Арлена ошиблась: она думала, что учеба в Фенелоне будет трудной, что придется заниматься в поте лица, но этот научный подготовительный класс с семью целеустремленными ученицами напоминал частные семейные уроки. Сложности поджидали с другой стороны. Когда она вручила Ирен заявление на получение бесплатных учебников и питания в столовой, на которые имела право как дочь погибшего фронтовика, мать отказалась его подписывать, Твой отец не погиб! Рано или поздно он вернется. И тогда у нас будут неприятности.

– Неприятности у тебя и так будут, если придется все покупать, ведь это дорого!

Но Ирен не сдавалась, Не буду я подписывать фальшивку. Что до учебников, занимайся вместе с одноклассницами, а со столовой еще проще – делай с утра бутерброд, не умрешь.

Арлена несколько раз принималась ее уговаривать, попросила Вивиан вмешаться, но бабушка тоже натолкнулась на стену. Несколько дней Арлена сомневалась, тянула, но в конце концов подписала документ вместо матери.

Самым сложным для Арлены и ее сокурсниц оказалось добывать информацию о будущем. Не было ни одной службы, которая помогала бы студентам выбрать профессию, приходилось выуживать сведения в личных беседах, по случаю и по слухам – времена были смутные, все менялось, громоздились проекты реформ, и трудно было определить, где именно требуются срочность и огромные ресурсы, ведь только для того, чтобы закрыть основные нужды, понадобился бы десятикратный госбюджет, а денег не хватало. Когда девушки задавали вопросы учителям, те изумлялись, Девочки, все предельно просто, единственная возможная для вас карьера – это преподавание, что крайне увлекательно, и к тому же вы свободны все каникулы.

Арлена сомневалась, стоит ли и дальше биться в закрытую дверь, она мечтала о чем-то более интересном и не представляла, как можно всю жизнь читать один и тот же курс математики. Но ее беспокоило не только это. Во-первых, Ирен все чаще отсутствовала, ее повысили в должности, и теперь она была завалена работой на студиях в Булони, где последние два года съемки не прекращались. Как можно отказаться, если режиссер или его помощник требуют, чтобы костюмы были готовы и выглажены накануне, а не день в день, Так всегда и бывает, когда в доме нет добытчика, соглашаешься на переработку, на это мы и живем, иначе мне не прокрутиться. Поэтому Арлене нечего было возразить, когда Ирен оставалась ночевать на студии, чтобы не бежать на последний поезд, к тому же не нужно вставать ни свет ни заря, чтобы к семи часам быть на работе. Во-вторых, была надежда, что после войны снабжение наладится, но черный рынок расцвел пуще прежнего, нехватка продовольствия достигла апогея, основные продукты по-прежнему давали по талонам: хлеб, сахар, мясо, макароны, кофе. Заполонившие рынок фальшивые талоны высасывали запасы торговцев, и Одетта возвращалась из похода по магазинам почти ни с чем. К счастью, столовая в Булони отлично снабжалась, а поскольку у Ирен были связи, она часто приносила полную сумку. В-третьих, по вечерам Арлена не могла заниматься, девочки шумели и не хотели выключать радио, потому что слушали любимые передачи, но она нашла выход: оставляла свой ужин сестрам и отправлялась к Жермене Марсьяль, соседке снизу, пользующейся всеобщим уважением с тех пор, как ее благоверный Раймон геройски принял смерть в Мон-Валерьене и был посмертно награжден медалью. Жермене было одиноко, оба сына работали, один в Бордо, другой в Бельфоре, и она скучала. Так что она с удовольствием проводила вечера в компании Арлены, которая устраивалась с книгами и тетрадями за покрытым клеенкой обеденным столом и занималась, пока Жермена доставала сливовую настойку, наливала две рюмочки и начинала вспоминать молодость, работу продавщицей в галантерейной лавке, встречу с Раймоном в начале десятых годов, когда он зашел купить подарок ко дню рождения матери, и прекрасные послевоенные годы. Разговор не мешал Арлене делать уроки, а Жермену не смущало, что ее подопечная не отвечает. Иногда Арлена поднимала голову и улыбалась. Так хотелось бы иметь дочку, а эта девочка к тому же такая внимательная, что редкость в наши дни, пусть и не допивает рюмку. Жермена-то умела добывать припасы по своим каналам, хотя держала их в тайне, она ни в чем не нуждалась, поэтому каждый вечер готовила Арлене макароны с кусочками колбасы, бекона или куриного белого мяса – сама она это не ела, берегла фигуру, ей бы не грех слегка похудеть, Понимаешь, от одиночества толстеют.

Главной же бедой для Арлены – и это предвидел бы каждый, кроме, пожалуй, ее самой, – стал Даниэль. Он притаился в глубине сознания и сопротивлялся попыткам его изгнать, он стал ее наваждением, он возвращался, как прилив, и не давал ей покоя. Она видела его ночью, когда открывала в темноте глаза, и он ей улыбался, видела во сне, когда он тянул к ней руку, но ей не удавалось ухватить его ладонь, тогда он падал в волны и тонул, размахивая руками. И Арлена задавалась вечными вопросами, старыми как мир, – в таких случаях никто не думает, что миллиарды мужчин и женщин пережили то же самое, – Почему я была такой глупой, ничего не замечала и позволила заморочить себе голову? Почему он меня бросил? Как я могла поверить в его треп? Вот дура! Даниэль мешал ей, отравлял жизнь, парализовал, не давал встречаться с мальчиками, которые расточали ей улыбки, потому что отныне Арлена не доверяла улыбающимся мальчикам, таким приятным и симпатичным, или тем, кто умудрялся рассмешить ее, – эти самые опасные, вроде Жака, который шутил без остановки, учился в техникуме на помощника бухгалтера, не особо ей нравился, пригласил в кино на бульваре Сен-Мишель, но это оказался тупой фильм с Фернанделем, взял ее в темноте за руку и поцеловал, или Филиппа со второго курса физического факультета Сорбонны, они ждали ее на выходе из лицея, иногда в одно и то же время, Вот и отлично, это собьет с них гонор. И приглашали пить горячий шоколад в венскую кондитерскую рядом с медицинским факультетом. Ей нравился Филипп с его кудрявой шевелюрой, красивыми карими глазами и ямочками на щеках, ему всегда было что рассказать, он мог с равным воодушевлением говорить об электромагнитном излучении, последнем фильме Карне или о полемике вокруг плана Маршалла, Нам нужна эта помощь, если мы ее не получим, то никогда не встанем на ноги. Однако через несколько минут Арлена отключалась, снова думала о Даниэле, пока Филипп не возвращал ее на землю, Эй, Арлена, ты меня слушаешь?

Майским воскресеньем Арлена спросила у Ирен, нельзя ли снова устроиться в столовую на летних каникулах, она бы заработала карманные деньги на весь год, да и матери помогла бы. Казалось, просьба застала Ирен врасплох, Да, наверное, спрошу шефа. Но шли недели, а ответа все не было. В воскресенье, Я его не видела. В следующее, Он так занят, что я не смогла с ним поговорить, или Мы в разных павильонах, и у меня не было времени. Или вообще ничего. Время поджимало, и Арлена решила, что матери совсем не до нее, так что придется подыскать работу на лето самой. На самом же деле Ирен не знала, как быть, – она считала, что Арлене не стоит показываться на студиях, но в то же время переживала за дочь, а потому просто выжидала, ну или подумывала сходить посоветоваться с мадам Надией. В середине июня Арлене сообщили, что ее приняли в класс высшей математики, но мать совсем пропала из-за масштабных забастовок, парализовавших всю страну, – протестовали против нехватки продовольствия и плана Маршалла, который продаст Францию американцам, бурные демонстрации перерастали в беспорядки, из-за саботажа поезда сходили с рельсов, сообщалось о десятках погибших, для поддержания порядка мобилизовали армию, общественный транспорт не ходил, и Ирен пришлось оставаться в Булони, чтобы работать. Тогда Арлена набралась смелости и сама позвонила месье Бернару, хозяину столовой, – тот был искренне изумлен, Конечно, для тебя есть место, в этой неразберихе не найти работников, я говорил твоей матери, она сказала: «Да-да, я жду ее ответа». А как ты будешь ездить, если метро не ходит?

– Не знаю, забастовка ведь не навсегда, и некоторые автобусы ходят, а нет, так я приеду на велосипеде.

Воскресенье – священный день отдыха. Ирен наконец-то могла отдышаться, поспать подольше, хотя и делила спальню с Вивиан с тех пор, как та переехала. Что касается Вивиан, новости о ее доме не обнадеживали – поврежден фундамент, нужно все снести и отстроить заново, на это уйдут годы. Она подала заявку на получение дешевого жилья, – к счастью, у нее был приоритет. На те несколько часов, когда семья наконец собиралась вместе, действовало правило: девочки делают все, а мать – ничего, Иначе зачем рожать дочек? Вивиан творила чудеса, стряпая из того, что добыла Одетта, Франсуаза и Жаклин наводили порядок, а после полудня они вшестером гуляли по набережным Марны и заходили к Феликсу повидать друзей. Ирен больше не танцевала, она оставалась в стороне, слушая Сильвио, который играл танцевальные мелодии, несмотря на годы. О чем или о ком она думала? Вспоминала Жоржа? Удалось ли ей пережить горе или она верила, что он жив и рано или поздно объявится? Ирен никогда об этом не говорила, и никто не задавал ей вопросов, но однажды они стали проходить мимо Феликса, не задерживаясь.

