных, которые с крайней неохотой выполняли приказы женщины.

Разгорелся пустопорожний спор: мужчины не желали надевать противогазы, утверждая, что они в них задыхаются и не могут общаться друг с другом, и требовали, чтобы им выдали более удобные противопылевые маски. Я горячо возражала – маски не защитят от радиации. Обстановка накалялась, в результате солдаты и младшие офицеры, которые должны были мне подчиняться, развернулись и ушли. Инцидент дошел до самого генерала, командующего базой, он задумался, потом отрубил, Пусть делают что хотят, не время нервировать личный состав.

Должна признать, мы не ждали новых веяний, до нас не доходили все эти слухи, которые повсюду расползались и обмусоливались. Нам никто ни о чем не сообщал, наша команда жила в своем пузыре, работая по шестнадцать часов в день, чтобы успеть к первому мая, к тому же наша задача поглощала нас целиком и полностью.

Эта новость прозвучала как гром среди ясного неба – в субботу двадцать второго апреля 1961 года в столовой главного лагеря в Реггане один из коллег включил радио, чтобы узнать прогноз погоды, и мы услышали объявление о том, что четверо пятизвездочных генералов подняли восстание. Армия начала наступление, десантные полки и Иностранный легион взяли под контроль столицу, полномочный представитель правительства был арестован вместе с несколькими генералами, которые отказались присоединиться к путчистам. Другой голос сообщил, что один из мятежных генералов сделает заявление. Мы сгрудились вокруг радиоприемника, но диктора сменила симфоническая музыка – тогда мы попытались поймать французскую радиостанцию, но услышали только треск и иностранные каналы. И вдруг радио смолкло. Мы проверили подключение, но сигнала не было, словно антенна вышла из строя. Мы в ужасе переглянулись – как повлияет это ошеломляющее событие на нашу жизнь, на страну? Директор оставался невозмутим, Я позвоню в Париж. А мы продолжим работу, мы штатские, и нас эти волнения не касаются.

Так начался путч генералов. База Реггана, расположенная в сердце Сахары, оказалась отрезанной от мира. Несмотря на указания шефа, душа не лежала работать, мы бродили по кабинетам и мастерским, задавая друг другу один и тот же вопрос, Ну, что-нибудь узнал? Радио и телевидение отключили, но телефон работал, и мы звонили в Париж, домой, в штаб-квартиру КАЭ, друзьям, которые были уверены, что Алжир в огне и крови, хотя здесь не прозвучало ни единого выстрела и все занимались своими делами. В течение дня приходили новости – отрывочные, тревожные, иногда противоречивые.

Во Франции царила паника, жители не отрывали глаз от неба, ожидая самолетов, с которых посыплются десантники, чтобы схватить и расстрелять де Голля и его правительство. Коммунисты и профсоюзы встрепенулись и призвали к всеобщей часовой забастовке, пусть даже никто не понимал, что она даст, полиция арестовала нескольких генералов и офицеров, поддержавших переворот. Кто-то бросился запасаться продуктами, у бензоколонок выстроились очереди.

В воскресенье на базе было удивительно спокойно, множество штатских и военных отправились на службу в часовню, которую обустроили в сборном домике: не исключено, что у кюре были новости от Ватикана. Он прочитал вдохновенную проповедь, почти Нагорную, и ни слова о последних событиях. Все прониклись, но слегка разочаровались.

Вечером де Голль произнес пламенную речь, на какую был способен он один. Мы сидели в кабинете ответственного за взрывную вышку и слушали трансляцию, приникнув к его телефону, – в трех с половиной тысячах километров его жена положила трубку на телевизор, так что мы следили за выступлением в реальном времени, правда без картинки. Генерал разделал в пух и прах четверку отставных генералов, сжег их на медленном огне и взял власть в свои руки.

Ветер переменился.

В понедельник утром стало ясно, что путч забуксовал, командующие нескольких алжирских регионов и все командующие метрополии подтвердили верность де Голлю, и тогда ответственных лиц КАЭ вызвали к военному коменданту нашего городка: спецслужбы получили из разных источников проверенную информацию, будто бы путчисты готовят операцию против нашей базы, чтобы завладеть бомбой и использовать ее в качестве козыря против Парижа или бог знает кого, поэтому отдан приказ взорвать ее, дабы она не попала в их руки. Взрыв назначили на завтра, на семь утра, метеопрогноз не лучший, но выбора нет, рисковать нельзя.

– Но испытание запланировано только через неделю, – возразил директор. – Ничего не готово.

– Знаю, но это приказ!

С этой секунды ситуация вышла из-под контроля. Следует понимать, что мы всегда работаем на заранее созданных моделях по тщательно выверенным протоколам, ничего не отдаем на волю случая, все перепроверяем, насколько позволяют наши знания и оборудование. И вдруг мы оказываемся в мире непредвиденного, где вынуждены импровизировать, потому что некомпетентные люди отдают непродуманные приказы, вокруг сплошное дилетантство, а у нас в руках между тем бомба в пять килотонн.

И теперь разумные, уравновешенные люди доверчиво внимали последним слухам, а в этот понедельник слухов, сомнительных и мрачных, ходило множество.

А вдруг это правда?

Вдруг пресловутые десантники с подпорченной репутацией выдвинулись колонной из Алжира, чтобы завладеть бомбой? Кто сможет им противостоять? Уж точно не генерал, командующий объектом, близкий друг мятежного генерала, и не его группа спецназовцев, охраняющих базу в Реггане, – тысяча человек, которые, по слухам, поддерживали мятежников и знали о решении взорвать бомбу, когда был отдан приказ очистить воздушное пространство. Последние два дня наш генерал лавировал между симпатией к мятежникам и осторожностью высокопоставленного военного лица – видя, что путч забуксовал, он тянул, как мог, и не отвечал на звонки.

Wait and see[59].

К середине дня в нашей группе возродилась надежда, метеопрогноз назавтра был плохим, что не годится для взрыва. Когда это передали генералу, тот решил не откладывать – дальше погода будет еще хуже, а жара еще сильнее. Он приказал доставить бомбу на полигон в Хамудию и поднять на пятидесятиметровую металлическую башню, на вершине которой взорвать. И тут начинается сюрреалистический фильм: технический директор и два инженера КАЭ забирают сердечник бомбы – свинцовый контейнер с десятью кило обогащенного плутония – и прячут его, чтобы обезвредить бомбу на случай, если фашисты решат ее заполучить. Они держат контейнер на складе пятнадцать часов. Во вторник в три ночи они покидают базу в Реггане с плутонием в багажнике малолитражки и везут его на полигон. Контейнер сразу водружают на башню и соединяют с бомбой. Начинается обратный отсчет, несмотря на поднимающуюся песчаную бурю.

Бронетанковый эскадрон танков «Паттон» с экипажами в защитных комбинезонах занимает позицию в трехстах метрах от огневой точки; в двухстах метрах – взвод бронемашин, в километре – механизированная рота. Буря усиливается, поднимая тучи песка, которые затмевают проблески утренней зари. Лучи прожекторов пробивают тучу, и башня словно танцует. В пять часов пять минут бомба взрывается. Вместо огромного сияющего огненного шара техники в защитных очках видят зеленоватый ореол, который быстро скрывает песчаная завеса. Взрывная волна обугливает животных, отбрасывает танки «Паттон» на пятнадцать метров и переворачивает один из них.

Как и было намечено, маневры начинаются через двадцать минут после взрыва, пехотинцы и механизированная рота несколько часов ведут имитацию боя вокруг эпицентра. Люди экипированы персональными дозиметрами, которые будут изучены, но результаты засекретят. В качестве обеззараживающей меры вечером военные примут холодный душ. На тот момент не было известно, что испытание провалилось, а позже так и не удалось определить, была ли тому причиной поспешная и ошибочная сборка или песок, забившийся в механизм запуска. Расщепленное вещество сгорело не полностью, радиоактивные отходы плутония-239 и 240 в изобилии остались на полигоне и заразили сотни техников и военных. Эта неудача так и прошла незамеченной, ее оттеснила более важная новость: путч генералов провалился, виновники арестованы или пустились в бега.

Генерал, командующий базой, прислал министру подробный отчет о четвертом испытании, в котором назвал его успешным и заявил, что после взрыва люди способны продолжать бой, если их моральный дух не пострадал, но желательно не допускать командование в зараженную зону.

* * *

Даниэль устал от Алжира, его вечно синего неба и раскаленного солнца, от «черноногих»[60], которые пытались сбежать, и их друзей, которые по ним стреляли, чтобы помешать бегству, от героев Фронта освобождения, которые вспарывали животы беременным женщинам и перерезали горло детям, и психованных десантников, подражающих гестапо, он устал от этой заблудшей, одураченной, обманутой страны. Пьер Делейн ушел в подполье из-за волны репрессий после фарсового путча. Двести офицеров лишились своих постов, сто предстали перед военным трибуналом, и еще тысяча подала в отставку, не желая оставаться в армии, которая нарушила присягу. Поговаривали, что ярые сторонники французского Алжира хотят объединиться и образовать тайную армию, которая возьмется за оружие и будет бороться против независимости, но что бы они ни делали, это безнадежная и проигрышная битва, кости уже брошены.

В начале июня, когда Даниэль готовился к возвращению в метрополию, Мари объявила, что хочет приехать в Алжир вместе с Тома на каникулы. Вообще, это идея Тома, сказала она по телефону, он хочет посмотреть страну, о которой столько говорят. Вначале ей показалось, что это каприз и ехать туда не стоит, по телевизору и радио каждый день сообщали о покушениях, казнях, перестрелках, но Тома так упрашивал, что она решила спросить Даниэля, Как ты думаешь, нам не опасно приехать? И он сразу поделился своими чувствами, Они преувеличивают. Их послушать, так вся страна в огне и крови, но здесь не опаснее, чем где бы то ни было. Иногда ночью вдалеке слышны взрывы или выстрелы, не сказал бы, что риска нет, но прямой угрозы не чувствуется, ко всему привыкаешь, просто с этим живешь.

Когда Мари с Тома приземлились в аэропорту Мезон-Бланш, погода стояла великолепная. Даниэль отвез их на берег моря, в Зеральду, мирную деревню садоводов и виноделов с пятью тысячами жителей в тридцати километрах к западу от столицы, – настоящий курорт с переполненными террасами кофеен, битком набитыми ресторанами, двумя кинотеатрами, один из которых под открытым небом, мини-гольфом, теннисным кортом и допоздна открытыми магазинами. Здесь не было войны, здесь царила беззаботность, мы здесь навсегда, днем население удваивалось, поскольку алжирцы на рейсовых автобусах, курсирующих между прибрежными городками, устремлялись сюда, чтобы вкусить прелести огромного пляжа Сабль-д’Ор, протянувшегося на пять километров вдоль леса приморских сосен, которые давали немного тени. Семейство уехало вечером и вернулось назавтра на то же место, рядом с любимым баром и соломенным бунгало. Даниэль арендовал виллу на опушке огромного соснового бора площадью шестьсот гектаров, с видом на море и открытой террасой, Ее называют виллой, хотя на самом деле это большая дача, лучшее, что можно здесь найти, комфорт весьма относительный, но ведь сейчас лето, вся жизнь проходит у моря, никто не заморачивается с хозяйством, по утрам приходит женщина, которая помогает с домом, закупается и готовит, если нам захочется. Спальни выходили на морской простор, единственное неудобство – нет телевизора, но без него легко обойтись. Конечно, жарко, но с морским бризом это не так чувствуется.

Тянулись однообразные дни, пляж с утра до вечера, но что еще делать на этой изнуряющей жаре? Мари сидела под зонтом, читая «Тибо»[61], купалась вместе с Тома, намазав его солнцезащитным маслом, А то станем красными, как помидоры. Даниэль то и дело дремал, а когда солнце начинало невыносимо жечь, вскакивал и бросался в воду. Первые три дня море было неспокойным, и отец с сыном прыгали на волнах, затем стало гладким, как масло, ветер утих. Тома сидел на песке, ему не удалось ни с кем подружиться, дети не принимали его, так что он часами смотрел, как они играют в волейбол или в вышибалы, Это потому, что они тебя не знают, объяснил Даниэль. Они-то приезжают сюда каждый год, вот как ты со старыми друзьями играешь на пляже в Динаре.

– Они говорят, что не хотят играть с пато[62]. Что это значит?

– Не знаю. Хочешь, сыграем в джокари?..[63] Или партию в петанк?

– А может, съездим за игрушками? – предложила Мари. – И то верно, здесь нечем развлечься.

И они поехали на базар, где Тома разрешили купить все, что захочется, и он стал чуть ли не ежедневным клиентом. Мари пришла в восторг от «Волшебного экрана», на котором можно было рисовать с помощью двух кнопок и стирать, встряхивая корпус. Тома повозился с ним один день, но у него получались только каракули, и он вернулся к комиксам, забросив игрушку. Мари настояла на своем, показала сыну, как пользоваться – она-то рисует хорошо, – и набросала его портрет, очень похожий. Тома не захотел его стирать и поставил на полку в своей спальне, как картину. Два дня спустя Тома купил чемоданчик с набором из двадцати дорожных игр, в их числе «гусёк», кости, игра в классы, поддавки, солитер, шахматы, шашки, карты, триктрак. Даниэль вызвался составить компанию, Когда я был в твоем возрасте, нам с Тома очень нравилось играть в «Лудо», так что… Они сыграли две партии, но Тома это не увлекло, Дурацкие игры. Не повезло и с «Монополией», Тома каждый раз проигрывал – а проигрывать он терпеть не мог, – с «Клудо», с «Тысячью миль» и еще с десятком настольных игр, которые громоздились в гостиной, а с ними – грузовики с дистанционным управлением на проводе, пожарные машины, кареты «скорой помощи», ящики с шарами и электрический поезд. Когда Тома попросил пазл с Зеркальной галереей, Даниэль запротестовал, У тебя уже есть три пазла, которые ты не закончил, и еще один, который ты даже не открывал, собери сначала их, а там посмотрим. Мари с ним не согласилась, Если ему хочется новый пазл, что в этом такого? Ведь он получит удовольствие. Мы его берем.