Однако в это воскресенье Арлена нарушила традицию – зашла в спальню матери, когда та еще отдыхала в полутьме, раздвинула шторы, присела на кровать, Почему ты не сказала мне про столовую? Ирен села в постели, помолчала, Я не хотела говорить, сейчас трудно туда добираться. Ты можешь подыскать что-то в другом месте?

– Но ты-то туда ездишь.

– Это другое дело… я должна зарабатывать.

– Я тоже, и я дала согласие месье Бернару. На четыре месяца. Начинаю первого июля.

Арлена снова стала работать в столовой, но засомневалась, правильно ли поступила: нагрузка больше, чем в том году, она чистит шестьдесят кило картошки утром и шестьдесят после полудня, заправляет ее в картофелерезку, забрасывает во фритюрницу. Хорошо обжаривает. Но месье Бернар поручил ей делать еще и фаршированные яйца, потому что персонала не хватает, а в кино обожают фаршированные яйца. Поэтому она варила вкрутую двести яиц, что не слишком сложно, но потом их надо почистить, разрезать ровно пополам, приготовить майонез, красиво выложить его из кондитерского мешка, и на это уходила уйма времени. В первый вечер после смены месье Бернар поздравил ее, она хорошо справилась, хотя майонез был жидковат, Нужно добавить растительного масла и взбивать его подольше, тогда он станет плотнее.

Арлена сняла фартук, сложила его, положила на раковину, Я больше не могу. Я ухожу. Слишком мало платят. До свидания, месье Бернар.

– Ты хорошо работаешь, ты смелая, я могу поднапрячься и добавить денег, только ради тебя. Будешь получать пять тысяч франков в месяц.

– Я работаю за двоих, весь день на ногах, мне нужно минимум семь тысяч триста в месяц и сорок три франка за час переработки.

После трех минут напряженной торговли месье Бернар поймал Арлену на пороге, Ты пользуешься ситуацией, я не знал, что ты из красных, ладно, иди работать.

– Заметьте, я даже не прошу надбавки за запах, мне пришлось час отмывать руки, от них несет крутыми яйцами, а сама я воняю фритюром.

Арлена вкалывала не покладая рук, отрабатывая зарплату, но совсем не видела Ирен, та не ходила в столовую, поскольку на следующей неделе в спешке запускался новый фильм и ее завалили работой – не хватало костюмерши для примерок и еще одной для подгонки, так что за бутербродами и яблоками для тех, кто не успевал поесть, забегала ее коллега. Однажды вечером Арлена обнаружила, что станция метро «Мост Сен-Клу» закрыта из-за забастовки. Как добраться до Жуанвиля, если нет автобуса? Она не представляла, как пойдет домой пешком, а взять такси в голову не пришло. Арлена вернулась в павильон, надеясь найти временный приют, как делала ее мать, если опаздывала на последний поезд. Зайдя в столовую, Арлена застыла в дверях: Ирен сидела напротив улыбающегося мужчины лет сорока, одетого в рабочий комбинезон, перед ними стояли два подноса с тарелками, он держал ее руку в своей, они болтали. Мужчина взял со стола румяное яблоко, тщательно почистил, сняв кожуру одной ленточкой, помахал ею, как серпантином, Ирен расхохоталась, он разрезал яблоко на четыре дольки, насадил одну на кончик ножа и предложил ей. Заметив Арлену, он выпрямился, Ирен обернулась, увидела дочь и вскочила, оттолкнув стол. Быстрым шагом прошла через зал, но не остановилась рядом с дочерью, а пронеслась мимо, не глядя, выскочила вон и исчезла из виду. Мужчина тоже встал, ускорил шаг, чтобы догнать ее, задержался перед Арленой, слабо улыбаясь, и растворился в студийной ночи. На кухне Арлена обнаружила месье Бернара, Вы знаете, кто этот человек, который ужинал с моей матерью?

– Это Ролан. Он электрик на съемочной площадке. А почему ты здесь так поздно?

– Неожиданная забастовка, не могу вернуться домой. Можно переночевать здесь?

– Если так и дальше пойдет, устрою гостиницу, найдем тебе раскладушку.

Арлена никак не могла заснуть. В столовой, отведенной для ночевки, на раскладушках спали пятеро. Она не понимала, почему Ирен так переполошилась, увидев ее, и убежала, словно рассердилась, а еще интересно, где спит мать, когда остается в Булони. Арлена ошибалась, это был не гнев, а беспричинный ужас, она и представить не могла, как напугалась Ирен. Даже Ролан не мог успокоить ее – Ирен дрожала, сердце бешено колотилось, она несла околесицу, никогда он не слышал, чтобы она говорила с таким неистовством, Что обо мне теперь подумают? А? Что она обо мне скажет? А остальные дочки? А мать? Ты хоть представляешь? Они скажут, я дешевка, дочки откажутся от меня, возненавидят, я их потеряю навсегда. И они будут правы, что презирают меня.

– Скажи им правду, что у тебя есть друг. Тебе сорок два года, Ирен, в твоем возрасте ты можешь жить как хочешь и ни перед кем не отчитываться. Дочери порадуются за тебя.

– А как же Жорж?

– Твой муж погиб во время отступления.

– Правда? А почему его тело так и не нашли? Сразу видно, ты не знал Жоржа. Моя ясновидящая много раз говорила, что он жив и однажды вернется, и что тогда? А? Меня сочтут последней тварью.

– Эта твоя ясновидящая себе на уме, ты слишком хорошая клиентка, и она рассказывает только то, что ты хочешь услышать. Как ты можешь верить в эту чушь? Ты ждала его всю войну, ты ждала его во время Освобождения. Уже три года, как все вернулись – из лагерей, из плена, больные, раненые.

У Ирен не осталось сил объяснять, Ролан все равно не поймет, она одна-одинешенька на этой земле, одна со своей бедой, но разве так сложно ее понять? Принять очевидное? Ее неудержимо трясло, в висках стучало.

– Говорю ж тебе, он мертв!

– А что это меняет?

Ролан изумленно посмотрел на нее – по опыту он знал, что женщины непредсказуемы, из любой мухи делают слона, нужно переждать бурю, и все наладится, но даже он потерялся в этом лабиринте, Я думал, между нами все серьезно.

– У меня к тебе сильные чувства, но семью это не должно затрагивать. Для дочерей я их мать и супруга их отца, вот и все. Я не могу сказать им, что у меня кто-то есть, это невозможно. Они такого не поймут, потому что я жена Жоржа.

– Тебе стыдно сказать дочерям, что у тебя есть друг?

– Да, мне стыдно быть с кем-то, кроме их отца. Я пойду.

– Ты на часы посмотрела? Куда ты пойдешь?

– Не знаю.

– Оставайся, завтра разберемся, а я посплю на диване.

Ирен осталась в спальне Ролана в маленькой квартирке в Исси-ле-Мулино. В эту ночь никто не мог уснуть – ни Арлена из-за храпящего мужика в столовой, ни Ролан, повторявший себе, что они могли бы быть счастливы, ни Ирен, бессильная побороть сжигающий ее стыд. На следующий день Арлена не увидела мать – та не появилась в столовой, за бутербродами и яблоками зашла какая-то молодая женщина. В перерыве Арлена отправилась в швейную мастерскую, где не была ни разу, здесь оказался настоящий улей, она подошла к Ирен, которая снимала мерку с актрисы, Знаешь, мама, если ты с кем-то познакомилась, это нормально, ничего такого.

Ирен вытащила булавки, которые держала в губах, улыбнулась, Конечно, доченька, только ты все не так поняла, не нужно думать о плохом, Ролан – мой коллега, просто коллега.

Арлена тогда решила, что ей померещилось, она выдумала романтическую историю, ведь раз мать говорит, что Ролан просто коллега, значит между ними ничего нет. Однако сомнение вернулось, словно коварная змея, потому что она не знала, как выглядит любовь у взрослых людей. Насколько она помнила, отец и мать не проявляли друг к другу нежных чувств; правда, Жорж редко бывал дома, а ей было всего двенадцать, когда он исчез. И вдруг она осознала, что мужчина не станет чистить яблоко женщине, которую не любит, и целовать руку коллеге. Тогда в столовой она видела не приятельские улыбки, а нежность, настоящую привязанность, в их глазах не было притворства, и Арлена решила, что раз мать не хочет признаваться, значит у них это несерьезно, и она расскажет, когда сама решит, а если не расскажет – что ж, это ее жизнь.

Так что ничего нового под булонским солнцем: все были поглощены работой, съемки шли одна за другой, забастовки и демонстрации были отложены до начала учебного года. Арлен больше не заговаривала с матерью о той встрече, та тоже помалкивала. В начале августа месье Бернар попросил Арлену отнести на подносе обед умирающему от голода режиссеру второй съемочной группы. Когда она шагнула в павильон, навстречу вышел Ролан, держа в каждой руке по прожектору. Мгновение они стояли друг напротив друга, не решаясь заговорить, он открыл было рот, но передумал, толкнул плечом вращающуюся дверь и удалился. А однажды вечером по дороге к метро она прошла мимо него, они заметили друг друга и остановились, оказавшись лицом к лицу, он бросил сигарету на землю и раздавил башмаком, Я Арлена.

– Знаю, а я Ролан. У нас сегодня ночная смена. Лучше нам не разговаривать, а то она увидит и раздует целую историю.

– Это точно. Ладно, пойду на метро, раз уж оно сегодня работает.

– Знаешь… то есть знаете, не надо на нее сердиться. Она зациклилась.

– Я и не сержусь, просто это глупо. Мы могли бы…

Они некоторое время помолчали, он достал пачку сигарет, предложил Арлене, та покачала головой, Что ж, подождем. Я пошел.

По большому счету Арлену злило не то, что у матери роман с коллегой, а запах фритюра и яиц, который ее преследовал. Вечером, едва вернувшись домой, она яростно, до красноты растиралась в тазу мочалкой и хозяйственным мылом, а потом спрашивала Одетту, Скажи по-честному, от меня чем-нибудь пахнет? Сестра обнюхивала ее руки, шею, пальцы, Ты пахнешь мылом.

– Значит, это от одежды.

Арлена выносила одежду в коридор, раз в неделю стирала вещи в металлической стиральной машине с педалью, которая стояла в специальном месте на террасе дома, но запах возвращался, как назойливый волокита, и не покидал ее – именно тогда Арлена взяла в привычку опрыскиваться пахучим одеколоном, который покупала в дешевом универмаге, а потом растирать его ватным тампоном.

* * *

Даниэлю снился повторяющийся кошмар, и самое ужасное, что это был не сон, а реальность – он падает в воду, неумолимо погружается, бьет руками, тонет, глотает воду, задыхается, пытается добраться до светлого пятна, которое дрожит над ним, но его беспорядочные движения тщетны, он сейчас умрет, глаза закрываются. Внезапно чья-то рука хватает его за волосы. Тома поднимает его на поверхность, они выныривают из волн, он заполняет легкие воздухом, друг спас ему жизнь. В ночной темноте лицейского дортуара Даниэль садился в кровати. Он знал, что тонул совсем по-другому, он потерял сознание, ничего не видел и не чувствовал, Тома вытащил его, когда он уже уходил на ту сторону, и вернул в мир живых, бездыханного, стоящего на грани, словно смерть не хотела отпускать добычу, надеясь забрать с собой, на берегу какая-то женщина сделала ему массаж сердца, и он очнулся. И Тома улыбался ему, хлопал по плечу, Тома был вне себя от радости, что спас его. Тома, которого он бросил одного, когда был так ему нужен, ведь у него нашлись дела поважнее, чем возиться со старым другом, он предпочел проводить время с Арленой. И Даниэль спрашивал себя, Почему Тома меня спас? С какой целью?

На эти бесконечные вопросы он нашел единственный ответ: Мари. Мари, которая после смерти брата ушла в себя, часами сидела неподвижно, ничего не делая, даже не читая, никто не осмеливался ее беспокоить, она отказывалась говорить с друзьями, которые навещали ее, а когда Даниэль спрашивал, что не так, она отвечала, Не знаю. Жанна не решалась встряхнуть ее, ждала, когда что-то само переменится. Врач говорил, что у нее депрессия, такое часто случается после потери близкого, надо проявить терпение, раз уж она отказывается принимать лекарства. Даниэль, который учился в Версале, мог ее видеть только по выходным. Тогда он садился рядом – он был единственным, кому она улыбалась, с кем ее слегка отпускало, они молча сидели бок о бок, иногда она брала его за руку; когда он прикуривал сигарету, то предлагал и ей. Эти два дня они ничего не делали, выходили из дома всего раз, на кладбище, чтобы положить цветы на могилу Тома и провести четверть часа в тишине у семейного склепа, после чего возвращались обратно.

В одном из журналов Мари нашла фотографию молодой певицы из Сен-Жермен-де-Пре, которая прославилась своим глубоким голосом и невеселой песней, написанной Жан-Полем Сартром, а также своим строгим платьем и челкой, Тома рассказывал о ней с воодушевлением, именно тогда Мари стала носить неизменный свитер с вырезом под горло и черные брюки – стиль, которому она осталась верна до конца жизни.

Однажды, когда она складывала свою одежду, чтобы отдать бедным, все эти яркие платья и блузки, теперь уже ненужные, Жанна решила вмешаться, Дорогая, это нормально, что ты носишь траур, но скоро тебе захочется надеть эти вещи, глупо их отдавать. Мари посмотрела на нее так, словно мать говорила на незнакомом языке, и Жанна подумала, Бедняжка, она так страдает, ну ничего, купит себе новые, когда захочет.

Дома царило напряжение, Мари не разговаривала с отцом, не отзывалась на его попытки примирения. Через несколько месяцев Жанна стала уговаривать дочь, Пойми, твой отец тоже горюет, представь, как он мучается: он потерял не только сына, но и дочь. Конечно, он совершал ошибки, но он всегда желал Тома только хорошего. Так дальше нельзя, ты должна простить его, чтобы мы вернулись к нормальной жизни.

Мари долго не отвечала, пристально глядя на мать. Прощение – это ловушка; если ты прощаешь, значит был не прав, Тома завещал мне свою ненависть, и я должна ее использовать. Отец для меня умер.

Если бы не Мари, у Даниэля было бы все для счастья – он поступил в подготовительный класс лицея Ош в Версале, а любой офицер сухопутных войск подтвердит, что из Оша прямая дорога в Сен-Сир. Не сосчитать, сколько выпускников лицея сдали экзамены. Даниэль не знал, как еще помочь Мари. Вначале он думал, что разговоры о Тома, о его смехе и проделках, тысячи воспоминаний, которые накопились за их общую жизнь, смягчат боль, но вскоре понял, что лишь сыплет соль на рану, и больше об этом не заговаривал, Тома был здесь, рядом, как и прежде, и когда Мари говорила, Мне его так не хватает… – у Даниэля перехватывало горло, и он думал, Тома покончил с собой, потому что я не помог, когда он в этом нуждался, он-то прыгнул в воду, чтобы меня спасти, наплевав на то, что рискует жизнью, ему было важно меня вытащить, а я ничего не сделал, я его бросил. И Даниэль смотрел на Мари, улыбался ей, Я никогда тебя не оставлю. А она сжимала его руку. Он не рассказывал, что Тома является каждую ночь мучить его, когда он пытается заснуть. Даниэль закрывал глаза, чтобы его не видеть, но друг неподвижно висел над головой, и Даниэль обращался к нему, Знал бы ты, как я себя виню. И когда я вижу тебя вот так, перед собой, с доброй улыбкой, мне хочется отрезать себе веки.

А еще беспрестанно возвращалась Арлена и занимала место Мари в его мыслях. Что сделать, чтобы она исчезла навсегда? Может, следует быть честным и открытым, поговорить с Мари, рассказать их историю? Но Даниэль тут же одергивал себя, это было бы глупо и ни к чему. Вскоре Арлена станет лишь воспоминанием молодости, кратким эпизодом из прошлой жизни, не имеющим большого значения, он порвал с ней без колебаний, столь же решительно выбрал Мари, незачем лишний раз причинять ей боль или беспокоить рассказами о мимолетной интрижке.

Его друг Пьер Делейн, защищавший Даниэля от нападок лицеистов во время войны, предупредил, что главная цель подготовительных курсов в интернате – дать будущим солдатам представление о жизни в казарме, отпугнуть слабаков и фанфаронов, чтобы они как можно быстрее передумали, ушли с дороги и не занимали место в престижной школе, где у них нет перспектив, – чтобы стать военным и преуспеть на этом поприще, мало получить хорошие оценки на экзаменах, нужно еще и обладать определенным складом характера. И посоветовал Даниэлю поступать в подготовительный класс лицея Ош в Версале, который снова распахнул двери после закрытия под оккупацией, – там преподавали известные учителя. Узнав, что его приняли в Ош, Даниэль засомневался, сможет ли приспособиться к интернату, но легко привык к групповой жизни шесть дней в неделю, еде в столовой, ночам в дортуаре, тем более что в первый год после открытия приняли всего шестнадцать учеников. А значит, не было «дедов», готовых достойно встретить пополнение, и эту задачу взяли на себя бывшие выпускники колледжа Станислава и лицея Кондорсе, которые пришли снять стружку с этих сосунков, блудливых, немытых, неотесанных, напрочь пропащих, у которых гайка слабовата и не та закваска, чтобы учиться на офицера.

Даниэль, не дрогнув, проковылял по бульвару де ля Рен с завязанными глазами, признался в любви девушке на улице Паруас, триумфально принес трофей – ее носовой платочек и безропотно отжался пятьдесят раз в грязи на городском стадионе. Но когда от него потребовали, чтобы вечером он в одних трусах переплыл большой бассейн дю Трефль в Версальском парке, он взбунтовался, Нет, я не могу, я утону! Он застыл на бортике, его товарищи уже добрались до другой стороны, а он ни прыгнуть не мог, ни убежать, в ужасе закрыл глаза, к нему подошел ученик из Станислава, Ну, чего застрял? Прыгай, придурок!