Настоящим развлечением для Тома стал кинотеатр под открытым небом, но сеанс начинался ночью, и приходилось ждать. Поскольку семейство всегда ужинало вне дома, Тома предпочитал вьетнамский ресторан – не то чтобы он любил экзотическую кухню, просто обслуживали там поразительно быстро, так что они первыми приходили в «Мажестик» и занимали лучшие места в последнем ряду, в то время как другие заведения соревновались в медлительности. Там всякий раз приходилось торопить официантов, злиться, тормошить хозяина, не привыкшего к клиентам, которым лишь бы наскоро перекусить, Что взять с этих французишек, они не умеют жить. Вот почему каждый вечер они ели вьетнамские блюда. Первая неделя прошла с блеском: два американских вестерна, один итальянский пеплум[64], две французские комедии, и еще они два раза пересмотрели «Дьявола и десять заповедей», но в один прекрасный вечер Тома с подозрением уставился на афишу: «Рокко и его братья»? И скривился, Как-то не очень. Даниэль бросился на защиту фильма, вкратце рассказал сюжет, который помнил смутно.

– Так он черно-белый, старье какое-то.

– Но я слышал о нем много хорошего, говорят, там потрясающие актеры.

– Нет, не хочу целых три часа смотреть какую-то муру.

Что оставалось, кроме как тяжело вздохнуть?.. Ладно, тогда поедим мороженого.

Даниэль мечтал сблизиться с сыном, разрушить стену между ними, но после двух недель каникул признал поражение: общение наладить не удалось. На вопросы об учебе, об увлечениях Тома отвечал односложно и неохотно и снова погружался в комиксы, которые Мари ежедневно покупала ему в киоске, а когда Даниэль заметил, что лучше бы мальчик читал книги для своего возраста, Жюля Верна или Александра Дюма, Мари сказала, Да, но выбирает он, у него каникулы, и если ему больше нравятся «Спиру» или «Рин Тин Тин», то это его дело.

Вечером Даниэль (вероятно, расстроившись, что не удалось посмотреть «Рокко и его братья») решил вскрыть нарыв. Тома наконец-то лег спать. Мари устроилась в кресле в гостиной, чтобы продолжить чтение второго тома «Тибо», и Даниэль сел напротив нее, Мне не нравится ситуация с Тома – хорошо, что он ни в чем не знает отказа, но мы же нужны и для того, чтобы дать совет и наставить на верный путь. Он целыми днями бездельничает, ему все скучно, он читает и перечитывает всякую чушь, он за все хватается и ничего не заканчивает, его интересует только он сам и его удовольствия, это избалованный и капризный ребенок, он совершенно не старается, оценки у него плохие, мы не справляемся с его воспитанием.

Мари взяла закладку и закрыла книгу, Ты прав, учится он не слишком хорошо, он непостоянный и поверхностный, но он живой и счастливый мальчик, вот что главное. Если бы ты к нему присмотрелся, то увидел бы, что он любознательный, мягкий, оригинально мыслит, с богатой фантазией. По сути, он артист, одаренный, творческий. И понятно в кого. Я до сих пор помню, как отец изводил брата, я ничего не забыла, и ты тоже – отец требовал подчиняться ему, хотел воспитать сильного мужчину по своему образу и подобию, мучил, чтобы он стал таким же жестким и блистательным, и мы все видели результат. Поэтому я поклялась, что у моего сына будет все наоборот – я буду его слушать и уважать, он слишком мал, чтобы загонять его в рамки, еще будет время все подправить. Но он сделает это сам, в своем темпе, и не придется ни бороться с ним, ни наказывать, ни унижать.

– Не согласен. Мир ушел вперед, мы не обязаны повторять ошибки родителей. Но между суровой дрессурой твоего отца и свободным воспитанием есть другие варианты, и я бы не шел по пути наименьшего сопротивления. Он еще не понимает, что хорошо, а что плохо, и мы должны его направлять, открывать горизонты, помогать развиваться, Тома считает, что ему все позволено, но он невоспитан, избегает малейших усилий, капризен – ты не делаешь ему добра, ты загоняешь его в ловушку.

– Да, так я его воспитываю и буду воспитывать, не вмешивайся.

– Как хочешь, но однажды ты об этом пожалеешь.

Вопреки уверенности родителей, Тома не спал – он выбрался из кровати и, прижавшись ухом к приоткрытой двери, не упускал ни слова из напряженного разговора, Она меня любит и понимает, а он – нет.

Тринадцатого августа с размахом отметили день рождения Тома, Даниэль вручил ему огромную коробку, обернутую в глянцевую позолоченную бумагу, Тома обнаружил внутри «Circuit 24»[65] и потерял дар речи, переводя взгляд с коробки на отца, Надеюсь, тебе понравится, я специально заказал из Алжира, Тома бросился в его объятия и поцеловал. Вечером, прежде чем отправиться в «Мажестик» смотреть «Великолепную семерку», они ждали во вьетнамском ресторане банановый фламбе, традиционно завершавший трапезу, и Тома взглянул на отца, Я решил, что в этом году все будет по-другому, я стану лучше учиться.

– Молодец, мое солнышко, – откликнулась Мари и повернулась к Даниэлю. – Видишь, нужно просто уметь ждать.

Когда они вернулись в Париж, благие намерения воплотились в жизнь. Тома начал стараться и почти по всем предметам получил средний балл, но трудности с орфографией и грамматикой так и осталась. Даниэль, который теперь месяц жил в Париже, месяц – в Алжире, каждый вечер находил время проверить уроки. Однажды вечером в конце ноября, когда он в десятый раз повторял сыну правила согласования причастия прошедшего времени с глаголами «иметь» и «быть», зазвонил телефон, и Жанна сообщила, что у Мориса случился сердечный приступ – он два дня находился между жизнью и смертью, жутко напугав ее, но выкарабкался, он не хотел говорить Мари, потому что это бесполезно, сейчас он на несколько недель отправится в санаторий, потом вернется домой. Даниэль рассказал об отпуске и по ходу беседы понял, что Жанна ничего не знает об их жизни, Я посмотрю, что можно сделать, мы давно не обсуждали эту тему с Мари, кто знает, вдруг она переменилась? Даниэль подождал, пока Тома ляжет спать, и рассказал Мари о звонке матери. Вот как, обронила та.

– Думаю, эту страницу пора перевернуть, поехали к нему в больницу.

– Я никогда не прощу его, я по-прежнему очень зла за то, что он сделал с Тома. Пятнадцать лет прошло, а все было будто бы вчера, я ничего не забыла.

Через несколько дней Даниэль отправился в лечебницу недалеко от Версаля. Морис Вирель сидел на скамейке в парке, закрыв глаза, и грелся под бледными лучами декабрьского солнца. Даниэль забыл, сколько же они не виделись – целую вечность. Прошло уже четыре года с тех пор, как Морис пришел к начальной школе на улице Кюжа, чтобы увидеть Мари, а та наотрез отказалась мириться. Сегодня это был обрюзгший мужчина с седыми всклоченными волосами, в тесной рубашке с открытым воротом, из которого выпирала шея, пуговицы пиджака еле сходились на животе, деревянная трость валялась на земле. Даниэль присел рядом. Через некоторое время Морис приоткрыл глаза, Даниэль! Я не слышал, как ты подошел, рад тебя видеть. Он выпрямился, тяжело дыша, Видишь, во что я превратился? Старость, как говорится, не радость. Надо сказать, что я упорно делал все, чего делать не следует, слишком много пил, ел и курил, набрал двадцать лишних кило и все никак не могу их скинуть. И вот результат: зашкаливает холестерин и давление. А здесь дерут целое состояние за два листочка салата в полдень и еще два вечером плюс стакан минеральной воды. Но хуже всего велосипед, два раза по полчаса, представляешь? Мне на него забраться – как на Эверест залезть. Лучше расскажи о себе, кем ты работаешь? Твои родители держат нас в курсе последних новостей. Как там в Алжире? Говорят, настоящая заваруха. Знаешь, все это мне глубоко до лампочки… Признайся, как ты терпишь мою дочь? Она – мое единственное достижение, так же невыносима, как я сам. А ведь я сказал ей, что раскаиваюсь, я искренне просил прощения, но ей плевать. И она, без сомнения, права. Если бы все повторилось, я бы действовал точно так же. Это же было ради него, понимаешь? Ты хорошо знал Тома, помнишь ведь, каким он был воробышком, ну, может, дроздом, я хотел сделать из него мужчину, но не сумел. А сейчас, когда мне осталось совсем немного, я больше всего жалею, что так и не познакомился с внуком, так и не узнал, какой он, о чем думает, в кого пошел.

– Ну, он своеобразный мальчик, Мари воспитывает его на свой манер, и, если не считать орфографии, учится он неплохо. Сначала я не мог принять его имя, у меня ушли годы, чтобы привыкнуть, я постоянно делал над собой усилие. Вот только на прошлой неделе я читал на диване, Мари его позвала, и я обернулся – подумал, что увижу Тома, настоящего. Видимо, он всегда будет рядом, до конца наших дней. А еще наш сын довольно упрямый и своевольный, но это наверняка семейное. Я постараюсь помирить вас с Мари.

– Ничего у тебя не выйдет. Увы.

За ужином Даниэль слушал, как Мари рассказывает о встрече с давней подругой Магали, которая внезапно исчезла после гибели возлюбленного в Индокитае и теперь, спустя десять лет, появилась уже как жена торговца обувью из Перигё и мать троих детей. Мари поинтересовалась, когда та заберет картины, которые так и хранятся у нее после провалившейся выставки, Магали ответила, Картины? Быть того не может! Ты оставила у себя эту жуткую мазню? Выбрось ее на помойку. Нет, ну ты представляешь? – с возмущением восклицала Мари. Я еле дотащила на своем горбу тридцать пять полотен, упаковала, аккуратно сложила в комнате, где они занимают черт знает сколько места, и ни слова благодарности! Я могу их выбросить! Ну вы видали, а?..

– Днем я заезжал к твоему отцу в клинику, где он проходит реабилитацию, – сообщил Даниэль. – Выглядит неважно. Может, постараешься и все-таки помиришься с ним?

– Ты прекрасно знаешь, что нет. Не хочу иметь с ним ничего общего.

– Понимаю, но нас трое, и у каждого свое мнение. Я за то, чтобы собраться вместе, пока есть время. Думаю, неплохо бы сделать это в канун Рождества, только не в полночь, а устроить обед. Поехали бы к твоим родителям в Сен-Мор, мои тоже придут. Будет красивая елка, гирлянды, подарки, все обнимутся, устроим праздник, самый обычный, все как у всех. Я знаю, что ты против, но интересно, чего хочет Тома – остаться здесь или увидеть всю семью. Ты всегда твердишь, что решает он, так давай предоставим ему свободный выбор и послушаем, что он скажет.

Мари и Даниэль повернулись к Тома, тот положил вилку и кивнул, Да, хочу всех увидеть.

По случаю неожиданной семейной встречи Жанна и Мадлен решили устроить традиционный рождественский ужин. Мориса на несколько дней забрали из клиники – узнав, что скоро увидит дочь, он воспрянул духом и решил сесть на строгую диету, за исключением, пожалуй, праздничного обеда, и сложнее всего оказалось убедить его, что это особенный вечер, а не пир на весь мир и ему придется обойтись ломтиком индейки и тремя каштанами, никаких устриц и фуа-гра, а главное – никакого алкоголя, кроме бокала шампанского от дома Вирель. Каждый готовился к этому событию и выбирал подарки, но Мадлен предупредила, Все будет по-простому, не больше двух на человека. Как-то вечером Даниэль спросил у Мари, подарит ли она что-нибудь отцу, Конечно, ведь это Рождество. Но не призналась, что именно. Жанна велела поставить в гостиной трехметровую елку, и вместе с Мадлен они весь день украшали ее водопадами гирлянд, позолоченными английскими шарами и ангелочками, колокольчиками, оленями, впряженными в сани, а на верхушку пристроили звезду со стразами. Они хотели было достать рождественский вертеп с фигурками святых, но с сожалением отказались от этой затеи – пришлось бы искать его среди пыльного хлама на чердаке. Накануне дня икс Морис позвонил Даниэлю, Спасибо тебе еще раз, если бы не ты, я бы так и не увидел ни дочь, ни внука, я скинул два кило, чувствую себя почти легким и очень счастлив, что семья наконец-то снова соберется, приезжайте завтра пораньше. Даниэль вздохнул с облегчением, когда Мари согласилась на этот примирительный обед, – если бы она отказалась, он бы поехал сам вместе с Тома, как бы она ни сопротивлялась.

Утром двадцать пятого декабря Морис Вирель целый час принимал горячую ванну, побрился, решил, что неплохо выглядит, надел серый костюм, который его стройнил. Спускаясь по лестнице, он учуял приятный запах жарящейся индейки и зашел в бильярдную, где стояли полки с коллекционными книгами, унаследованными от отца-библиофила. Сам Морис почти ничего не читал, кроме нескольких книг Сименона в отпуске, но теперь, когда он вынужденно вышел на пенсию, у него появилось время многое наверстать, сделать то, что раньше не успевал, – путешествовать, совершить кругосветное плавание, но сначала уладить дела с преемником. Он решил предложить Даниэлю занять его пост в банке и возглавить дом шампанского, Жанна согласилась, но нужно было дождаться подходящего момента, чтобы об этом переговорить, сначала же убедить Мари – не хотелось бы, чтобы в его кресло уселся чужак, однако прежде, чем передать факел, Морис должен привести себя в форму и с утра заглянуть в банк, дабы показать, что патрон вернулся. Жанна разложила на полке около пятидесяти номеров «Маяка». Они с Мадлен были членами литературного совета, который отбирал тексты, предлагаемые Ле Гоффом, и относились к своей роли очень серьезно, внимательно читали стихи и статьи для публикации, писали заметки, спорили, и Ле Гофф их слушал, потому что они воспринимали текст с точки зрения читателя, а не специалиста, и именно эта спонтанность, этот эклектизм приносили журналу успех – там находилось место и для новых авангардных течений, часто заумных и непонятных, и для более классических известных поэтов. Это, безусловно, стало лучшей инвестицией Жанны, – разумеется, она тратила деньги, каждый год выписывая чек, чтобы пополнить кассу, но это было ничтожно мало по сравнению с прибылью. Когда они ужинали у друзей, встречали знакомых или приходили на коктейли в Динаре, о чем заходил разговор? О банке? Никогда. О доме шампанского? Изредка. Все говорили с ними о «Маяке», поздравляли с тем, что они щедрые и неутомимые меценаты, благодаря которым можно узнать новые имена или заново открыть старые, читать всех этих иностранных писателей – японских, сенегальских или чилийских, – о которых иначе никогда бы не услышали и которые теперь стали знаменитыми. К тому же был один верный признак: крупные издатели наперебой предлагали приобрести журнал и были готовы платить умопомрачительные суммы за это убыточное предприятие. Однажды Морис дрогнул, услышав цену, но Жанна ответила однозначно, Ни за что! Скажи им, что если я захочу, то сама его куплю. Морис так и не понял, почему такое значение придают журналу со смехотворным оборотом, в то время как оборот его банка был колоссальным. Он полистал последний номер, прочел стихи какого-то португальского поэта, на редкость занудные. Он не любил поэзию, ладно еще когда стихи положены на музыку, как у Шарля Трене или Эдит Пиаф, это приятно, но без мелодии чего-то не хватает, а может, он сам не очень восприимчив. Он поискал номер, посвященный Тома, взял в руки. Так получилось, что у него не нашлось времени или желания его прочесть. Тома – причина его бед, семейного разлада. Если бы он предвидел катастрофу, он бы плюнул, и этот дурачок сделал бы карьеру «про́клятого поэта» в Сен-Жермен-де-Пре. И все-таки нет, это было бы глупо и малодушно и противоречило бы тому, во что Морис всегда верил. Мужчин воспитывают не так, как девушек.

Морис уселся в кресло, прочитал вводную статью, написанную Эженом Ле Гоффом, где тот возносил стихи Тома до небес, – удивительно, как это он их разгадал и объяснил… А вдруг Тома действительно был гением? А сам Морис промахнулся по всем статьям? А вдруг сын стал проклятием отца? Морис взял сигарету и начал читать «Кем я был, пока не узнал тебя?». Тут в библиотеку зашла Жанна, Ты с ума сошел, Морис, тебя и на две минуты нельзя оставить, чтобы ты не наделал глупостей, – ты бы еще сигару закурил. Немедленно потуши сигарету. Морис раздавил сигарету в пепельнице, Я читаю стихи Тома, никогда их не читал. Неплохо, весьма неплохо.

Ясным и теплым рождественским днем Даниэль, Мари и Тома вышли из такси, которое привезло их к владениям Вирелей в Сен-Море, у каждого – две сетки с подарками; они заметили Мадлен и Янсена, которые шли пешком, тоже с подарками. Им открыла Жанна. Последовали объятия, восклицания, восторги по поводу чудесной погоды, рождественских подарков и радости, которую они принесут, Представляешь, что опять учудил твой отец? – спросила Жанна. Только что этот сударь прикурил ментоловую сигарету, я ему все высказала, и он извинился. Главное, ничего ему не спускать, даже сегодня, доктор категорически запретил табак и алкоголь.

Они зашли в дом, сняли верхнюю одежду и направились в гостиную, чтобы положить подарки под елку. Мари проследовала в бильярдную и подошла к камину, где в кресле времен Людовика XIII сидел отец; его рука свисала с подлокотника, номер «Маяка» лежал рядом на ковре. Морис Вирель был неподвижен, голова его запрокинулась, рот искривился, широко раскрытые глаза уставились в потолок.

Мориса Виреля похоронили пять дней спустя на кладбище Рабле в Сен-Море, в семейной усыпальнице, где он воссоединился со своими родителями и сыном. Поскольку церемония проходила между Рождеством и Новым годом, близкие опасались, что провожать его в последний путь придет мало людей, но церковь Святого Николая оказалась полным-полна. Слухи о семейном раздоре смолкли, когда все увидели Мари в глубоком трауре и ее сына, который держал мать за руку, к тому же лицо Мари застыло от горя, и она кивком благодарила близких, которые пришли выразить соболезнования.

Даниэль подошел к родителям, которые ждали его в конце аллеи, Папа, можно с тобой поговорить? Они отошли в сторону. Хорошая была церемония, сказал Янсен, очень трогательная.

– Я ухожу. С Алжиром всё. Толку от меня мало, ты сам это говорил, я не слишком компетентен и не стремлюсь к этому, я не создан для такой работы. Так что подаю тебе прошение об отставке.

– Но нельзя уйти так вдруг. Сейчас ты мне там нужен. Даже если твои результаты не ахти, заменить тебя некем. Останься хоть, пока Алжир не получит независимость. Полгода – не так уж долго. Теперь и начнется серьезная работа.

– Прости, но нет, пора перевернуть страницу. Я поеду в Алжир уладить несколько дел, организую переезд и вернусь.

* * *

Арлена чувствовала себя загнанной в угол – иначе описать свое состояние она не могла. Она оказалась перед неожиданным выбором. Вернувшись во Францию в конце декабря после первого подземного взрыва на полигоне в Ин-Экере, она надеялась спокойно провести заслуженные рождественские каникулы, но Пьер умудрился испоганить ей жизнь. Как обычно, предполагался праздничный семейный обед. Вот только Арлена и Пьер – не настоящая семья, и до сих пор им удавалось сохранять видимость. Ради Лорана. Чтобы он чувствовал, будто у него, как и у товарищей, есть родители, которые друг друга любят и понимают. Улыбаются и смеются. Арлена и Пьер всегда вместе отмечали его день рождения. Собирались по любому поводу и без повода, чтобы развеять воскресную скуку, и так у них это здорово получалось, что Лоран удивлялся, почему они не живут вместе, раз так хорошо ладят. Но в этом году Пьер откопал топор войны и объявил, что так больше не пойдет, не было уговора, чтобы Вивиан постоянно сидела с их сыном, она должна помогать, только когда Арлена уезжает по делам больше чем на неделю, чтобы не оставлять Лорана надолго у соседей. Но поскольку Арлена проводит в Сахаре долгие месяцы, Пьер потребовал передать ему опеку над сыном. Если Арлена согласится, она получит право свободного посещения, как у него, будет выплачивать те же алименты, что и он, хотя зарабатывает намного больше, и они продолжат вместе отмечать праздники. Если она откажется, Пьер обратится в суд. Он посоветовался с профсоюзным юристом, и тот заверил, что у него хорошие шансы выиграть дело.

– И ты мне заявляешь это в канун Рождества?

– Говорю, когда могу. Тебя все время нет, Вивиан я вижу чаще. Я оставил опеку тебе, потому что ребенку нужна мать, а ты все переложила на Вивиан, но ведь она его прабабушка, а я отец. Такого уговора не было. В прошлый раз ты пропустила его день рождения, я видел в тот день твою мать, и даже она сказала, что ты перегибаешь палку.

– Я тут ни при чем, у меня такая работа, я ничего не решаю. Я инженер в КАЭ, это часть моих обязанностей, у мужчин такой проблемы нет, детьми занимаются жены, а меня может выручить только Вивиан. Меня и так не продвигают по службе, а если я откажусь от командировки, меня уволят и я буду перебирать бумажки в каком-нибудь кабинете.

– Ты думаешь только о себе. Лоран переходит в шестой класс, ему нужно, чтобы кто-то постоянно им занимался, проверял бы уроки по вечерам, а ты за год ни разу не сходила к его учителям. Вивиан прекрасно управляется с хозяйством, но Лоран должен быть под присмотром, и я заберу его к себе, если ты не вернешься во Францию.

– Ну конечно! Объясни-ка мне, как ты будешь им заниматься, если сам работаешь по ночам, ложишься спать, когда другие встают, и уходишь на работу, когда Лоран возвращается из школы? Очень любопытно, что скажет судья.

Канун обеда, на котором вся семья собирается у Ирен, – не лучший момент, чтобы развязать войну, которая причинит боль им обоим, Ладно, потом поговорим. Арлена была убеждена, что за юридическими притязаниями Пьера кроется что-то другое – запоздалое сведение счетов, а может, месть. Она не могла определить, что именно. Не мешало вспомнить случай, который произошел Четырнадцатого июля.

Накануне Пьер взял отгул, и они вместе с Лораном отправились к мэрии Тринадцатого округа – мальчик впервые в жизни уезжал один на три недели в летний лагерь, и они волновались не меньше, чем он. Автобус тронулся, родители махали вслед, стараясь сохранить веселый вид. После отъезда мальчика Пьер предложил Арлене выпить кофе и пригласил на завтрашний праздник – она согласилась без задних мыслей. Они встретились на балу пожарных на площади Гамбетта вместе с типографскими друзьями Пьера, всю ночь напролет танцевали рок-н-ролл и ча-ча-ча, перебрали сангрии, и Арлена забыла, что плохо переносит алкоголь. Под конец медленного фокстрота он сказал ей, Может, пойдем ко мне? Она расхохоталась, бросилась ему на шею, и они провели ночь вместе. И следующую ночь, и еще одну. Как влюбленные, встретившиеся после долгой разлуки, они наслаждались минутами счастья и избегали взрывоопасных тем. Это продлилось тринадцать дней. Как-то вечером Пьер задал дурацкий вопрос, Что мы теперь будем делать?

– А что мы должны делать? – ответила Арлена. – Ни ты, ни я не изменились. Так что давай хоть на этот раз постараемся не переругаться.

– Можно попробовать все заново. Ради Лорана. И ради нас.

– Ты знаешь, кем я работаю. И снова уезжаю в октябре, потому что мы готовим подземный взрыв.

Пьер надолго задумался, допил пиво, Ты права, мы не будем ругаться. Так они расставались, отдалялись друг от друга, снова сходились – каждый раз с ощущением непреодолимой пропасти и пустоты. И всегда кто-то из них задавался вопросом: «Сколько еще мы так протянем?»

Но на этот раз Пьер всерьез осложнил ей жизнь, Арлена не могла отделаться от мысли, что он использует сына, чтобы заполучить мать. В конце рождественского обеда она шепнула ему на ухо, Предупреждаю, все кончено, я не поддамся на шантаж.

В начале года Арлена села в аэропорту Орли на самолет «Каравелла», направлявшийся в Регган. Как обычно, сотрудники КАЭ и смежных компаний расположились в хвосте. Через десять минут они приземлились в Бурже, где на борт поднялись военные, которые выходят при посадке в столице. Арлен читала отчет, когда услышала голос, Ну надо же! Какими судьбами? Она подняла голову и увидела Даниэля – тот стоял в проходе у ее кресла.

– Я лечу в Алжир…

Он улыбнулся, Не ожидал тебя здесь встретить. Ты там живешь?

– Я работаю… в ЭДФ. А ты там служишь?

– Нет, я ушел из армии, работаю в алжирских железных дорогах.

Вмешался сосед Арлены, Если хочешь, я могу поменяться местами с твоим другом.

– Очень любезно с твоей стороны, – кивнула Арлена.

Она заняла его место у окна, Даниэль поблагодарил и сел в соседнее кресло.

– Ты больше не военный?

– Давно уволился. Сколько же мы не виделись?

– Двенадцать лет. С тех пор, как ты появился в Университетском городке, чтобы забрать стихи Тома, и заодно объявил о свадьбе с Мари.

– Да, мы живем вместе, у нас общий ребенок, но мы не женаты.

К счастью, полет занял два часа пятнадцать минут, им хватило времени, чтобы пересказать свою жизнь, начиная с того далекого дня, – слегка подправленную, очищенную от излишних деталей версию, – но удивляли их не столько новые повороты судеб, сколько это странное ощущение, будто они расстались лишь вчера, будто годы пронеслись, не коснувшись их, и они продолжают прерванный разговор, по старой привычке заканчивая фразы друг за друга, чтобы тут же перескочить на другую тему, Слушай, у меня с собой фото сына, его зовут Лоран, он немного похож на Жоржа, моего отца. Ты ведь его не знал?

– Как сказать, я видел его один раз, когда он приехал в Сен-Мор и умолял твою мать вернуться в Жуанвиль, он бросился к ее ногам, плакал – душераздирающее зрелище, – и вы уехали втроем.

– Она много раз возвращалась к нему, потому что в те минуты он был искренен, но через несколько недель снова начинался ад – отец гулял налево и направо, мы не видели его месяцами, и мать не знала, что с ним делать. Лоран немного на него похож, во всяком случае физически, следит за собой, целый час выбирает, что надеть, как причесаться, не переносит неряшливости. И у него одна цель в жизни – свести меня с его отцом, он мечтает воссоединить семью, которой никогда не было.

– А у меня нет фото Тома, чтобы тебе показать.

– Ты назвал его Тома? Быть такого не может!

Даниэль вздохнул, замялся, Когда я учился на втором курсе в Коэткидане, Мари поставила меня перед фактом, я протестовал, боролся, но она была непреклонна. Не мог же я из-за имени бросить ее после рождения сына. Что мне оставалось, кроме как смириться? На самом деле Мари и Тома – одно целое, им никто не нужен, и я в том числе, Тома для Мари единственный свет в окошке, она над ним трясется и потакает капризам, провожает в школу утром и приходит за ним вечером, играет и смеется вместе с ним, они слушают одни и те же пластинки, читают одни и те же книги, вместе выбирают фильмы, которые пойдут смотреть вдвоем, у него никогда не было друзей.

А еще это ощущение, что можно свободно открыть сердце старому другу, который знает тебя лучше всех и не осудит, которому можно поведать почти все свои тайные мысли – те, что копятся невысказанными. В этом обмене горестями лидировал Даниэль, Когда Мари объявила о беременности, она сказала: «Ты не поедешь в Индокитай, я ни за что не стану вдовой фронтовика – или ты подаешь в отставку, или я буду растить ребенка без тебя». И что, по-твоему, мне оставалось делать? Она загнала меня в угол, и я подчинился. Возможно, Мари спасла мне жизнь. Такая вот она, несгибаемая. У нее все однозначно, она никогда не уступит. С Богом у нее плохие отношения, она не захотела венчаться в церкви и крестить сына, насмерть поругалась с отцом и всегда винила его в том, что он мучил Тома и довел до самоубийства, их размолвка продлилась четырнадцать лет, а в тот день, когда мне удалось устроить их встречу, чтобы они помирились, Морис умер от сердечного приступа.