Даниэль прижал кулаки к груди, его била дрожь – рассказать бы свою историю этому орущему незнакомцу, но как описать тот загадочный ступор, который испоганил ему жизнь и так часто отравлял отдых в Динаре, все эти издевки и шуточки? Где найти слова, которые передадут безумный страх, парализующее отвращение, уверенность, что он умрет, утонет, захлебнувшись, как пять месяцев назад, когда Тома вытащил его в последний момент и спас ему жизнь… Даниэль пролепетал, Я не умею плавать, я сейчас все объясню… Но тот не стал слушать и толкнул его. Даниэль рухнул спиной в бассейн, подняв тучу брызг, погрузился с головой в ледяную воду, коснулся дна, всплыл на поверхность, порядочно нахлебавшись, задохнулся, отплевался, понял, что, выпрямившись, упирается в дно, и двинулся вперед, погружаясь в ил, при каждом шаге выталкивая себя бедрами и размахивая руками, как безумный пловец, и наконец добрался до противоположной стороны. Сокурсник протянул ему руку, чтобы помочь вылезти, но один из «дедов» оттолкнул его, Пусть эта мокрая курица выбирается сама! Они скрылись из поля зрения, вновь повисла мертвая тишина, край бассейна – в метре над водой, и ухватиться не за что. И тут, окоченев от холода, он сказал себе, Я не сдамся. Я должен это сделать! И повернул обратно, к лестнице бассейна. Тысячу раз он с завистью смотрел на плавающих людей, подмечал их движения и теперь решил, Надо попробовать. Мышцы одеревенели, руки окаменели, но он наполнил легкие воздухом и поплыл хаотичным брассом – голова задрана, шея напряжена, руки движутся вразнобой, ноги отчаянно взбивают воду, – поплыл на редкость уродливо, до смешного медленно, но все же постепенно продвигался к цели, хлебнул воды раз, другой, фыркнул, большой палец ноги тронул илистое дно, руки заработали более слаженно, увереннее загребая воду, и через пять минут он коснулся лестницы.

В последнюю субботу ноября ученики шести подготовительных парижских школ собрались перед решеткой замка на ночной марш. Направление – старая военная школа Сен-Сир, разбомбленная в июле сорок пятого, из-за чего ее переместили в Коэткидан, в Бретань. Среди развалин сохранилась лишь часть гигантского памятника погибшим в Первой мировой. Четыре часа подряд они зачитывали имена четырех тысяч восьмисот сорока восьми сенсировцев, павших в сражении, – по крайней мере, те, которые можно было разобрать на изрешеченном осколками монументе. В этот вечер все собрались у костра и в полном единении пели хором песни, которые разучивали несколько недель. Два дня спустя, второго декабря, в годовщину битвы при Аустерлице, первогодкам вручили красно-голубые пилотки на церемонии, проходившей на ступенях лицейской часовни. Даниэль наконец-то стал салабоном. Вернувшись в Сен-Мор, он надел свою пилотку и вошел в гостиную, готовый принимать поздравления, но родители странно молчали – отец хмуро его разглядывал, Мадлен смотрела с непроницаемым видом, Что случилось? – спросил Даниэль, вам не нравится моя форма?

– Совсем не нравится, – ответила Мадлен. – До сих пор твое решение готовиться в Сен-Сир казалось удачным – пойти по стопам отца, служить стране… Но сегодня я поняла, что мне ненавистна сама мысль – это же просто безумие. Только что мы узнали, что вчера в Ханое погиб Стефан Делейн, старший брат Пьера. Все повторяется, армия – не кино, это кровь, это смерть, это горе. Прошу тебя, Даниэль, я не хочу, чтобы ты погиб напрасно, колонии – это не Франция, откажись, пока можно, ты способный, поступишь на другой подготовительный, в престижную школу, будешь жить спокойно.

Даниэль был готов к тому, что мать испугается, это в порядке вещей, но куда важнее было мнение отца, А ты, папа, что думаешь?

– Мама права, – сказал Шарль Янсен, – надо ее понять, война в Индокитае будет жестокой и продлится долгие годы. После выпуска из Сен-Сира тебя, несомненно, отправят туда, а там против нас не армия, там идет дьявольская партизанская война, в пекле которой – мирные жители, и война эта грязная.

На следующий день Даниэль увиделся с Мари, пересказал ей разговор с родителями и спросил ее мнение. Это все верно, и я тоже об этом думаю, сказала Мари, но я также думаю, что нельзя отказываться от мечты и что ты не создан для кабинетной работы. Спешить некуда, у тебя еще два года, чтобы принять решение, но я в любом случае на твоей стороне.

После полудня Янсены и Мари отправились к Делейнам, чтобы выразить соболезнования и поддержать в беде, и это не был визит вежливости – семьи давно и близко общались. Даниэль увидел Пьера, приехавшего из Коэткидана. Эта встреча не походила на поминки – ни слез, ни печали, ни горестных лиц, словно гибель Стефана их не тронула. Вот уже многие поколения мужчины клана Делейнов не задаются вопросом о своем будущем, объяснил Пьер, для нас армия – наша семья. Все знают, чем рискуют, и принимают это. Труднее всего женщинам, которые остаются одни, и детям, которых вообще не спрашивают, но Стефан был холост. Возможно, мы еще не осознали, что его больше нет, но через несколько недель, когда привезут тело и мы его похороним, понимание наверняка придет. Мы были очень близки, и не исключено, что тогда я и почувствую его уход.

– Но ты не жалеешь о его решении стать военным? – спросил Даниэль. – Не думаешь, что иначе он остался бы жив?

– Разумеется, нет, для нас Франция – не пустое слово. То, что придает смысл жизни, придает смысл и смерти.

* * *

В начале декабря Мари позвонил Луи Варнье, мэтр-витражист из Сент-Уэна, который беспокоился, уже много месяцев не получая от нее вестей, – Мари не стала с ним разговаривать, и Жанна рассказала о несчастье, постигшем семью, и о депрессии дочери. В следующее воскресенье Варнье позвонил в дверь и попросил позвать ученицу, но та отказалась, Это не каприз, у меня пусто внутри и сил совсем нет. Даниэль так настаивал, чтобы Мари поговорила с мэтром хотя бы пять минут, что та согласилась. Мари, ваш брат умер, и я понимаю, что вам ничего не хочется, мой сын погиб при Гарильяно, и часть меня похоронили вместе с ним, но то, что мы делаем, важнее нашего горя, мы ничто, нас сразу забудут, останется только одно – наши дела, ведь эти церкви, прошедшие сквозь века, нуждаются в нас, чтобы существовать, мы здесь, чтобы их восстановить, чтобы возвести выбитые витражи, воскресить их, явить чудо их красоты. Никто не помнит имен строителей соборов, тысяч мужчин и женщин, которые посвятили миг своей короткой жизни их возведению, чтобы создать нечто величественное и грандиозное. Что останется от нашего пребывания на земле? Ничего, а вот они живут в каждой скульптуре, в инкрустированных деревянных креслах, в кружевном камне и в витражах, которые так нас восхищают. Вы должны вернуться и выполнить свою работу, ради которой вы существуете на этой земле. Храните свою боль внутри. К тому же мне нужна ваша помощь – после вашего ухода витражи церкви Святого Иоанна Крестителя так и остались неоконченными, они ждут только вас, возвращайтесь к работе, это ваш долг.

Не дожидаясь ответа, Луи Варнье попрощался с Жанной и Даниэлем и покинул дом. Три дня спустя Мари встала на рассвете, никого не предупредив, доехала до мэрии Сент-Уэна на метро и автобусе, прошагала пешком двадцать минут, зашла в мастерскую, поздоровалась с мэтром Варнье и коллегами, словно рассталась с ними вчера, и устроилась на своем рабочем месте.

Однажды днем Мари в очередной раз решала, как соединить элементы старинного панно разной толщины, сомневаясь, накладывать ли замазку с обеих сторон, чтобы укрепить свинцовый переплет и повысить его герметичность, и вдруг подумала: ведь она больше не верит в Бога, она не просто атеистка, но и ненавидит религию со всеми атрибутами, почему же ее так трогают эти святые образы, эти библейские персонажи, которых никогда не существовало? Почему она так старается их возвеличить, притом что у нее трескаются пальцы и болит спина? Но Мари не нашла объяснения этому противоречию. Потому что это воплощение красоты, решила она. Просто-напросто.

В начале года Мари спросила у матери, можно ли ночевать в мастерской, чтобы не ездить по полтора часа утром и вечером в давке. Жанну вопрос застал врасплох, мысль пришлась ей не по нраву, Я спрошу у твоего отца, что он об этом думает.

– Не стоит, его ответ меня не интересует. Не говори мне больше о нем.

Мари сложила вещи в дорожную сумку и устроилась в маленькой комнатке, где раньше спал Варнье, а теперь пустил под кладовку. Она оставалась там всю неделю, работала три лишних часа в день, готовила еду на плитке и возвращалась в Сен-Мор на выходные. Когда Морис заметил ей, что так не принято и он хочет, чтобы дочь возвращалась по вечерам домой, она пожала плечами и ушла, не ответив.

* * *

После двух лет подготовительного класса в Фенелоне Арлена сдала вступительные экзамены в женскую Высшую нормальную школу в Севре – запрет на участие в конкурсе мужской школы на улице Ульм действовал и после Освобождения. Ее удивило то, как мало соискательниц сидит в экзаменационном зале Сорбонны – всего девятнадцать девушек. В субботу, двадцать шестого июня, в одиннадцать сорок, вернувшись с рынка вместе с Ирен, она обнаружила в почтовом ящике письмо на бланке Высшей нормальной школы, в котором сообщалось, что она прошла второй из четырнадцати. Там же содержалась информация насчет обучения. Когда Арлена объявила, что с блеском сдала экзамен, мать не слишком обрадовалась, И сколько все это продлится?