Даниэль предложил ей сигарету, Нет, спасибо, я бросила. Даже когда они молчали, пили апельсиновый сок или смотрели в иллюминатор на бесконечное лазурное небо, они чувствовали, что близость вернулась и можно понимать друг друга без слов. За едой Арлена подумала, не раскрыть ли правду, что ЭДФ – лишь прикрытие, удобный ответ, на который нечего возразить, но она поклялась ничего не рассказывать ни близким, ни кому-либо еще, иначе ее контракт будет немедленно расторгнут, даже Ирен, Вивиан и сестры ничего не знали. Даже коллеги по КАЭ не обсуждали работу, Я занимаюсь установкой новых турбин и мощных генераторов на четыреста киловатт. Знаешь ли ты о ядерных испытаниях в Сахаре? Так вот, для них нужно много электроэнергии, за это я и отвечаю, произвести и перекинуть в пустыню столько электричества – это большое дело… Помнишь китайские счеты, которые ты мне подарил перед экзаменами на аттестат? Я ими пользуюсь каждый день, коллеги смеются, но так быстрее, чем на калькуляторах.

Еще миллион воспоминаний так и просились на язык, и они все не могли наговориться. Как рассказать обо всем пережитом за эти годы? Выяснилось, что их сыновья родились с разницей в два дня, а сами они появились на свет в один день, Моя мать точно решила бы, что это знак свыше.

– Как она поживает?

Арлена уже собралась ответить, но голос стюардессы сообщил, что самолет приступил к снижению перед посадкой в аэропорту Алжира. Даниэль приготовился к выходу, Арлена летела дальше, в Регган, Мы еще увидимся? – спросил он. Она посмотрела на него. По какому номеру тебе можно позвонить? – настаивал Даниэль.

– Все не так просто. Когда мы здесь, то работаем весь день. На этот раз я ненадолго, туда-обратно, надо уладить дела, а вернусь не раньше апреля. Иногда я приезжаю в Алжир на совещания – дай свой телефон, если получится, я сама позвоню.

Даниэль записал на бумажке номер, Буду ждать. Только не тяни еще десять лет, ладно?

Самолет приземлился, они поднялись и стали ждать в проходе среди пассажиров, которые забирали вещи с багажных полок. Он протянул ей руку, она ее пожала. Голос стюардессы попросил пассажиров, продолжающих полет до Реггана, занять свои места. Я так рад был тебя увидеть – знаешь, это ведь не случайность. Он прошел к выходу, обернулся, улыбнулся ей и исчез.

Арлена сидела в задумчивости – за двенадцать лет она загнала Даниэля в дальний угол сознания, чтобы он не мучил ее, и все же никогда его не забывала, он был рядом, как утраченный друг. Когда она листала газету и натыкалась на статью о поражениях в Индокитае, о погибших солдатах, то дочитывала до конца в поисках его имени среди убитых и пленных, пытаясь узнать его на фотографиях, сделанных в джунглях и на рисовых полях, где перемазанные грязью военные выглядели, как побитые собаки, и все четыре года она твердила, Только бы он выбрался живым. И еще, С какой стати я волнуюсь о человеке, который солгал мне, предал и бросил, – и все равно читала некрологи о телах, которые отправляли домой в грузовых самолетах, и помнила свое облегчение, когда не находила его в списке. И вот их пути пересеклись. Ирен, без сомнения, заявила бы, что это не совпадение, но Арлена не верила в синхроничность, она пожимала плечами, когда мать морочила ей голову этим мистическим свойством судьбы и предчувствиями, которые посещают тех, кто способен их уловить. Арлена долго твердила себе, что это чушь и пустая болтовня досужих кумушек.

Но сегодня она уже не была в этом так уверена.

Даниэль шел по бульвару вдоль пустынного берега моря, где редкие купальщики ловили лучи белого январского солнца, он сел на скамью лицом к прибою, прикурил сигарету. Наконец-то ему все стало ясно. Он сделал неправильный выбор, ошибся, не слушая внутренний голос, жил не так, как хотел или мечтал, а пытался соответствовать образу идеального мужчины, из чувства долга он загнал себя в тупик, но это не его путь, и, возможно, еще есть шанс вынырнуть, задышать и зажить по-настоящему. Он закрылся в кабинете, положил ноги на стол, чуть помедлил, взял трубку и позвонил Янсену в Париж, Я тут подумал, что ты прав, нельзя увольняться так поспешно, останусь еще на полгода, до независимости. Повесил трубку, набрал другой номер и предупредил Мари, что вынужден на какое-то время остаться в Алжире, ее удивила такая перемена, Я не могу сейчас бросить отца, я должен закончить работу, но буду постоянно летать в Париж. Раз так нужно, хорошо, спокойно ответила она.

Четыре дня спустя Даниэль появился на работе после полудня и обнаружил сообщение от секретарши, Утром вам звонила дама, но не пожелала ни назваться, ни объяснить причину звонка, она просила перезвонить по этому номеру. Даниэль тут же перезвонил, ответил мужской голос, «Отель дю Парк», здравствуйте.

– Здравствуйте, я хотел бы поговорить с мадам Арленой Шарден.

– Она покинула отель час назад, сказала, что улетает в Париж.

Даниэль прыгнул в такси, и машина понеслась прямым маршрутом в аэропорт Мезон-Бланш, расположенный в двадцати километрах, и уже через двадцать минут он оказался перед терминалом, не менее изящным, чем Орли. Последний самолет в Париж улетал через полчаса. На стойке «Эр-Франс» ему сообщили, что рейс полон, он предъявил служебное удостоверение, прошел за турникеты и направился в зал вылета, где ждали посадки многочисленные пассажиры. Арлена сидела в кресле и читала журнал, она подняла голову, встала, Даниэль остановился напротив, Я слишком поздно получил твое сообщение, побоялся тебя упустить, на рейс больше нет мест, я не могу полететь с тобой, может, останешься?

– Не получится, завтра утром важное совещание. Целая гора дел.

– Только скажи: ты хочешь со мной увидеться?

– Конечно.

– Куда тебе можно позвонить?

– На работу нежелательно, лучше домой. – Она достала из сумочки блокнот, написала на листке номер и протянула ему. – Днем не звони, только после восьми вечера, и, если подойду не я, вешай трубку.

– Я вернусь, как только смогу, и приглашу тебя на ужин, нам столько нужно друг другу сказать.

– Только не торопи меня, дай мне время, я не была готова тебя увидеть, все как-то неожиданно, – понимаешь, у меня жизнь расписана по часам, работы тьма, я подменяю заболевшего коллегу. Часто езжу в провинцию, у нас не хватает людей, и сейчас мне нельзя давать слабину – вполне вероятно, что скоро я наконец-то получу повышение. А по вечерам меня ждет вторая работа: я занимаюсь домом, Лораном, проверяю уроки, приходится все время его подгонять. О субботе я даже не говорю, это начало следующей рабочей недели, а в воскресенье, когда удается его выкроить, я беру передышку, иду куда-нибудь с сыном, если его не забирает отец. Для меня главное Лоран, не то чтобы я свободна, понимаешь?

– Все будет так, как ты захочешь и как сможешь. Давай увидимся в воскресенье, когда у тебя будет время.

Только через месяц Даниэль увидел Арлену. Когда он звонил ей (после восьми вечера, как и условились), то часто слышал мальчишеский голос, Алло?.. Алло, кто это? И вешал трубку. Потом он начал звонить позже, и ему удалось поговорить с Арленой, на вопросы о работе она отвечала уклончиво, Да, все в порядке. А когда она спрашивала о его службе, он тоже особо не распространялся. И никак не мог понять, то ли Арлена торопится, потому что заканчивает очередной отчет на завтра, то ли развешивает белье, то ли просто не хочет с ним говорить. На воскресенье, когда она должна была освободиться, пришелся день рождения одной из ее племянниц – семейный праздник, пропустить который Лоран никак не хотел, тем более что там будет Пьер.

– Вот как! А почему он тоже приходит? – удивился Даниэль.

– Так уж повелось, мы собираемся на каждый праздник. У меня три сестры с мужьями и детьми, мы часто отмечаем дни рождения. Лорану очень важно чувствовать, что у него есть семья, Ему нравится, когда мы все вместе, и я не хочу лишать его кузенов и кузин.

Вопреки опасениям Даниэля, Арлена не водила его за нос, она просто не знала, как вести себя с этим ожившим призраком, ведь ей было так трудно избавиться от него после разрыва. Утром ей кажется, что их встреча – это большое везение, прекрасная возможность, а вечером – что нельзя вернуть все как было, по мановению волшебной палочки, так бывает только в кино. Иногда в ней закипает давний гнев, как тогда, когда он бросил ее ради Мари, но, оглянувшись назад, она говорит себе, что от той девчонки ничего не осталось. Понадобилось бы чудо, а она уже не в том возрасте, чтобы верить в чудеса, они оба – приземленные взрослые и стали на двенадцать лет старше.

Две недели Даниэль не звонил, и Арлена уже решила, что он передумал встречаться. И когда он связался с ней – Мне пришлось срочно вернуться в Алжир, – она забыла о своих опасениях, и в одно дождливое воскресенье они оказались в ресторане в Булонском лесу. Усевшись напротив него, она помолчала, сделала глубокий вдох, собирая разбросанные осколки своего мужества, и наконец проговорила, Знаешь, я много думала, ничего серьезного между нами быть не может.

– Почему?

– Потому что мне тридцать три, я слишком взрослая, чтобы заводить роман с женатым мужчиной, и вдобавок у тебя ребенок и жена, которую я знаю с детства. Причина в этом. Если мы будем встречаться, то как друзья. Договорились?

– Конечно.

Лучше подстраховаться, думала она, пока официант наливал Даниэлю помероль на пробу, Отлично, сказал тот. Их первый обед прошел немного необычно – оба не могли рассказать о своей настоящей работе. Об электричестве в Сахаре Арлена знала не больше, чем Даниэль – об алжирском железнодорожном транспорте. О семьях говорить не хотелось, это звучало бы упреком, так что приходилось выкручиваться, и в начале обеда беседа сводилась к новостям искусства и кино, потому что политикой они не интересовались, – однако времени ходить в кино или на выставки у них было мало. Они быстро наловчились огибать подводные камни, говорить обо всем и ни о чем, о тысячах общих воспоминаний, о Сен-Море или Динаре, о детстве, память о котором хранится глубоко внутри, но поговорить о нем не с кем, о войне (по-настоящему они узнали о ней, только когда она закончилась), о своей учебе в спартанских условиях, когда всего не хватало, и о мире, который так быстро изменился, о лицейских друзьях, которых они потеряли из виду, и о тех, кого встретили снова, а если они замолкали, то не потому, что больше нечего сказать, – им нужно было осмыслить, сколь многое их связывает. Единственное разногласие возникло, когда Даниэль попросил счет, и Арлена вмешалась, Нет, это я тебя пригласила, или платим пополам. Она достала из сумочки чековую книжку, и Даниэль забрал счет, Давай не будем спорить, на этот раз приглашаю я, потому что мне это в радость, а в следующий раз пригласишь ты.

За третьим обедом разговор зашел о Тома, настоящем, – его самоубийство до сих пор не давало им покоя.

– Он часто мне снится, – призналась Арлена. – То есть кажется, что это он, но все расплывчато, он сидит в сияющем ореоле, читает сложенный вдвое лист бумаги, а я хожу вокруг него в темноте, пытаюсь приблизиться, спотыкаюсь, зову, но он не слышит.

– А я все время себя спрашиваю: как же я ничего не заметил? Ведь мы были так близки. Я не подозревал, что он такой ранимый, я корю себя за то, что оставил его, когда он больше всего нуждался в помощи, за то, что не оказался рядом в нужный момент. А иногда просто вздыхаю и говорю себе, что это ничего бы не изменило, такова его судьба, избежать ее было невозможно.

– Знаешь, что убило Тома? Все думают, будто он боялся отцовского гнева за то, что его поймали со шпаргалкой на экзамене, но на отца ему было плевать – нет, он сломался, когда понял, что не нужен мне, потому что мы с тобой вместе. Тома был влюблен в меня, а я не придавала этому значения, решила, что это юношеское увлечение, я не поняла, насколько сильна была его любовь, и когда он узнал о наших отношениях, то воспринял это как ужасное предательство со стороны самых дорогих людей. Этого он не смог перенести.

Воцарилось бесконечное молчание. Тома ушел почти пятнадцать лет назад, но по-прежнему был здесь, Раз уж мы об этом заговорили, должна признаться, что две вещи до сих пор у меня поперек горла: во-первых, то, что меня не упомянули в истории про Тома, когда «Маяк» выпустил о нем специальный номер, хотя именно мне он посвящал стихи, – ни слова, вообще ничего, и я почувствовала себя униженной, а во-вторых, мне так и не вернули тексты, которые я тебе отдала, хотя ты обещал.

– Я этим займусь, – сказал Даниэль с ободряющей улыбкой человека, который скрывает тревогу.

Он был уверен, что Мари снова воспротивится, пусть даже со дня выпуска того злополучного спецномера прошло двенадцать лет. Арлена оставалась в их семье запретной темой, ее имя не упоминалось, даже когда они приглашали лицейских друзей на ужин и вспоминали бывших одноклассников. Может, обида уже поутихла, думал Даниэль, лежа в постели рядом с мирно спящей Мари, и ей будет все равно, хотя очень сомнительно. И тут в ночи забрезжил слабый огонек, робкий и неуверенный.

Две недели назад во время семейного обеда Мадлен упомянула о проблемах «Маяка», который сдавал позиции из-за конкуренции с более современными журналами, да и сам Ле Гофф уделял ему меньше внимания из-за заседаний в Академии и своих литературных салонов. Нужна свежая кровь, объяснила Мадлен, нужно дать место другим художественным формам и общественным наукам, идти в ногу со временем, обновить стареющую редакцию, журнал теряет читателей каждый квартал, мы с Жанной завалены работой и не справляемся, а вы, молодежь, не хотите ли нам помочь? Но у нового поколения хватало своих забот, не было ни времени, ни желания читать последние номера, и вообще оно считало, что издавать такой журнал – это подвижничество и удел тех, кому больше нечем заняться.

Даниэль позвонил матери, Я обдумал то, что ты сказала о журнале, и у меня появилась мысль: почему бы не вернуться к истокам? Можно издать памятный выпуск о Тома через пятнадцать лет после его смерти, чтобы расшевелить аудиторию, – поговорить о том, каким человеком он был, расспросить одноклассников, какие воспоминания они сохранили, как относятся к его поэзии сегодня, я могу составить список, у кого взять интервью.

– Прекрасная идея, – сказала Мадлен. – Я позвоню Ле Гоффу и поговорю с ним.

Сложнее всего оказалось свести Ле Гоффа и Арлену, словно это были министры с перегруженным расписанием и целым ворохом непредвиденного и срочного. На неделе Арлена никак не могла освободиться, каждый день был забит под завязку, она выходила из дома в семь тридцать, чтобы отвести Лорана в школу, и редко возвращалась раньше восьми вечера, забрав сына у бабушки. На носу была следующая поездка в Сахару, объем работы зашкаливал, единственными свободными днями были выходные, точнее, воскресенье, но оба выходных оказались заняты у академика, который давно согласился участвовать в литературных салонах в провинции и отменить это не мог – его ждали, и он не хотел огорчать читателей. Даниэль с тревогой считал дни до второго апреля, даты отъезда Арлены в Алжир, но, позвонив ей, он почувствовал, что ее голос изменился, стал резким. Что-то случилось? – встревожился он.

– Меня обскакал выпускник Политеха, который пришел на шесть лет позже меня, и все считают, что это нормально. Я всю неделю свободна, как ветер.

На следующий день Даниэль поехал с Арленой к Эжену Ле Гоффу в Батиньоль, тот уселся напротив гостьи и принялся набрасывать заметки в блокноте, Полагаю, вы хорошо знали Тома?

Арлена помолчала, словно ей было трудно собраться с мыслями, и начала рассказывать их историю, Мы вчетвером были неразлучны, как братья и сестры, мы очень любили друг друга, но по-детски, а потом была война… Мы росли, не понимая, что меняемся, я всегда смотрела на Тома как на брата, а не как на возлюбленного, я была слишком молода, чтобы понять… Так трудно сказать человеку, который вас любит, что вы его не любите… а любите другого. Мне не хватило смелости… За несколько дней до экзаменов Тома предложил мне уехать с ним, все равно куда, у него были семейные деньги, но я отказалась, мне убегать не хотелось… А потом он заявил, что решил не ходить на экзамен, потому что наверняка провалится, мне удалось убедить его все-таки пойти, и тогда он сказал, что все знает… Тома знал, в кого я была влюблена, ему было больно и обидно, я любила его друга, а когда тебе семнадцать, дальше собственного носа не видишь.

* * *

Восемнадцатого марта 1962 года после тяжелых переговоров, которые несколько раз едва не сорвались, в Эвиане были подписаны соглашения между французским правительством и временным правительством Алжира, которые положили конец ста тридцати двум годам колонизации и семи с половиной годам войны. Текст на девяноста трех страницах предусматривал немедленное прекращение огня, проведение референдума в Алжире первого июля и обретение независимости. Каждая из сторон добилась существенных уступок – алжирцы обязались дать Франции разрешение продолжить ядерные эксперименты в течение пяти лет, французы сохранили атомные базы в Реггане и в Ин-Экере, базу в Колом-Бешаре, где запускали ракеты и испытывали химическое оружие, и базу в Хаммагире, которая служила полигоном для запуска спутников и ракет-носителей «Диамант», что позволило бывшим колонизаторам сохранить фактический контроль над большой частью Сахары.

Война кончилась, но мирные соглашения положили начало периоду жестокого насилия как во Франции, так и в Алжире.

За год до этого, приняв во внимание будущий договор о запрете ядерных испытаний в атмосфере и на море, армия и КАЭ начали поиски нового места для проведения подземных взрывов, что позволило бы избежать распространения радиоактивных облаков. Выбрали Ин-Экер в горном массиве Хоггар, в ста шестидесяти километрах к северу от Таманрассета, поскольку поблизости почти никто не жил, а глубоко под землей были значительные запасы воды.

На скалисто-песчаном пустынном плато вырос целый город из строительных блоков, с домами в шахматном порядке, кварталами по профессиям, чтобы специалисты жили в своем кругу, асфальтированными дорогами и аэропортом. Лагерь Сен-Лоран был построен в рекордные сроки и вмещал пять тысяч человек – половину гражданских, половину военных – в обычное время и вдвое больше в период подготовки к испытаниям. В сорока пяти километрах к югу, по обе стороны от ухабистой дороги, были построены две современные рабочие базы КАЭ, расположенные в двух и четырех километрах от серой гранитной горы.

В первый год комфорт был минимальным, хуже, чем в Реггане, зимой температура могла опуститься до минус десяти ночью, а с мая в металлических бараках, прозванных консервными банками, зашкаливала за сорок пять. Кондиционеры были только в сборных домах старших офицеров, но генераторы производили адский шум и не давали спать по ночам, вплоть до того, что приходилось отключать питание, рискуя задохнуться. Меры безопасности принимались драконовские – в лагерь, окруженный забором и колючей проволокой, днем и ночью под охраной жандармерии и роты морских пехотинцев, войти и выйти было можно только с письменным приказом о выполнении задания и пропуском, указывающим, в какую из семи зон у вас есть допуск.

По методике, опробованной американцами в пятидесятых годах в Неваде, горнодобывающий отдел КАЭ при помощи местных рабочих начал рыть горизонтальные подземные штольни в виде километровой спирали, которые заканчивались винтообразной конструкцией, где за стальными дверями и бетонными плитами, укрепленными металлическими балками, размещались камеры с зарядами – таким образом предотвращался выброс газов, пыли и лавы, поскольку под ударом взрывной волны штольни обрушатся и расплавленные скальные породы закупорят вход, что позволит удержать радиоактивность внутри горного массива. В это же время прорыли прямоугольную штольню диаметром двадцать сантиметров, через которую предполагалось пропустить кабели и измерительную аппаратуру.

Ради этого мира, который приходилось создавать с нуля, нескончаемые вереницы нагруженных доверху грузовиков ежедневно пересекали пустыню, проезжая две тысячи километров от Алжира и обратно, чтобы доставить продукты, инструменты, технические и строительные материалы, но машины не выдерживали Транссахарское шоссе – ехали слишком быстро, десятками ломались, их чинили на месте, если были запчасти, иногда буксировали или просто бросали, не хватало запасных шин, все сроки летели к чертям, причем до такой степени, что самые закаленные бойцы поддались местному фатализму, Нет смысла тратить нервы, пустыня всегда права, поставки будут, может, через неделю или две, или через месяц, главное – терпение.

После первого подземного взрыва в ноябре Арлена установила в лабораториях и общих казармах аппарат, разработанный еще в Брюйер-лё-Шатэле, который непрерывно фильтровал воздух для измерения радиоактивности пыли, чтобы обнаружить следы плутония. Первое тестирование показало, что взрыв локализован внутри горы, но Арлена заметила, что военные бронетранспортеры и грузовики покрыты необычным белым порошком. Контрольные замеры на счетчике Гейгера-Мюллера с колеблющейся стрелкой показали, что грузовики облучены, к счастью минимально, как и водители, которые ездят с открытыми окнами, но они разносят зараженный порошок по дорогам и по тем городам, через которые проезжают. Проблема в том, что никто не понимал, откуда берется эта радиация.

Арлена с огромным трудом заставила водителей принимать дезактивационный душ, мыть машины перед разгрузкой мощными струями воды и сливать эту воду в отстойники. После испарения воды можно было точнее измерить уровень радиации, и он оказался не таким уж безобидным, но вся процедура отнимала полдня у отдела логистики, плюс Арлена обнаружила, что инструкции систематически не выполняются, а военные грузовики им почти не подчиняются. Не перегибайте палку с мерами безопасности, никто ведь не заболел, это не опаснее, чем солнечный удар, заявил майор, ответственный за перевозки, от которого она требовала соблюдения правил. Отныне водители грузовиков носили бейджи, меняющие цвет при радиационном загрязнении, но от жары и солнца пленка просто чернела, и никто больше не обращал на них внимания.

Каждое требование управления радиационной защиты, в котором работала Арлена, становилось предметом бесконечных дискуссий с военными властями, в итоге командиры подразделений сами решали для своей группы, выключать ли кондиционеры после взрыва и на какое время, перекрывать ли вентиляционные отверстия. Вызывала споры даже рекомендация не ходить в сандалиях на босу ногу, а надевать носки.

Работы в штольнях затягивались, следующий взрыв планировался на первую половину мая. Никогда еще испытания не проводились в такое время года, и между армией и КАЭ разгорелась ожесточенная дискуссия – КАЭ предлагал перенести взрыв на осень из-за сильной жары, которая выводила из строя точные приборы и делала работу невыносимой, но штаб отмел эти возражения, приведя неотразимый аргумент, Мы решаем, а вы исполняете. Готовьтесь, точную дату вам скоро сообщат.

Дозиметров на всех не хватало, и Арлене пришлось с этим разбираться. Решили снабдить ими тех, кто должен находиться в близлежащих лагерях Оазис-1 и 2, а также военных и обслуживающий персонал, размещенный под открытым небом, примерно тысячу человек, – остальные во время испытания укроются в зданиях. Нужно было проверить систему фильтрации воздуха в казармах и сборных домиках, чтобы избежать попадания радиоактивной пыли, но возникла деликатная проблема: в городке находилось около двух тысяч ста военных и две тысячи триста тридцать пять гражданских, из них четыре женщины в отделе безопасности и еще одна в метеослужбе, которую никто никогда не видел. В этом исключительно мужском мире либидо вынужденно подавлялось, военным, заподозренным в гомосексуальных связях, насильно брили череп, а грязные шуточки, откровенные предложения и неуместные жесты были обычным делом. После того как одну из лаборанток зажали двое солдат и спасло ее только то, что она закричала и привлекла внимание лейтенанта, трое остальных коллег Арлены отказались куда-либо идти без сопровождения двух жандармов в качестве телохранителей. Когда Арлена пожаловалась командующему, тот ответил, А что я могу поделать? Парни давно не видели женщины, я не могу посадить их на цепь.

Директор КАЭ собрал руководителей и сообщил, что взрыв назначен на вторник, первое мая, будут присутствовать министр обороны Пьер Мессмер и министр по научным исследованиям Гастон Палевски, которые специальным рейсом прибудут накануне из Парижа. Никогда прежде взрыв не проводился при столь высоких гостях – за два месяца до независимости правительство хотело показать, насколько важны эти испытания. Целью второго подземного взрыва было ускорить испытания бомбы, которую хотели перевозить на борту бомбардировщика «Мираж IV» и сбрасывать оттуда, вот только заряд был увеличен с пятнадцати до тридцати килотонн, то есть в два раза мощнее Хиросимы, что было лишним с точки зрения процесса миниатюризации, к которой стремились. Руководители КАЭ не понимали, какой смысл в подобной мощности, и им был дан ответ, Приказ свыше.

Накануне сотрудники, не участвующие в испытании, были заперты в казармах, им было строго запрещено покидать помещения. В четыре утра все натянули белые скафандры, предохраняющие кожу от контакта с пылью, пластиковые перчатки и сапоги; операторы в лагере Оазис-1, в двух километрах от взрыва, должны были надеть противогазы. В Оазисе-2, в двух километрах к северу, Арлена, которая работала в кабине-лаборатории на прицепе, прикрепила свой противогаз к поясу и целый час регулировала воздушный фильтр и проверяла исправность регистратора и самописцев.

И стала ждать.

Погода стояла солнечная, в небе ни облачка, но ветер был не просто порывистым, до семидесяти километров в час, но еще и дул на северо-восток, в сторону Ин-Экера. В норме при такой скорости, а главное, направлении ветра испытания должны были запретить, но в присутствии двух министров откладывать было нельзя, тем более что они уже прибыли на командный пункт в Оазис-2. Их тоже одели в белые скафандры, а вот военные остались в обычной форме – бермудах и рубашке с коротким рукавом, без защитной амуниции. Министров принял генерал, командующий базой, который представил им членов генштаба и руководителей КАЭ – те возились со сложными приборами, связанными между собой черными проводами, или изучали контрольные экраны и измерительные приборы. Министры посмотрели на телевизоры, показывающие огромную вечную гору, затем сели на открытой официальной трибуне напротив горного массива. В одиннадцать тридцать Мессмер нажал на красную кнопку, включая обратный отсчет, Три, два, один, ноль!

Земля задрожала, раздался ужасающий рев, словно промчались тысячи лошадей, и началось землетрясение – здание сотрясалось около пятнадцати секунд, так что офицеры цеплялись друг за друга, чтобы не упасть. Над вершиной массива поднялся гигантский столб белого дыма, а с боков вырвалось чудовищное пламя – огромный факел, нацеленный на два ближайших лагеря. Атомное облако, наполненное песком и сероватой пылью, поднялось выше горы, стало охряным, затем черным, и яростный ветер погнал его к Ин-Экеру. Гора вспучилась, приподнялась, выплескивая расплавленную лаву, тысячи камней с грохотом обрушились на склоны. Завыла сирена, усиливая всеобщую панику, люди в ужасе бросились прочь, в давке рухнул стол с бутербродами и напитками, не осталось ни старших офицеров, ни министров. Половина водителей, дожидавшихся на улице, запрыгнули в машины и умчались, забыв про своих высокопоставленных пассажиров, а те, кто остался, набили в салон по шесть-семь человек и с трудом тронулись с места, пробираясь сквозь толпу. И забыли выключить кондиционеры.

В своей кабине-лаборатории Арлена наблюдала за мирно ползущей лентой, когда почувствовала, как ударная волна тряхнула ее прицеп, а через минуту стрелки самописцев, которые рисовали на миллиметровой бумаге горизонтальную прямую, что указывало на отсутствие радиации, резко дернулись вверх и заметались по вертикали с невероятной амплитудой – она никогда не видела такого графика и подумала было, что прибор разладился из-за удара, потому что при выбранной логарифмической шкале бумажная полоска показывала чрезмерно высокий уровень радиации, словно она находилась в эпицентре ядерного взрыва, что было технически невозможно, разве что взрыв не удалось изолировать в горе. Они с коллегой одновременно посмотрели вверх – крыша кабины громыхала так, словно по ней били тысячи камней, Давай наденем противогазы. Арлена приоткрыла дверь – небо и солнце исчезли, кабину обволакивало клубящееся серое облако, несущее тонны песка, будто они попали в центр лавины. Арлена закрыла дверь, схватила полевой телефон – он не работал. Она взяла счетчик Гейгера, поднесла его к двери, счетчик затрещал, стрелка прыгнула на максимум, Лучше подождать, пока это пройдет.