– Два года до диплома, а если захочу получить профессорское звание, то минимум четыре.

– А платить-то кто будет? У меня денег нет. Тебе надо работать, чтобы помогать мне и сестрам, ты об этом подумала? Ты и так уже долго учишься, пора приносить зарплату!

– Не волнуйся, все за госсчет, я ведь дочь погибшего фронтовика.

– Это как так? Твой отец не погиб! Я ничего не подписывала!

– Я подписалась за тебя, а иначе как бы я училась? Тебе в голову не приходило? Хватит уже упрямиться, папа не вернется. Он пропал восемь лет назад.

– Говорю же, твой отец жив, я всегда думаю о нем.

– Да ну! А как поживает Ролан?

– Как тебе не стыдно! Мы просто дружим, и все. Так, хватит надо мной издеваться! Или ты будешь работать как следует, или убирайся!

И в ту же субботу в половине первого дня разъяренная Арлена покинула отчий дом с чемоданом вещей и куда более тяжелой сумкой с книгами, которая готова была лопнуть. Крикнув, что ноги ее больше не будет в этой тюряге, она с такой силой хлопнула дверью, что стены затряслись не меньше, чем она сама. Оказавшись на улице Аристида Бриана, она направилась к вокзалу и на перекрестке поставила чемодан, не зная, где найти приют. Потом села на сто двенадцатый автобус, идущий в Венсен, позвонила в дверь Вивиан, которая недавно переехала в новую квартиру, поскольку старая была разбомблена, и рассказала ей о ссоре. Бабушка устроила ее на диване, предложила выпить по стаканчику игристого, чтобы отпраздновать успех на экзаменах и поднять дух, пообещала завтра же вступиться за нее, поскольку была уверена, что виной всему сорванные нервы и скоро это станет лишь дурным воспоминанием, мимолетной склокой, которые неизбежно случаются между матерью и дочерью. Увы, ее миссия добрых услуг и хождения туда-обратно натолкнулись на стену взаимного гнева и непонимания, Арлена и Ирен не отступали ни на пядь, Я права, а она нет! Ирен настаивала, чтобы дочь бросила эту бесполезную учебу, немедленно начала работать и приносила зарплату, а также требовала извинений, Иначе она мне больше не дочь!

– Ни за что, это она должна извиняться! – воскликнула Арлена, когда бабушка передала этот ультиматум. – Она окончательно рехнулась!

Вивиан не сумела положить конец ссоре, обе стороны были слишком взвинчены, чтобы помириться, Она зациклилась, но со временем поймет, как глупо себя вела, и признает, что Жорж не вернется, а ты должна учиться, чтобы получить хорошую профессию. А пока что диван в твоем распоряжении, устраивайся. И будь снисходительнее к матери, деточка, в жизни не всегда делаешь то, что хочется.

– А я не хочу пахать на дурацкой работе, чтобы не умереть с голоду, я хочу иметь выбор, понимаешь? И самой решать, какой должна быть моя жизнь.

– Когда выйдешь замуж, решать за тебя будет муж.

– Значит, я не скоро соберусь замуж.

Арлена быстро поняла, что поступление в Высшую нормальную школу – это лишь способ стать преподавателем, вдобавок надо получить сертификат о среднем образовании – диплом, позволяющий преподавать в колледже, а для лицеев обязательно получить звание профессора, но ей так не хотелось преподавать. Чтобы стать инженером, из крупных учебных заведений девушки могли поступить только в Высшую школу электрики, но преподаватели хором отговаривали Арлену, объясняя, что она не найдет работу, поскольку женщины не созданы руководить рабочими на стройке или на заводе и возглавлять мужские бригады, так что пришлось смириться и податься в Севрскую школу. Однако на сегодняшний день все было очень зыбко. Во время войны здания Севра были разбомблены и разграблены, а сейчас заброшены, открыты всем ветрам, обречены на снос; девушек, поступивших за два предыдущих года, расселили на Монпарнасе и в Латинском квартале, пока не построены помещения в Университетском городке, вот только стройка не двигалась с места, Придется набраться терпения, девушки, видимо, не скоро вы переедете на бульвар Журдан.

Таким образом, севрские студентки шестьдесят восьмого выпуска так и не попали в Севр, вместо этого их разделили по направлениям. Двадцать шесть филологинь разместились в Доме студентов на бульваре Распай, а четырнадцать научниц – в «Конкордии», гостинице, превращенной в женское благотворительное общежитие, что на улице Турнефор, в конце улицы Муфтар, с роскошным фасадом в стиле дворца «ревущих двадцатых», но внутри эта иллюзия рассеивалась. Здание не ремонтировалось тридцать лет, лифт вышел из строя, лестницы перекосились, места общего пользования обветшали, номера были маленькими, протечки начертили карту рек на стенах, кровать днем служила диваном. И две ванные комнаты на весь этаж для двадцати восьми студенток – увы тем, кто не встал на рассвете, горячая вода им не доставалась. Но главной проблемой было чахоточное отопление, зимой температура могла опуститься до двенадцати градусов. В марте сорок девятого года в Париже было минус десять, окна под картонками превращались в ледники, и обитательницы общежития спасались, надевая по несколько свитеров, а записи делали в перчатках. Распорядок дня в интернате был свободным, никто не следил за расписанием, кто когда входит и выходит, но гости должны были покинуть здание в двадцать два часа. Обед и ужин подавали в лицее Монтеня, чья столовая пользовалась отвратительной репутацией; после жалоб и протестов вековечное гороховое пюре заменили размазней из лапши. Занятия проходили в Сорбонне, в помещениях, временно предоставленных американским университетом на улице Шеврёз, и в запасной лаборатории Радиевого института[37] на улице Ульм. И приходилось держать темп, чтобы не отстать, ведь уровень был очень высок, программа огромна, а у преподавателей не было времени кого-то ждать.

Девушки перебегали из одного конца Латинского квартала в другой через Люксембургский сад, но никто не жаловался. Единственная передышка – воскресное утро, когда можно поплавать в бассейне отеля «Лютеция», недавно открывшемся для публики, в остальное время они занимались математикой и физикой по четырнадцать часов в день. Почти каждую неделю они готовились к школьному балу, который проходил по субботам, – бигуди, папильотки, начесы, завитки на лбу или на висках, букли, макияж из подручных средств; они менялись платьями, блузками и пышными нижними юбками, одалживали друг другу туфли на высоком каблуке и ждали прекрасного принца.

И на балу в горной школе на бульваре Сен-Мишель Арлена встретила Франсуа Менара – на самом деле она его не увидела, а услышала: сквозь шум толпы и оркестр, который играл чарльстон, она различила раскатистый смех среди общего хохота и в группе из полудюжины парней, надрывавших животы, обнаружила его – широкоплечий, на добрых десять сантиметров выше товарищей, голова запрокинута, словно он дует в невидимую трубу, нацеленную в потолок. Тут он заметил ее, замер, широко открыв рот, улыбнулся и направился к ней, Привет, хочешь потанцевать?

Она подняла голову, вздернула подбородок, Я не умею танцевать.

– Ничего, смотри на других и делай, как они.

Она пошла за ним на танцпол – и правда, не так уж трудно, нужно поймать ритм, подпрыгнуть, скрестить колени, развернув ступни внутрь. Потом заиграли свинг, а это уже другой коленкор, они смотрели, как пары кружатся и вертятся, Франсуа настаивал, что надо попробовать, она не решалась, Слишком сложно, у меня не получится. Он пригласил ее в бар, угостил бокалом сангрии, затем вторым, от третьего она отказалась, разговаривать среди гвалта было сложно, затем свет приглушили, раздались первые звуки медленного фокстрота, Может, пойдем? Он взял ее за руку, повел в гущу танцующих. Франсуа учился на последнем курсе Высшей школы бизнеса в долине Монсо, говорил с воодушевлением, словно это лучшая школа в мире, открывающая все двери, ему предстояла полугодовая стажировка на предприятии в Гренобле, после которой он мечтал уехать в Соединенные Штаты, чтобы научиться управлению по-американски, Они намного нас опережают. А ты чем занимаешься? Арлена объяснила, что поступила в Севр, но поскольку школа разрушена, занятия идут в Сорбонне и на улице Ульм, она думала подаваться на преподавательский конкурс, но теперь не знает, это долго и непросто, ей не хочется об этом говорить.

– Ты хочешь стать преподавателем литературы?

– Нет, я на научном, думаю специализироваться на физике, чтобы стать инженером.

– Не бывает женщин-инженеров. Но для женщины стать преподавателем физики тоже хорошо.

Франсуа проводил ее до «Конкордии», поцеловал на прощание у лестницы и предложил завтра прогуляться.

Арлена согласилась, они встретились на площади Клиши, взобрались на холм Монмартра, посидели часок на траве, любуясь городом. Он пригласил ее пообедать на площади. В тот день Арлена выучила массу американских слов, которых нет во французском: «маркетинг», «b2b»[38], «мерчандайзинг», хотя с трудом понимала, что они означают. Но это не имело значения, потому что Франсуа мог смеяться по любому поводу, а смех у него был заразительный.