Радиоактивное облако, которое нес ветер, за двадцать пять минут пролетело сорок пять километров до лагеря Сен-Лоран и продолжило свой смертоносный путь на север. Вскоре вернулись солнце и синее небо, прибыли первые машины беглецов, кузова были покрыты белым песком, их пассажиры, многие из которых прижимали к носу носовой платок, устремились к двум центрам обеззараживания, поскольку в других лагерях таковых не имелось. Следовало раздеться, встать под душ и энергично, до красноты растереться щетками с моющим средством или стиральным порошком. Как и все, Мессмер и Палевски оказались в костюме Адама и принялись мыться с отчаянным ожесточением. Военный министр был в ярости, орал на всех и требовал, чтобы им принесли трусы, рубашки и брюки. Они получили военную форму, зараженную одежду отобрали, погрузили на тачку и сожгли.

И жизнь в лагере продолжилась как ни в чем не бывало.

После быстрого расследования установили, что для проведения нейтронных измерений была прорыта узкая штольня, выходящая в камеру сгорания, то есть непосредственно к бомбе. По ошибке или по халатности ее не замуровали, и отверстие свело на нет эффект наковальни, предполагавшийся в момент взрыва. Мощная ударная волна свободно устремилась в главную штольню, повыбивала все заглушки, а на выходе образовалось атомное облако…

По оценкам наружу вырвалось от десяти до пятнадцати процентов радиоактивности бомбы, которая, напомним, была в два раза мощнее Хиросимы. Это было единственным расследованием катастрофы, его выводы не обнародовали, облучилось как минимум девятьсот человек. Сорок лет государство и армия отрицали сам факт происшествия, считая его военной тайной.

И никто даже не упомянул жителей Африки к югу от Сахары.

* * *

Во время последней встречи по поводу беседы с Эженом Ле Гоффом Арлена сообщила Даниэлю, что должна уехать по работе. С тех пор он ждал ее звонка, она не оставила никаких контактов, он даже не знал, в Алжире она или уже вернулась, – возможно, она больше не хотела с ним видеться. Когда они расставались, она сказала, Не знаю своего графика, если окажусь в столице, дам тебе знать. Но шли недели, а она не объявлялась. Даниэль не понимал причин этого молчания, ведь она так радовалась интервью, которое восстановило истину о творчестве Тома, Если она больше не хочет меня видеть, пусть скажет мне прямо.

Из своего кабинета он позвонил в штаб-квартиру ЭДФ в Алжире, но сотрудница не слышала об Арлене Шарден, он настаивал, и она перевела звонок в отдел кадров, где ему подтвердили, что женщина с таким именем никогда у них не работала, затем его связали с начальником инженерной службы, которому Даниэль пояснил, Ее отправили к вам, поскольку она занимается установкой турбин и генераторов в Сахаре.

– Мы давно уже завершили эти работы, а учитывая, что через месяц объявят независимость, мы не начинаем крупных проектов, только поддерживаем обслуживание сети.

Даниэль окончательно запутался, он решил было позвонить в центральное бюро ЭДФ в Париже, но побоялся, что и это ничего не даст. Почему Арлена ему солгала? Может, случайно обнаружила, что он тоже скрыл от нее свою истинную деятельность, но как она могла узнать? И у меня веская причина не говорить ей, чем я занимаюсь.

Даниэль припарковался у своей виллы, расположенной на холме, на улице стояли еще три машины, и она казалась пустынной. Большинство домов были брошены, их обитатели уехали, некоторые двери были распахнуты настежь. Держа под мышкой сумку с покупками и газету, он поднялся по трем ступенькам крыльца, отпер входную дверь, и тут из кустов появился мужчина и подошел к нему. Пьер Делейн в штатском костюме приложил палец к губам, Быстро, заходим. Даниэль закрыл дверь, включил свет, Делейн, оглядев улицу, задернул шторы в гостиной, Я уже два часа тебя жду, боялся, что ты уехал, ты живешь один? Даниэль кивнул, Делейн бросил взгляд в соседнюю комнату, Можешь меня приютить?

– Конечно.

– Всего на несколько дней. Предупреждаю, я в бегах, и вся полиция Алжира гонится за мной по пятам. Если для тебя это проблема, скажи сразу и я уйду, но у нас полный разгром, не осталось никого, к кому я мог бы обратиться за помощью.

– Живи сколько хочешь. Никто не будет искать тебя в этом доме.

– Знаю, поэтому я к тебе и пришел. Лучше, чтобы обо мне на какое-то время забыли. У тебя есть оружие?

– Старый самозарядник в ящике стола.

– И все? Он мне нужен. С патронами.

– Это табельное оружие, оно зарегистрировано, и у меня всего восемь патронов в обойме.

– Заяви просто, что ты его потерял. И мне нужны ключи.

Так у Даниэля поселился человек, который защищал его в лицее во время войны. Даниэль устроил друга на втором этаже. В тот вечер он приготовил спагетти с фрикадельками, но не получил ни единого ответа на вопросы о том, чем сейчас занимается Пьер, Чем меньше ты будешь об этом знать, тем лучше.

– Пьер, вот какой смысл продолжать арьергардный бой, если он заранее проигран? Покушения и массовый террор закончились, они лишь усилят ненависть и репрессии, а этого и так хватает.

– Мы проиграли, потому что нас предали, вся верхушка нас поддерживала, а как дошло до дела, они задумались об отставке и пенсии. И поверь, не только они нас бросили. Если бы они сдержали слово, путч генералов удался бы и нам бы не пришлось бежать из Алжира, как побитым собакам.

Проснувшись, Даниэль обнаружил, что Пьер ушел. И прихватил его оружие. Он не появлялся две недели, но были признаки того, что он заходил днем: окурки «Голуаз» в блюдце, бутылка коньяка, извлеченная из бара, колбаса и сыр, исчезнувшие из холодильника. Однажды вечером Пьер оказался дома, он сидел в темноте и курил, Мне нужны деньги, не очень много, только чтобы продержаться несколько дней снаружи. И патроны.

– Я помогаю тебе, потому что ты мой друг. Деньги – согласен, но патронов не дам, я не собираюсь становиться твоим сообщником.

– Они очень мне нужны, у меня остался всего один.

– Это невозможно, от меня потребуют объяснений. Лови момент, пока не объявили независимость, и беги. Потом границу закроют, а сейчас ты можешь уехать в Марокко или в Испанию, переждешь там, посмотришь, как все обернется. В один прекрасный день объявят амнистию, ты сможешь вернуться во Францию. Прими тот факт, что Алжир больше не будет французским, де Голль победил, вы проиграли, будущее за Европой, а не в колониях.

– Я уеду, когда все закончится.

* * *

С улицы было не разглядеть множество зданий, разбросанных по парку за высокой каменной стеной. Госпиталь Майо не походил на больницу – он утопал в зелени, его окружали пальмы, кедры, сотни апельсиновых, лимонных и фруктовых деревьев, огромные цветущие газоны. Здесь сохранились следы былой славы – раньше на этом месте была загородная резиденция алжирского дея, затем французы переоборудовали два дома и конюшню в военный госпиталь и построили несколько зданий поменьше. Въезд охранялся отрядом десантников, вооруженных пистолетами-пулеметами, главные ворота перекрывал бронетранспортер, который отъезжал, только чтобы пропустить кареты «скорой помощи».

Арлена зашла на КПП, предъявила дежурному в форме удостоверение личности и рабочий пропуск, тот выдал ей значок с номером, который она прицепила к пиджаку, и попросил присесть. Через полчаса пришла медсестра и провела ее через лабиринт павильонов в мавританском стиле к деревянному домику – вывеска с облупившейся краской предупреждала посетителя, что он входит в отделение колониальных болезней. Навстречу вышел пожилой врач в белом халате со стетоскопом на шее, пожал ей руку, и они двинулись по коридору с открытыми палатами, К нам привезли пятерых солдат, но не сообщили, чем они облучились, – больными они не выглядят, но здесь нет оборудования для лечения подобных патологий, особенно сейчас. Вы принесли то, что я просил?

– Эти солдаты входили в группу военных, которая собирала образцы зараженной почвы в эпицентре менее чем через час после взрыва, когда в радиоактивной зоне проводились учения, и эти триста человек не имели при себе дозиметров. Я привезла дозиметрические снимки, которые подтверждают, что эти пятеро солдат получили сверхвысокую дозу. Я не имею права отдавать снимки, поскольку это военная тайна, но оставлю сводную таблицу. Они приняли дезактивирующий душ, но, несмотря на защитные комбинезоны, этого оказалось мало, дозы были превышены слишком сильно.

Арлена открыла портфель, достала синюю папку и вынула снимки, которые профессор просмотрел один за другим, У некоторых есть покраснения и волдыри, я ничем не могу им помочь, нужна стерильная палата, но у нас ее нет, я попрошу, чтобы их переправили в Кламар, военный госпиталь там оборудован лучше. Я опасаюсь трагических последствий у этих людей, как в ближайшее время, так и потом, это крайне тревожно.

Арлена сидела на скамейке на оживленном бульваре, террасы кафе были битком, официанты разносили детям мороженое, у витрин магазинов толпились люди – трудно было поверить, что находишься в стране, залитой огнем и кровью, которая через несколько недель обретет независимость. Она зашла в телефонную будку, достала из сумочки листок бумаги и набрала номер, Здравствуйте, я хотела бы поговорить с Даниэлем Янсеном.

– Оставайтесь на линии.

Гудки шли и шли, и Арлена уже собиралась повесить трубку, когда раздался голос Даниэля, Да, я слушаю.

– Это я.

– Где ты?

– На углу улицы Шарля Пеги и сквера Жанны д’Арк. Мне нужна моральная поддержка.

– Жди, буду через десять минут.

С террасы кафе на углу Арлена увидела, как у дома припарковался «пежо», из него вылез Даниэль, она помахала ему, он подошел, Я так рад, ты не представляешь, я искал тебя, но напрасно, в ЭДФ никто о тебе не слышал.

– У меня секретная работа, я не имею права о ней рассказывать.

– Ну и ладно, не будем об этом. Что ж, выпьем шампанского за встречу?

– Я тоже думала о тебе, с нашей последней встречи многое изменилось… Я осознала, что пожертвовала собой ради идеи, без оглядки приняла такую жизнь, когда бежишь наперегонки со временем и на себя не остается буквально ни минуты. И тут я попала в непредвиденную ситуацию – я, наивный человек, не думала, что придется столкнуться с такой дилеммой. Несколько недель назад я поняла, что меня обманули, что мною манипулируют так же, как другими, я восприняла это как предательство, это заставило меня измениться, и я решила расставить приоритеты в другом порядке. Понимаешь, я пожертвовала всем ради работы и десять лет шла по ложному пути. Отныне я буду поступать как все – думать прежде всего о себе и о близких. Может быть, однажды я смогу тебе все рассказать, и ты поймешь… Кстати, не хочешь ли пригласить меня в хороший ресторан?

– Задача непростая, в этом городе не стоит ожидать слишком многого.

Они нашли на бульваре шикарный ресторан, который оказался посредственным, но это не имело значения. Зато обоим было по-прежнему тяжело из-за того, что приходилось следить за каждым словом, поскольку они не могли друг другу довериться. Даниэль думал вернуться во Францию в первых числах июля, после референдума о самоопределении, А ты когда возвращаешься?

– Через несколько дней, но придется снова сюда приехать, нам независимость не помеха.

– Начинаю подозревать, где ты работаешь.

– Тем лучше, тогда ты знаешь, почему я не могу об этом говорить. Ты знаешь, когда выйдет журнал?

– Твой рассказ будет опубликован в июльском номере.

– Все это теперь так далеко, словно произошло в другой жизни. Я часто думаю о Тома – какое право он имел покончить с собой? Он разрушил нашу жизнь, но, возможно, именно этого он и добивался.

– Что ж, а я думаю о нем всякий раз, когда зову сына.

Даниэль взял ее за руку, Знаешь, я тоже изменился. Арлена не убрала руки. Давай сделаем то, чего мы хотим, можем пойти к тебе.

– Сейчас это не очень удобно, я приютил друга, у него неприятности…

– Тогда ко мне в гостиницу. Не бог весть что, но вид красивый.

Сколько же лет они ждали этой минуты? Всегда, подумал Даниэль; так долго, подумала Арлена. Их новые отношения начались в обшарпанном отеле напротив роскошного парка Галлан. Эта кульминация должна была случиться намного раньше, но по несчастному стечению обстоятельств припоздала. А им всего лишь нужно было подчиниться судьбе, и оба испытали одинаковое чувство завершенности.

– Я и забыла, как ты был важен для меня, – сказала Арлена. – И что я так тебя желала.

– Я тоже. Знаешь, что касается Мари…

Арлена приложила ладонь к его губам, Я тебя ни о чем не прошу. Мне не нужны обещания. Я не хочу быть на привязи. Не будем строить планов. Давай просто жить, радоваться тому, что есть.

Назавтра Арлена собрала свой чемоданчик, У меня самолет через два часа, я скоро вернусь, хотя не знаю когда. Я тебя предупрежу.

Даниэль вернулся домой. Делейн уже некоторое время не показывался – возможно, решил эмигрировать в более милосердные края; в своей комнате он прибрался, заправил кровать, словно уехал навсегда.

Янсен по телефону донимал сына, ему не нравились результаты работы, Именно в такие смутные времена можно получить больше информации, среди бунтовщиков разброд, это их последний бой перед побегом.

– Я же говорил, никто мне не доверяет. Зато я виделся с Пьером Делейном.

– Быть не может! Где?

– В ресторане Адмиралтейства. Мы вместе поужинали. Ничего интересного он не сказал, иначе я бы тебя предупредил. Выглядел спокойным. А ведь мы с ним всегда были очень близки.

– Он убийца, его разыскивают во Франции, а он, оказывается, свободно разгуливает в этой стране психов! Мы должны его обезвредить. К счастью, недолго осталось.

Арлена вернулась на следующей неделе, сочинив для директора туманную отговорку, – тот считал большим везением, что в его отделе работает такая старательная сотрудница. Из принципа она зашла в штаб-квартиру КАЭ, забрала тысячи дозиметрических снимков, которыми никто не занимался, и начала их обрабатывать.

Они встретились с Даниэлем в кафе. Вечером он пригласил ее к себе, поскольку Делейн не появлялся больше двух недель. Они зашли за покупками к мяснику, поужинали вдвоем, их ждали три дня счастья и спокойствия. Июнь в Алжире – особенный месяц, с невероятно синим небом и чудесными вечерами, когда морской бриз изгоняет дневную жару. Война и ее беды казались забытыми – даже если иногда слышались выстрелы или стрекот автоматического пистолета, никто не обращал на это внимания. Ведь каждый считает себя бессмертным.

Назавтра они пообедали в маленьком ресторанчике на пляже, где подавали жареные сардины.

– Ты никогда не говоришь о своей работе. Чем ты занимаешься на алжирских железных дорогах?

– Да так, подвернулась интересная должность, но в конце месяца я увольняюсь.

– А дальше?

– Скажу Мари, что ухожу от нее.

– Я же говорила, что ничего у тебя не прошу. Мне все равно, что там с Мари! Я больше не строю планов. Пойдем купаться, – кажется, я обгорела.

За едой Даниэль вернулся к вопросу об их будущем:

– Я хочу жить с тобой. А чего хочешь ты?

– Не могу ответить так однозначно, сейчас на работе кошмар, куча неразрешимых проблем. По правде говоря, я немного потерялась, не торопи меня.

– Делай что хочешь, но и я буду делать что хочу. Я уйду от Мари.

Рано утром Даниэль проводил Арлену пешком до стоянки такси, поскольку она отказалась, чтобы он отвез ее в аэропорт; планировалось, что она вернется в конце месяца. На прощание он сказал, Наша жизнь переменится семнадцатого июля, ровно через месяц мы отпразднуем наши тридцать четыре года – так вот, обещаю, что в этот день мы будем вместе.

Вечером, вернувшись домой, Даниэль обнаружил Пьера Делейна – тот лежал на постели в гостевой комнате с автоматическим пистолетом под рукой, верхняя часть бедра была наспех перевязана. Пьер был бледен, зарос четырехдневной щетиной, выглядел плохо, но отказался вдаваться в подробности, Ничего страшного, мне уже лучше, три дня назад я здорово влип, а поскольку нам пришлось спешно убираться из дома, где мы укрывались, я решил еще немного потрепать тебе нервы. Если ты не возражаешь, отдохну несколько дней и попытаюсь перебраться в Марокко, здесь надеяться не на что, битва идет в другом месте, и, поверь, мы еще не закончили. Сможешь дать мне денег?

– Завтра заеду в банк и сниму, сколько получится.

Делейн с трудом поднялся, отдуваясь на каждом шагу, Свари свои спагетти, а? Подыхаю с голоду. Они перебрались на кухню, Даниэль поставил кипятиться воду, Делейн сел за стол, Новости для нас плохие, референдум о независимости через две недели, это будет сигнал к расправе, но хуже всего придется харки, я узнал, что де Голль решил бросить их на произвол судьбы.

– Не может быть! Их вывезут.

– Это не предусмотрено, хотя их убеждают в обратном, чтобы они не дергались, – никто за ними не приедет, ими займется ФНО.

– Но они же солдаты французской армии.

– Они дураки, которые поверили нашим обещаниям и ошиблись, их всех перережут. Подумать только, я ведь гнул официальную линию, рассказывал своим людям, что в нашей армии больше нет различий, что алжирские мусульмане такие же французы, как и все, я убеждал их детей записываться на службу… В лучшем случае несколько сотен успеют уехать в последний момент, но основная масса солдат с семьями останется здесь. С содроганием думаю, что́ их ждет, и мне стыдно, потому что все их бросят.

– Какой кошмар, я просто не верю, – сказал Даниэль.

Назавтра Даниэль позвонил отцу из кабинета, и ему пришлось пять раз перезванивать, прежде чем удалось с ним поговорить.

– Это правда, что французское правительство решило бросить харки?

– Кто тебе сказал?

– Не важно кто – так правда или нет? Что для них планируется?

– Абсолютно ничего, помочь им не получится, это технически невозможно, пусть сами разбираются со своими.

– Но они солдаты французской армии! ФНО их перережет.

– Ничего не могу поделать, это решаю не я.

– Как вы можете настолько отрекаться от себя и нарушать слово? Вы нас позорите! Вы отвратительны, вы хуже мятежников, они хотя бы сражаются за идею, а ты, твой генерал и твое правительство – подонки. Я немедленно ухожу в отставку, не хочу быть соучастником этого геноцида!

Даниэль бросил трубку, дрожа от гнева. Он выскочил из кабинета, твердо решив, что ноги его там больше не будет, но, дойдя до конца коридора, одумался: а вдруг позвонит Арлена? Нужно дождаться ее звонка.

Перед банками постоянно толклись очереди, клиенты осаждали отделения, стремясь до независимости снять вклады, но выдавали не больше тысячи франков в день на человека, кассиры без устали твердили одно и то же, Не паникуйте; когда прибудете во Францию, ваш счет останется при вас, вы ничего не потеряете.

Делейн выздоравливал медленно, каждый вечер к нему приходил полноватый мужчина лет пятидесяти с бритым черепом, чтобы сделать перевязку и укол, а заодно нашептать на ухо новости, но, сталкиваясь с Даниэлем, не говорил ему ни слова. К концу недели бок у Делейна уже не болел, рана затянулась, он собирался в Оран – встретиться с людьми, которые едут в Марокко тем же путем, что и он. В четверг вечером он собрал вещи в спортивную сумку, побрился, поблагодарил Даниэля за помощь, Без тебя я бы не справился. Увидимся в более спокойное время, береги себя. Лысый мужчина спустился с крыльца, оглядел пустынные окрестности, дал сигнал на выход, Даниэль хотел их проводить, но лысый впервые обратился к нему, А вы оставайтесь здесь. Даниэль наблюдал, как тот открывает калитку, смотрит по сторонам. Вместе с Делейном лысый повернул налево, остановился у «пежо», чтобы отпереть дверцу, наклонился – что-то мешало повернуть ключ. Делейн держался чуть позади. Внезапно из-за припаркованной машины появились двое в штатском с полицейскими повязками на рукавах и наставили на них автоматические пистолеты, в ту же секунду из соседнего сада выскочили еще четверо, обездвижили Делейна и лысого, подлетело несколько полицейских машин, и задержанных грубо сковали наручниками, Даниэль подбежал к ним, но полицейский закричал, Назад! Лысый сел в первую машину, Делейн бросил пристальный взгляд на Даниэля, Ну ты и сволочь! Его втолкнули во вторую машину. Оба автомобиля исчезли так же быстро, как и появились. Даниэль остался стоять посреди улицы, глядя им вслед, Я тут ни при чем!

Дни, предшествующие первому июля, роковому дню референдума, ознаменовали конец алжирской мечты, которая казалась вечной. Внезапно началось паническое бегство. Смельчаки, поклявшиеся умереть на месте с оружием в руках, передумали и оказались в сложнейшей ситуации. Чемоданы, набитые самым важным и необходимым, не помещались в багажник, да и на крышу тоже, свертки и коробки валялись на проезжей части вместе с бесполезной мебелью, посудой, безделушками, тюками одежды – любопытно, что все эти вещи так и остались на улице, словно эфемерный музей деколонизации, ибо воры исчезли и тоже старались спасти свою шкуру. Самые ловкие торговались за авиабилеты, готовые платить состояние, чтобы поскорее улететь, но самолеты были забиты под завязку, тысячи человек толпились в аэропорту Мезон-Бланш и покорно ждали, не объявят ли дополнительные рейсы, но рейсов не объявляли, брошенные автомобили стояли на парковке с открытыми дверцами и ключами зажигания на приборной доске. В порту Алжира дело обстояло еще хуже – там, жарясь под беспощадным июньским солнцем, собралось тысяч тридцать человек с бабушками, детьми и двумя чемоданами – всем, что у них осталось, – в сомнительных санитарных условиях, но с надеждой втиснуться на борт переполненного корабля до Марселя. Десантники обеспечивали подобие порядка и раздавали сэндвичи оголодавшей толпе. Обратный отсчет начался, их жизнь вот-вот рухнет, и никто их не спасет, и все они знали, что в день независимости лучше оказаться подальше отсюда, ибо Алжир больше не будет французским департаментом, а станет враждебной страной. Они были искренне убеждены, что от невидимого доселе врага милости ждать не придется – не будет ни братания, ни примирения, их заставят дорого заплатить за сто тридцать лет лишений, ненависти и унижения. Никто не хотел, чтобы ему перерезали горло. Время от времени откуда-то – то ли с холмов, то ли с соседней улицы – доносилась очередь из автоматического пистолета, напоминая, что удирать надо поскорее, иначе придется очень несладко. Наступил конец, остались только проигравшие. Где же они, те, кто хотел спасти нас и сделать эту страну навеки французской, но вместо этого погрузил нас в ужасающий хаос?

Мы совсем одни.

У сотрудников штаб-квартиры алжирских железных дорог было много вопросов к заместителю директора, который явился за полгода до дня независимости и занял невнятную должность, причем никто, включая всеведущую мадам Арман, не понимал, с какой стати ему выделили огромный кабинет, смежный с кабинетом гендира; но поскольку Даниэль со всеми здоровался, в отличие от других директоров, все к нему привыкли. А позже эту компанию, как и все другие, поразила странная эпидемия, неизлечимая болезнь. В одно прекрасное утро госпожа такая-то не явилась на службу, а когда навели справки, выяснилось, что она со всем семейством села на пароход, никого не предупредив, как и сотрудники соседних отделов, этажом ниже или этажом выше, кабинеты пустели один за другим, все дружно скрывали грядущий отъезд из страха, что им помешают или накажут, обет молчания царил везде, даже среди коллег, которые двадцать лет проработали вместе, знали детей друг друга и делились всем на свете. Уезжали, не уволившись, не требуя расчета, оставляя все вещи и фотографии на столе. А назавтра исчезал еще один и еще, железные дороги неумолимо теряли персонал. В депо ситуация была еще хуже, железнодорожники, контролеры и механики молча испарялись. Однажды их не оказывалось на месте, и дома тоже. Улетучились. И некем было их заменить. Первыми исчезли пенсионеры, мирно гревшиеся на солнышке и всегда готовые прийти на помощь бывшим коллегам, а ведь поезда до крайности уязвимы и требуют бережного отношения. Когда железнодорожники прекращают работу, локомотивы останавливаются. В начале мая не работала уже треть линий, к июню – половина. А пассажиры с величайшим трудом получали информацию на станциях, потому что сбежали начальники вокзалов и никто ничего не мог объяснить. Как ни парадоксально, Даниэль оставался последним директором на посту, и все задавались одним и тем же тревожным вопросом, Куда мы катимся?

Даниэль ждал звонка Арлены, он не знал, где она сейчас. Где-то на базе в Сахаре. И он не мог с нею связаться. В одном он был уверен: отныне жизнь без нее невозможна, пусть даже она ничего не обещала и ответила уклончиво, когда он сделал предложение. Но что важно? Важно, что она не сказала «нет». Он прекрасно знал, почему Арлена не спешит с решением: ей нужна предельная ясность. Он должен обрести свободу, вернуться в Париж, открыть правду Мари, найти лучший вариант для будущего. Деньги не проблема, и он оставит ей опеку над Тома. Чего еще она может потребовать? Их супружеская жизнь закончилась уже давно, Даниэль надеялся, что расставание пройдет гладко.

Почему должно быть иначе?

Референдум – чистая формальность, почти сто процентов проголосовали за независимость, и результат был зафиксирован пятого июля. Исход принял гигантские масштабы, на выезде из городов образовались чудовищные пробки, трехполосная очередь длиной в пятнадцать километров перекрыла марокканскую границу; сто тысяч французов хлынули в порты, здания аэропортов брали натиском в надежде присоединиться к полумиллиону тех, кому удалось сбежать за два предыдущих месяца. Квартиры, дома, магазины и машины меняли владельцев в считаные минуты и за сущие гроши. В понедельник после голосования Даниэль читал газету у себя в кабинете, когда зазвонил телефон, Алло, это я, Мари. Как там у тебя дела? Мог бы держать нас в курсе.

– Сейчас относительно спокойно, порт Алжира переполнен, при посадке паника, корабли отплывают с перегрузкой в тысячу человек. А в остальном жизнь более-менее продолжается, кафе и магазины открыты.

– А что это за интервью, которое Арлена дала Эжену Ле Гоффу? Я ничего не знала. Ле Гофф сказал, что это ты настоял, поэтому он был уверен, что я согласна.

– Это специальный номер к пятнадцатилетию после смерти Тома, нужно восстановить истину. Мы не смогли этого сделать тогда, пришло время…

– Почему ты мне ничего не сказал?

– Потому что тебя это напрямую не касается, речь идет об истории Тома, настоящей, а не выдуманной истории его любви к Арлене, ведь именно для нее он писал стихи, в которых столько отчаяния. Только для нее.

– Куда ты лезешь? Тебя-то это каким боком касается? Единственная правда в том, что он был безумно в нее влюблен, а эта клуша не поняла его гениальности и оттолкнула его, из-за нее он покончил с собой, я ничего не забыла и никогда ей не прощу. Так вот: никакого интервью не будет, я запретила.

– Ты не имеешь права, я ей обещал!

– Журнал принадлежит мне, я могу делать, что хочу, и вообще не понимаю, при чем здесь ты. И что там ты обещал Арлене? Ты ее видел, что ли?

Даниэль встал, собрался с духом.