Со временем она обнаружила, как трудно поддерживать отношения, когда оба заняты: она усиленно трудится всю неделю, он тоже, у нее остается только субботний вечер и вторая половина воскресенья, потому что бассейн – дело святое, зато он в воскресенье занят, играет в регби на стадионе Шарлети. Однажды она сходила на матч с командой из Байонны, но нельзя сказать, что ей понравилось: «фиолетовых» раскатали в пух и прах.

* * *

Вот уже неделю у Эжена Ле Гоффа болела спина из-за того, что он нагибался, складывал досье и архивы, переносил их, коробки неустойчиво громоздились во всех трех комнатах, придется прикупить еще несколько десятков упаковок, чтобы освободить все полки, а подобная акробатика ему уже не по возрасту. Эжен впал в уныние – вся его жизнь стиралась с лица земли, казалось, будто он загружает собственный гроб. На тонущем корабле наступает момент, когда бесполезно вычерпывать воду и пора спасать свою шкуру, пока не поздно. Но хочет ли он выжить в этом крушении? Его журнал скоро уйдет в небытие, и он вместе с ним. За последние месяцы все стремительно обвалилось, продажи «Маяка», который кое-как выплывал последние тридцать лет, резко упали. Эжену ставили в вину убеждения, которых он никогда не разделял, и несколько статей, появившихся в прессе под оккупацией, но это были литературные или художественные статьи, отнюдь не политические, – и вот, пожалуйста, сегодня его обвиняют в предательстве и должностном преступлении, на него, как и на многих других, легла печать позора, хотя он всего лишь выполнял свою работу, работу литературного критика и директора журнала. Он публиковал писателей, которые ему нравились или казались интересными, часто давних друзей, он издавал авторов из Сопротивления и коллаборационистов, поэтов-фашистов и поэтов-евреев, его не волновали ни удостоверения, ни политические позиции, главное – талант. Между прочим, комитет по чистке его оправдал, но зло уже свершилось. Тот мир, который он любил, исчез – если у тебя нет в кармане партийного билета или ты не миллиардер, ты обречен на смерть.

Эжену пришлось освобождать помещение, владелец дал время до конца месяца, чтобы съехать, но как это сделать, если нужно упаковать еще двадцать лет архивов? Он просто не успеет. На Эжена навалилась усталость, он слишком стар, чтобы сражаться, а главное, он совсем один – друзья, вчера еще столь многочисленные, попрятались и ничем не помогали. Все его скромные сбережения ушли судебным приставам, которые угрожали гражданским банкротством, а пенсии лицейского преподавателя не хватит. На что он будет существовать? Неужели его ждет нищая старость после целой жизни кропотливого труда и любви к литературе? Какая несправедливость! Где взять деньги, чтобы оплатить аренду за несколько триместров, электричество, вернуть долг владельцу типографии, который дал ему кредит и больше с ним не разговаривает, оплатить перевозчика? И еще сотню счетов? Великое начинание закончилось катастрофой. Он рухнул на стул, прикинул, не отправить ли все это добро в печь и себя заодно. И черт с ними, с грядущими поколениями. Кого сейчас волнует его прекрасный журнал? Где сегодня те литераторы, которые умоляли его о публикации? В эти черные дни он остался один, расплачивался за ошибки прошлого, за то, что пренебрегал менеджментом и управлением делами, за страх перед бумажками, из-за которого он не открывал письма со счетами, напоминаниями, предупреждениями и по разгильдяйству позволял им накапливаться. Эжен совсем пал духом – природная склонность откладывать на завтра помешала ему стать великим писателем, о чем он мечтал в молодости, но все-таки жизнь прошла не зря, ведь он создал ведущий литературный журнал и мог гордиться проделанной работой. Он выбросил в мусор пачку так и не распечатанных уведомлений. Какой смысл открывать их сейчас?

В этой стопке он заметил письмо, не такое, как прочие заказные, отпечатанные на машинке, – бледно-голубой конверт, надписанный неровным наклонным почерком. Эжен открыл его ножом для бумаг и достал листок в клеточку, вырванный из блокнота, – на нем оказалось стихотворение под названием «Кем я был, пока не узнал тебя?». Эжен наклонился к абажуру, начал читать и вдруг забыл обо всем – о неприятностях, о денежных проблемах, о боли в спине, о войне и катастрофе; он воспарил и унесся вдаль. Тридцать изумительных строк. Что еще можно сказать об этой рукописи, возникшей из ниоткуда? Такого потрясения он не знал со времен первых катренов Гильвика[39]. Простота и утонченность, достойные Неруды, живое дыхание и невероятная сила эмоций. Волшебный текст, который покоряет тебя, словно возлюбленная, озаряет и умиротворяет, превращая тебя самого в поэта. И внезапно Эжен почувствовал себя счастливым – нет, все же он не напрасно живет, его предназначение – быть издателем и сражаться за свой журнал. И сейчас в его руках не что иное, как недостающее звено между Арто и Буске[40], уж точно не проходное стихоплетство. Поэзия была главным делом жизни Эжена – не в прямом смысле, как он надеялся в молодости, ему всегда не хватало индивидуальности, чтобы не быть банальным, огня, пульсации, проще говоря, гениальности. Зато вместо пера он обладал нюхом, чтобы выискивать таланты, и множество знаменитых авторов опубликовали свои первые сонеты в «Маяке». На миг Эжена охватило сомнение: не подшутил ли кто над ним? Вполне в духе Френкеля устроить подобную мистификацию и заморочить ему голову. Но кто может обладать таким редкостным талантом, таким изяществом и незнакомым стилем? Нет, перед ним будущий поэт, который уже два года назад отправил эти несколько строф в надежде увидеть их в журнале, настоящий поэт, витающий в облаках и не понимающий, как действовать, – он даже не приложил сопроводительного письма. Эжен взял конверт и разобрал на обороте имя отправителя: Тома Вирель, Сен-Мор.

Эжен Ле Гофф достал бланк, в шапке которого был отпечатан красной охрой знаменитый и гордый финистерский маяк, и составил послание молодому человеку – а поэт, без сомнения, был молод, судя по несформированному почерку, – чтобы объяснить, почему на ответ понадобилось два долгих года; разумеется, упомянул значительное количество получаемых рукописей, а также внезапные неразрешимые проблемы, связанные с Освобождением, не забыв неумолимый и роковой спад продаж, ибо в наши дни люди все меньше читают стихи. В заключение издатель выразил сожаление, что не смог опубликовать это замечательное стихотворение, поскольку владелец типографии, которого он считал другом и любителем искусства, оказался алчным и мелочным торгашом. Эжен перечитал написанное, оценил бессодержательность своей туманной прозы, полной уверток, которая отражает лишь его затруднения, но не описывает то счастье, потрясение, сердечную дрожь, охватившие его, когда он читал присланные строки, – а ведь ему следует броситься в ноги этому мальчику, моля о прощении. Эжен разорвал письмо на мелкие клочки, и оно почило в мусорной корзине. Лучше ничего не писать, ведь через несколько дней «Маяк» исчезнет, а молодой человек, скорее всего, и даже наверняка, больше не ждет ответа, который так задержался. Однако же где-то существует прекрасный автор, а издатель не имеет права пройти мимо, его долг – дать этому автору шанс. Эжен Ле Гофф откинулся на стуле, сделал глубокий вдох, к нему вернулось утраченное мужество, а вместе с ним – иллюзии, встал, надел пиджак, взял пальто и шляпу, погасил свет и вышел из кабинета, потому что решил съездить в Сен-Мор.

* * *

Оба подготовительных года в Оше Даниэль изучал не только три научных предмета по программе, но еще и французский, историю, географию, английский и испанский, коэффициент оценок за которые был меньше, а также совершенствовал свое тело, поскольку успехи в спортивных состязаниях имели решающее значение для армейской карьеры. Как и его товарищи, он каждый день пробегал двенадцать километров за два часа, метал двумя руками пятикилограммовые гири, поднимался по десятиметровому канату без помощи ног, прыгал в высоту и в длину и упражнялся на перекладине. Мадлен смирилась с выбором сына. Да и что она могла поделать? Даже если бы она умоляла его изменить решение, это ничего бы не дало. Мари ей не помогала, она заявила, что гордится призванием будущего мужа. Что до Шарля, то он не слишком расстраивался, что сын продолжает семейную традицию. Но всякий раз, когда Мадлен включала радио, чтобы послушать новости, или открывала газету, дурные известия о войне в Индокитае заставляли ее содрогаться: смерть косила молодых людей сотнями. Она терпеть не могла это патриотическое словоблудие, эти пропагандистские оды журналистов, Наши солдаты погибают не просто так, они защищают Францию. Мадлен готова была криком кричать от этой глупости. Они бездарно погибли вдали от родных и будут посмертно награждены. Вот и все. Ей даже не хотелось молиться. Она закрывала глаза, говорила себе, что плохо растила сына и наверняка что-то упустила в его воспитании, но не понимала, что именно. А сейчас уже ничего не сделаешь с этим дурачком, который кичится своей красно-голубой пилоткой и рассказывает, как гордится тем, что каждое утро отдает честь на поднятии флага.

Будь что будет.