– Я ухожу от тебя, Мари, я больше не могу, я не хотел, чтобы наше расставание прошло вот так, по телефону, я хотел сказать тебе об этом в лицо и поговорить обо всем, но я ухожу, между нами все кончено. Я не хочу больше притворяться, я больше не могу лгать.

– Но почему? Я не понимаю… Это из-за нее? Да?

– Я снова встретил Арлену, и никто не помешает нам жить вместе.

– Мы должны увидеться, Даниэль, поговорить, это важно. Когда ты вернешься?

– Пока я остаюсь здесь. Вернусь позже, но это ничего не изменит, мы больше не можем жить вместе. Мы должны разойтись.

Даниэль повесил трубку, сел. Тридцать секунд спустя телефон снова зазвонил и звонил долго, но он не шевелился. Наконец аппарат замолк, потом затрезвонил снова. Даниэль вышел из кабинета и закрыл дверь. Назавтра он вернулся на работу и снова стал ждать звонка Арлены. Ближе к полудню вышел, отыскал открытую бакалейную лавку, купил еды. По дороге назад он увидел Арлену, которая ждала у входа в здание с маленьким чемоданом у ног, Я только что приехала из Реггана, было непросто, но на несколько дней меня оставят в покое.

– Пойдем выпьем по стаканчику.

Они уселись на террасе кафе на углу бульвара, Даниэль рассказал о звонке Мари, о напряженном разговоре, о том, что он объявил о расставании, Вот, дело сделано. Я думал, будет тяжко, но все оказалось не так ужасно. Нас мало что связывает, но ей невыносима мысль, что я ухожу к тебе. Когда я вернусь в Париж, мы встретимся с Мари и поговорим с глазу на глаз, она должна смириться. А нам с тобой надо подумать о будущем и сделать выбор – я тебя понял и не буду давить, спокойно решай, чего ты хочешь, спешить некуда.

Вечером они вернулись на виллу, сели ужинать на террасе. Их обволакивала летняя мягкость, и в этом безмятежном спокойствии трудно было представить, что страна стоит на пороге великого потрясения, которого так боятся одни и так ждут другие. Не знаю точно, когда вернусь, сказала Арлена, навалилось столько проблем, что сначала придется разобраться с организационными вопросами.

На следующий день Даниэль хотел пройтись по городу и посмотреть, как проходит первый день независимости, потому что на холме царила тишина, только птицы щебетали, но у Арлены не было желания двигаться, Я устала, иди сам, а я на часок заберусь в ванну, потом поваляюсь на солнышке, даже читать сил нет. Я бы с удовольствием проспала неделю.

– Никуда я не пойду, лучше побудем вместе.

Они провели день бок о бок, загорая на террасе, и не обсуждали ни эту неясную ситуацию, ни свои проблемы. После полудня Арлена привстала, Кажется, я обгорела, у тебя есть крем?.. Никогда не думала, что у нас с тобой все так легко получится. Лет десять назад я проходила стажировку в форте Шатийон, когда там работали над реактором Зоэ, и мой шеф всегда говорил: «Если все работает, держите ухо востро, – значит, вы не видите проблему, которая свалится вам на голову». Давай пройдемся. Пока они шли по пустынной улице, Даниэль прислушивался, Странная тишина, вообще-то, город должен быть в огне и крови.

– Знаешь, кажется, у меня в голове кое-что проясняется насчет нас.

– В последний раз я обещал, что мы вместе отпразднуем наш тридцать четвертый день рождения, – так вот, обещание в силе, здесь, в Париже или еще где-то, но мы будем вдвоем, и предупреждаю, тебе вряд ли удастся от меня избавиться.

Они наткнулись на бакалейную лавку, хозяин поделился новостями о празднике независимости и заверил, что общины объединились, отбросив различия в религиях, все будут жить в мире и восстанавливать страну.

В пятницу утром Арлена и Даниэль проснулись поздно, повалялись в постели и сели завтракать в пижамах на террасе, когда у ворот прозвенел звонок: хозяйка дома напротив, миниатюрная женщина лет шестидесяти, хотела узнать, есть ли у них свет, потому что сама она сидела в темноте со вчерашнего дня, Аварийные службы не отвечают, мастера тоже.

– Вам повезло, эта дама работает в электрокомпании, – с улыбкой ответил Даниэль.

Арлена встала, Не беспокойтесь, я сейчас оденусь и зайду посмотреть, что случилось. У вас инструменты есть?

– Муж у меня был не очень рукастым, но отвертка, кажется, есть.

Арлена привела себя в порядок и пошла в соседний дом, Даниэль отправился в гараж за ящиком с инструментами, но услышал, как у дома остановилась машина и хлопнула дверца. Из такси вышли Мари и Тома, водитель открыл багажник, достал чемодан, она расплатилась, и машина уехала. Даниэль направился к ним, Вы как здесь оказались?

– А что было делать? – сказала Мари. – Раз ты не знаешь, когда вернешься, мы сами приехали к тебе.

– Но это безумие, французы пытаются покинуть страну, повсюду перестрелки, разборки. Зачем было так рисковать?

– Ты говорил совсем другое, и с виду здесь очень спокойно.

– Заходите, я отнесу инструменты соседке и сразу вернусь.

Даниэль кинулся на второй этаж, схватил большую сумку, запихал туда все вещи Арлены, косметичку, сумочку, спустился, перешел через дорогу и отыскал Арлену, которая с фонариком изучала электрический счетчик соседки, Только что приехали Мари и Тома! Тебе лучше перебраться в «Отель дю Парк» и подождать меня там, я провожу их в аэропорт, может, завтра, если смогу добраться, – в любом случае они здесь не задержатся, это исключено.

– Все мои вещи в доме!

– Я их забрал… Главное, чтобы они скорее уехали. Я знаю, почему она здесь, мы объяснимся. Позвоню, как только смогу. Не беспокойся, это вопрос одного-двух дней.

– Она меня ненавидит. Она не допустит, чтобы мы с тобой были вместе.

– Это ничего не изменит, я должен поговорить с ней, мы решим наши проблемы. Обещаю, Арлена. Один день, не больше. Поверь мне. Встретимся завтра в «Отель дю Парк», в шесть вечера самое позднее, и можешь поверить, все будет позади. И мы будем вместе навсегда.

Мари ждала на диване в гостиной, Тома рядом с ней сурово смотрел на отца. Ну вот, сказала она, мы втроем и можем поговорить.

– Но наши супружеские проблемы не касаются Тома, так что ему здесь делать нечего.

– Да? А я не согласна, мы – семья. И то, что ты мне заявил, касается и его. Поэтому его место здесь, вместе с нами. И на этот раз тебе не отвертеться – я не хочу, чтобы ты потом говорил, будто я сочиняю и рассказываю то, чего нет, Тома уже мужчина, он должен услышать правду из твоих уст, должен знать, кто ты и что делаешь.

– Тома нет и десяти, он еще ребенок, его нельзя в это вмешивать. Ты не имеешь права им манипулировать.

– А я считаю своего сына ответственным человеком, я спросила, хочет ли он знать, какую судьбу ты нам готовишь, и он сам выбрал остаться, я на него не влияла, он хочет услышать твой рассказ, и ты должен говорить честно. Даниэль, мы приехали в такую даль, чтобы тебя выслушать.

– Я отказываюсь. Это шантаж. Я не сомневаюсь, что он не уйдет. Так что без меня. Я отвезу вас в аэропорт, вы вернетесь во Францию, и мы потом поговорим как взрослые.

– Мы не двинемся с места, пока не получим объяснений, – сказала Мари. Она повернулась к сыну: – Ты согласен со мной, Тома? Ты хочешь знать, что скажет твой отец?

– Да, очень хочу.

Даниэль нашарил пачку сигарет, прикурил.

– Мари, я не могу решать твои проблемы, ты постоянно навязываешь свою волю, ты все решаешь сама, не заботясь о мнении других. Или по-твоему, или никак. Но жизнь устроена иначе, и когда живешь с кем-то, надо прислушиваться. Ты хотела, чтобы я говорил при сыне и он стал свидетелем, – что ж, подчиняюсь в последний раз, но меня ты своими фокусами не проведешь, ты ведь просто пользуешься им: да, нашей семьи больше не существует. Между нами уже давно ничего нет, жаль, что наша история заканчивается вот так, но я хочу, чтобы мы расстались. Завтра я отвезу вас в аэропорт, и вы вернетесь в Париж, но без меня… А если ты не хочешь уезжать, я уступаю тебе этот дом, можешь оставаться здесь, сколько захочешь. Но без меня… Если вы голодны, на кухне есть еда, а я пошел спать.

Утром, когда Даниэль открыл глаза после бессонной ночи, он обнаружил Мари в кресле напротив кровати, А, ты здесь. У Мари было осунувшееся лицо, она бесстрастно смотрела на него, он не заметил лист бумаги с отпечатанным текстом у нее в руке, Ты уезжаешь с ней, ведь так?

– Слушай, я плохо спал, весь разбит, пойду в душ.

– Давно это у вас с Арленой?.. Отвечай, Даниэль, я не буду разыгрывать сцен, сяду в самолет, и все кончится, как ты и хотел, но мне нужно знать… У меня интервью, которое Арлена дала Ле Гоффу.

Даниэль сел на кровати, Мари поднесла листок к глазам и начала читать, «Тома знал, в кого я была влюблена, его это ранило и унижало, я так и не поняла, насколько это было серьезно, я глубоко любила его близкого человека…» Это о тебе говорила Арлена? Это в тебя она была влюблена?

– Да, мы с Арленой любили друг друга по-настоящему. И Тома об этом узнал. Может, он нас выследил. Мы старались не причинять ему боли, потому что я любил его как брата, и Арлена тоже. Это был кошмар, он не желал ничего слышать и был весь на нервах, мы боялись его реакции. Но мы не понимали, какой огромной была его любовь к Арлене.

– Значит, он покончил с собой из-за вас?

– Мы никогда не узнаем причину, но жизнь стала для него невыносимой.

– Ты хоть понимаешь, что я ничего не заметила? Я ни на секунду не заподозрила, что вы с Арленой вместе, что вы друг в друга влюблены. Но почему же ты ее бросил? Зачем предложил мне пожениться? Я тебя ни о чем не просила… Я-то думала, что ты меня любишь, мне и в голову не пришло, что ты лишь хотел исправить свою ошибку… Значит, все эти годы ты мне лгал?.. Это ужасно.

– Единственная правда в том, что, когда после смерти Тома я расстался с Арленой и предложил тебе жить со мной, я был искренен, совершенно искренен.

Мари поднялась, на мгновение повернулась лицом к Даниэлю, выронила листок, который спланировал на пол, и вышла из комнаты.

Даниэль положил чемодан Мари в багажник «пежо», припаркованного на улице, Мари и Тома сели в машину, она на пассажирское сиденье, он сзади. Даниэль запер ворота на ключ. Соседка из дома напротив помахала ему, Даниэль кивнул ей, она подошла ближе, Свет работает, спасибо. Вы уезжаете?

– Мы в аэропорт. Надеемся найти места.

Даниэль сел за руль и тронулся с места. Они поехали по извилистому бульвару вниз к побережью. Мари повернулась к нему, И сколько уже длится ваш роман? Я имею право знать.

– В начале года я случайно встретил Арлену в самолете, мы вспомнили прошлое, так и родилась идея интервью. Нам хотелось исправить ошибки.

– Догадываюсь, что было дальше. За этим дело не стало.

– Только не начинай, пожалуйста.

Мари повернулась к Тома, Видишь, твой отец уже много месяцев изменяет мне с подругой детства, той самой, из-за которой твой дядя совершил самоубийство, и все нормально.

– Прошу тебя, прекрати. – Даниэль смотрел вперед, не замечая переднеприводный «ситроен», который всю дорогу следовал вплотную за ними. – Не впутывай в это Тома.

– Я ненавижу тебя за твое вранье, – процедила Мари. – Почему твой сын не должен знать, что ты бросаешь нас ради этой женщины? Что мы для тебя никто и ты только и ждешь, когда избавишься от нас и поедешь к ней? Почему правда всегда пугает, когда ее говорят вслух? Или я ошибаюсь? Может, ты не собираешься с ней встретиться?

– Собираюсь, и очень счастлив. Мы снова вместе, и это лучшее, что со мной случилось.

«Пежо» спустился в нижнюю часть города. Ни Даниэль, ни Мари не заметили «ситроен», который обогнал их и остановился на красный свет прямо перед ними, не обратили внимания и на мужчину в белой рубашке, который вышел из машины и направился к ним с автоматическим пистолетом в правой руке. Он остановился в трех метрах и выпустил длинную очередь. Стекла «пежо» разлетелись. Несколько пуль попали в торс Даниэля, Мари получила пулю прямо в лоб. Тома был ранен и потерял сознание. Стрелок прыгнул в «ситроен», и тот сорвался с места. Из двигателя «пежо», изрешеченного пулями, капало масло и растекалось по асфальту. Двое в белом выскочили из госпиталя Парне неподалеку. Один распахнул пассажирскую дверцу, осмотрел Мари, проверил пульс, Женщина мертва. Обошел «пежо», быстро обследовал Даниэля, затем Тома, Перенесем их в госпиталь.

Арлена ждала в пустой гостиной отеля, часы показывали уже шесть пятнадцать. Она загасила сигарету в пепельнице, задумалась, уйти или остаться. Вышла на улицу, поймала такси, вышла напротив виллы Даниэля, позвонила в ворота – никто не ответил. Она не сдалась, привстала на цыпочки, попыталась заглянуть в сад и услышала за спиной женский голос – подошла соседка, Они утром уехали в аэропорт, втроем, ваш коллега надеялся, что получится найти места, сейчас это очень непросто. А я решила остаться, я здесь родилась, здесь и умру. В любом случае спасибо за свет, не знаю, что бы я без вас делала, в этой стране больше ничего не работает.

И Арлена ушла. Медленно. Теперь времени было полно. Она была на удивление спокойна, хотя надо было злиться, кричать, проклиная Даниэля, или плакать. Вдали на холме из тумана выглядывал собор Африканской Богоматери, бесстрастно взирая с высоты на превратности судеб муравьев, копошащихся у его ног. И Арлена сказала себе, что нельзя верить мужским обещаниям, что Мари заставила его передумать и он легко отказался от прежних планов, а за Мари, как всегда, осталось последнее слово.