Одно время Мадлен надеялась, что сын провалит экзамены и ему придется выбрать менее рискованную стезю, но Даниэль блестяще их сдал и с жаром объявил, Это самый счастливый день в жизни. Его иллюзии рассеялись, когда он перебрался в Коэткидан, в самое сердце Броселиандского леса, где каждый день с пасмурного неба шли проливные дожди, – в огромный лагерь площадью в несколько тысяч гектаров, где до недавнего времени содержались сотни немецких и итальянских пленных. Помещения пребывали в плачевном состоянии, десятки зданий готовы были рухнуть и шли под снос. Два курса – один набран по результатам экзаменов, второй сформирован из воинской части, всего четыреста сорок один человек – должны были приспособиться к условиям деревенской жизни. Все они заняли единственный пригодный для жизни сектор «Б» на центральной аллее, их поселили по тридцать человек в дортуары с металлическими койками, а пайки, едва теплые и невкусные, раздавались с тележек и потреблялись из уставных котелков и кружек. Наряды сыпались за любой пустяк или потому, что требовалось положить шифер на прохудившуюся крышу, расчистить полосу препятствий, постричь заросли зеленых изгородей, помыть полы, почистить туалеты, пробить водостоки и выполнить еще сотню не менее увлекательных задач.

В учебном триместре новичкам предлагались курсы английского для начинающих, даже тем, кто говорил свободно, как Даниэль, и базовые лекции о роли командира отделения во взводе. Основную часть времени приходилось терпеть начальную военную подготовку под руководством злобных прапорщиков, которые насаждали суровую безжалостную дисциплину: хождение строевым шагом и в ногу, ночные марш-броски в брезентовой накидке как единственной защите от дождя, в сапогах, оставшихся с прошлой войны, и со снаряжением весом в тридцать кило, боевые упражнения, заполнение мешков песком, установка колючей проволоки и коллективные наказания за опоздание взвода, рытье под дождем пятидесятиметровых траншей глубиной в два метра двадцать сантиметров и шириной метр пятьдесят, а кто нарушает темп, поскальзывается, задерживает отряд, ноет или отлынивает, получает пятьдесят отжиманий в слякоти, или шесть часов по стойке смирно, или две тренировочные пробежки подряд, после которых ноги не держат. Никогда еще над новобранцами так не издевались, даже над теми, у кого за плечами уже три года службы в Африке, и каждый говорил себе, сжимая зубы, Они изматывают нас, хотят отбить охоту, но надо держаться, мы здесь не развлечения ради, а чтобы закалиться. В Индокитае будет еще хуже. После первичной подготовки курсанты получали звание старшего сержанта и удостаивались разрешения выйти из лагеря в форме, чтобы прогуляться по соседней деревне, а затем группами от двух до пяти человек их распределяли в воинские части по всей стране на семь месяцев.

* * *

Жанна сидела в кресле в гостиной и с трудом пыталась читать, ей приходилось делать усилие, чтобы не отвлекаться от последнего романа Эммануэля Бова, который Мадлен превозносила до небес – подруга была потрясена внезапной смертью писателя, как если бы ушел из жизни кто-то из близких, гордилась тем, что у нее есть все произведения этого плодовитого автора, и одолжила Жанне «Ночной выезд», чтобы та непременно открыла для себя ее кумира. Несколько лет назад в Динаре Жанна уже пыталась его читать, но ей не понравилось. Сама она любила Колетт, по крайней мере ее романы, живые и увлекательные, так что, одолев сорок нудных страниц, она бросила эту тягомотину, недоумевая, что́ подруга могла найти в этой жиденькой литературе, где не происходит решительно ничего, где унылые печальные персонажи ведут серую банальную жизнь. В дверь со стороны бульвара позвонили, Кто это явился в такой час? Когда горничная передала Жанне визитку Эжена Ле Гоффа, сказав, что гость дожидается на крыльце, та ответила, что ей ничего не нужно и он может уходить, Но месье желает говорить не с вами, а с Тома! Жанна вскочила, недоверчиво изучила визитку с маяком и приложила руку к груди, потому что сердце отчаянно забилось, Проводите его ко мне.

Эжену потребовалось совсем немного времени, чтобы очаровать Жанну. Ей не мог не понравиться господин с сединой на висках, элегантно одетый по ушедшей моде, который приветствовал ее поклоном и словами, Примите мое почтение, мадам. К тому моменту, когда Эжен объяснил причину своего визита и достал из кармана пиджака письмо Тома, посланное в его журнал, к тому моменту, когда Жанна сообщила ужасную новость, они уже были нерасторжимо связаны любовью и преклонением перед молодым человеком, столь внезапно покинувшим этот мир. Эжен в смятении кусал себе локти, Это была роковая случайность, не побоюсь сказать, удар судьбы: по недосмотру моей секретарши письмо попало в другую папку, а ее убрали на полку, и только сегодня утром я случайно ее открыл и нашел это стихотворение – я был поражен, такие потрясения редко случаются в жизни издателя, я воскликнул про себя: «Этот мальчик – гений, новый Рембо!» Это видно сразу, можете поверить, я в поэзии разбираюсь, и тогда я решил немедленно с ним встретиться и попросить прощения за то, что задержал ответ. Как видите, я в ужасе и шоке от этой трагедии, но таков удел великих поэтов, они не могут приспособиться к нашему жестокому миру, который их не понимает, его уход – большое горе для французской поэзии.

Жанна пригласила его присесть, предложила выпить чаю, Эжен казался растерянным, Я вне себя, словно потерял члена семьи. Но если вашего сына больше нет, возможно, он оставил другие тексты? Я хотел бы посвятить ему специальный номер журнала, мы должны воздать ему должное, чтобы его узнал весь мир.

– О, это было бы чудесно, но, к несчастью, Тома все сжег перед смертью. Не могу поверить, что его нет уже два с половиной года, для меня все случилось вчера. Мы были близки, но я не знала, что его мучила такая страсть, если бы только он мне рассказал, если бы упомянул девушку, которая его отвергла, я могла бы помочь ему, поддержать.

Эжен поставил чашку и выпрямился, Вы говорите, девушка? Несомненно, стихотворение посвящено ей. Поэту нужна муза, для того поэзия и существует, чтобы мальчики восхищали и покоряли девочек, поэзия – это прежде всего брачный танец. Понимаете ли, я так зол на себя за то, что не открыл это письмо сразу, ведь все было бы иначе, Тома не покончил бы с собой. Я в долгу и перед ним, и перед французской литературой, которую я лишил великого поэта. Я хочу восстановить справедливость.

– Проблема в том, что мы поссорились с этой молодой женщиной, особенно моя дочь Мари, которая раньше была с ней очень дружна. Я поговорю с дочерью, она вернется в воскресенье.

Эжен встал, заметил на журнальном столике книгу Бова, О, вижу, вы читаете Эммануэля, мы были хорошо знакомы, я опубликовал несколько его новелл до того, как к нему пришла слава, но какое несчастье! Такой молодой, в полном расцвете своего мастерства. Я еще не читал этот его роман, в последнее время был слишком занят.

– Да, эта книга… как бы сказать?.. Я ничего подобного не читала. Моя лучшая подруга его обожает. Возьмите, я вам его одолжу, только не забудьте вернуть.

* * *

В апреле сорок девятого за несколько недель до годовых экзаменов, несмотря на протесты, ученицам Севрской школы, как филологиням, так и научницам, было приказано покинуть общежития и переселиться в Университетский городок, в помещения, отведенные Высшей нормальной школе, – их в спешке начали строить вдоль улицы Томб-Исуар, но не закончили; там же разместили администрацию, большую библиотеку, четыре учебные аудитории и сборные дома интерната, напоминавшие набор кубиков. Условия спартанские, но отныне у каждой студентки была своя комната с окном, выходящим в сад, письменный стол и узкая раковина с водой, то есть полная роскошь, душевая на лестничной площадке оставалась общей, рядом с ней туалеты. Арлена ждала окончания учебного года без тревоги, в отличие от второкурсников, которые в июне сдавали выпускные экзамены. Переехав на пасхальных каникулах в новое общежитие, она записалась на занятия по физкультуре, дабы следовать принципу Femina sana in corpore sano[41]. На лужайке Городка девочки в шортах и белых майках чередовали быстрый бег с гимнастическими упражнениями под руководством энергичного учителя, который бодро покрикивал, Живее, девушки, веселей, бегом, вперед! Когда Арлена закончила прыжки со скакалкой, подошла дежурная: ее хочет видеть какой-то военный, но на территорию ему нельзя. Арлена последовала за ней в вестибюль и обнаружила на скамейке Даниэля в форме – заметив ее, тот встал, снял пилотку, Привет, я пришел, чтобы… Но, увидев Арлену, он напрочь забыл, зачем пришел, он даже не думал, что, встретившись с нею, растеряется, словно испуганный ребенок. Возможно, переоценил свою военную подготовку, решив, что физическая закалка подготовит его к встрече, но рядом с этой девушкой, взлохмаченной и потной, которая равнодушно смотрела на него, броня испарилась, он почувствовал себя, как в лицее, когда хотел ее поцеловать, и осознал, что все усилия изгнать ее из головы после того, как он принял это проклятое решение порвать с ней, все эти «я должен ее забыть, она больше для меня не существует» исчезли в одну секунду, Арлена по-прежнему была в центре его мира, и загвоздка в том, что сейчас она стояла здесь, перед ним, Как дела?

– Нормально, перешла на второй курс. А ты что-то похудел.

– Видела бы ты, как нас гоняют на тренировках и чем кормят в казарме, где уж тут набрать вес, я в Сен-Сире, но не в Версале, как раньше, а в Бретани.

– Ну и хорошо, ты же этого и хотел.

– Пойдем выпьем что-нибудь, я видел кафе неподалеку.

– Слушай, я в неподходящем виде, чтобы куда-то идти, и нужно принять душ перед занятиями.

Даниэль кивнул, обвел взглядом вестибюль, С чего начать? Достал пачку «Голуаз», предложил сигарету Арлене, та отказалась, он прикурил, Здесь хорошо, все такое современное, видела бы ты наши здания в Коэткидане, по сравнению с этим просто… Тебя было трудно отыскать, я заехал к тебе в Жуанвиль, увидел твою сестру, Одетту кажется, но она не захотела давать твой адрес. Потом я встретил на лестнице соседку снизу, которая объяснила, где тебя найти. Она передавала тебе привет. Даниэль улыбнулся и затянулся сигаретой, Арлена старалась сохранять невозмутимость, Он пришел, потому что жалеет, что выбросил меня, как дырявый носок, и не знает, как мне это сказать, ну погоди, вояка, я тебя отошью; если он думает, что у него здесь окученная грядка, а я покорно жду господина и паду в его объятия, то он ошибся адресом, пусть ползает на коленях, причем долго, и просит прощения за все, пусть помучается, подарков я ему делать не собираюсь.

– Я хочу, чтобы ты знала, – сказал он, – я долго думал о том, что случилось между нами, и очень жалею, я хотел сделать все правильно, но ошибся, а теперь слишком поздно.

Даниэль бросил сигарету на землю, раздавил, печально улыбнулся. Арлена и подумать не могла, что вновь увидит Даниэля, ведь они движутся по параллельным прямым, которые не пересекаются, она пыталась стереть его из памяти, но он забрался слишком глубоко, прятался на краю сознания и всплывал в самые неожиданные моменты, но она вовсе не возражала, – напротив, ей было непонятно, почему он бросил ее ради Мари. За пять минут. Ведь по-настоящему любил он именно ее, и на этот мучительный вопрос у нее не было ответа, эта неразрешимая загадка разъедала душу, но Арлена решила, что ничто не помешает ей жить и двигаться вперед, И потом, военный мне ни к чему, не хочу быть женой солдата и ждать у очага возвращения героя – если я ему нужна, ему придется пойти на жертвы и, прежде всего, отказаться от этого паршивого ремесла.

Даниэль резко поднялся, словно собираясь уйти, снова сел… Я бы хотел встретиться по другому поводу, но сегодня я приехал, потому что… Недавно у Жанны побывал один издатель, которому Тома отправил свои стихи, – я не совсем понял, что случилось, письмо затерялось, потом нашлось, – он считает Тома великим поэтом и хочет посвятить ему специальный номер журнала, но Тома все сжег перед смертью, и ни у кого ничего не сохранилось, нет ли у тебя его стихов?

– Ты приехал ко мне, чтобы узнать, сохранила ли я стихи Тома?

– Помнишь, он писал их для тебя и прятал в ранце или в пальто? Я бы приехал раньше, но пришлось ждать увольнительной.

– Да, я их сохранила. Они у меня в комнате, но я давно их не перечитывала, они все здесь, в папке.

– А ты… ты можешь их отдать? То есть одолжить, мы их потом тебе вернем.

Арлену словно оглушило, Я схожу за ними. Она встала, ушла вглубь Городка. Даниэль бросил взгляд на часы, прикурил новую сигарету. Арлена вернулась через десять минут с серой папкой и протянула ее Даниэлю, который не заметил, что у нее красные глаза, Вот, все здесь, их там около тридцати, последние пять слегка помялись.

– Отлично. Знаешь, они будут счастливы. Я уже и не припомню, сколько же времени прошло с тех пор, как Тома…

– В конце июня будет три года.

– Вот я кретин!.. Я же не спросил… ты… у тебя кто-то есть?

– Конечно.

– Это хорошо. А я перейду на второй курс Коэткидана, и после спецподготовки меня наверняка отправят в Индокитай.

– Убивать или быть убитым – не самая веселая перспектива.

– Но там мы и нужны. Да, забыл сказать, после выпуска из Сен-Сира мы с Мари поженимся в Динаре.

* * *

Арлена никогда не лгала. Да и не о чем было лгать. На самом деле, никого у нее не было, во всяком случае никаких настоящих чувств: ей бы этого хотелось, но она была так поглощена учебой и необъятными заданиями – фактически осилить их было невозможно, поскольку конца им не предвиделось, – что на все остальное не хватало сил, и если на университетском балу ее приглашал потанцевать молодой человек, их отношения заканчивались так же быстро, как начинались; даже самые настойчивые уставали от девушки, которая не принимает приглашений и прилежно занимается все субботы и воскресенья, утверждая, что это главное в жизни. Монашеское житие, со вздохом констатировала ее подруга Антуанетта, да и то, монашки – невесты Христовы, а мы – разве что Святого Духа, губим здесь свою молодость. Арлена сказала себе, что это не важно, главное – закончить учебу, сдать экзамен на степень и найти достойную работу. А потом у нее будет время пожить.

Когда Даниэль ушел со стихами Тома, Арлена еще долго сидела на скамейке у входа, не отвечая людям, которые с ней здоровались, – она их не видела, потому что плакала, глядя в пустоту, думала о Тома, оседлавшем облако, о его беспричинном смехе и говорила себе, что упустила потрясающего парня, который любил ее до безумия, что не поняла ни его любви, ни его таланта. Она просто дура, взбешенная тем, что обманулась, решив, будто Даниэль приехал ради нее, ради того, чтобы помириться и вернуть былую близость, а главное – тем, что вообразила, будто этот недоумок все еще любит ее, непростительная ошибка глупой девчонки, и она повторяла себе, Надо стать сильнее, хватит принимать мечты за реальность. Внезапно на плечо легла чья-то рука – Антуанетта, соседка по комнате, смотрела на нее с тревогой, Что случилось? Арлена подняла голову, грустно улыбнулась, Ничего, все хорошо.

– Так я и поверила, ты же плачешь.

– Нет, я не плачу… Это пустяки, все пройдет. – Она утерла щеку рукавом, шмыгнула носом. – Я не плачу.

Арлена отправилась в общежитие, чтобы принять душ, но к этому времени горячая вода кончилась; стоя под ледяными струями, она прикрыла глаза, глубоко вздохнула и сказала себе, Это последний парень, который заставил меня плакать.

В начале июля Арлена отличилась тем, что отказалась от летней стажировки в НЦНИ, Национальном центре научных исследований, государственном учреждении, созданном накануне войны, которое открылось вновь, объединив прикладные исследования, и сейчас остро нуждалось в специалистах, – она сослалась на то, что не собирается делать там карьеру и твердо намеревается пойти на производство, хотя и знает, что пробиться туда трудно. Благодаря поддержке преподавателя по матанализу, пораженному талантами этой студентки, которая выполняла исчисление бесконечно малых на китайских счетах быстрее, чем на логарифмической линейке, и научила его самого этими счетами пользоваться, Арлена получила стажировку в Институте авиационных исследований, который недавно открылся в старом форте Палезо. Она в некоторой степени гордилась тем, что ее взяли в лабораторию испытания двигателей, но за все три месяца и близко не подошла к аэродинамической трубе – Арлену использовали в качестве подручной для горы расчетов прочности материалов и профилей крыла, но не подпускали к вычислительным машинам, предназначенным для инженеров, а те держали ее на расстоянии, перекладывая на нее рутину и не объясняя цель работы.

Однажды в начале сентября на выходе из форта она заметила молодого человека, раздающего листовки сотрудникам, которые шли мимо, подчеркнуто его игнорируя, взяла бумажку, взглянула – это был бланк «Движения за мир».

– Но ведь все должны быть за мир, разве нет?

– Только не те, кто работает здесь, – ответил молодой человек. – Вы второй человек за час, кто взял листовку, и первый, кто заговорил со мной. Что ж, я не зря пришел. Вы едете в Париж? Я провожу вас.

Дожидаясь автобуса до вокзала, Арлена произнесла, После всего, что произошло, невозможно хотеть войны, мы достаточно намучились.

– Похоже, что нет, бюджет на национальную оборону никогда не был таким раздутым, власти утверждают, что хотят мира, но все вооружаются, а мы выступаем за всеобщее разоружение, за безоговорочный отказ от войны, иначе грядет катастрофа. Там, где вы работаете, явно производят военные самолеты.

– Не знаю, я работаю над общими моделями, а в данный момент – над воздухозаборниками фюзеляжей, но лично я антимилитаристка и против армии.

– Отлично! Я тоже. Меня зовут Пьер. Пьер Прац. – Он протянул ей руку, энергично пожал. – Не могу здесь больше задерживаться, бегу на работу.

Пьер, типограф во «Франс-суар», работал по ночам на улице Реомюр до пяти утра, иногда до шести. Мы делаем семь выпусков в день тиражом более шестисот тысяч.

– Тяжелая, наверное, работа?

– Самое сложное – делать все быстро и не допускать ошибок, журналисты скидывают статьи в последний момент, приходится набирать на полной скорости и держать темп, но я не жалуюсь.

Пьер объяснил, как делается ежедневный выпуск, это может показаться скучным, но на самом деле увлекательно, В конечном счете именно от нас, типографов, зависит выпуск газеты, без нас не обойтись, только так и можно заставить себя уважать.

– А по вашим рукам не скажешь, что вы рабочий в типографии.

– Прошли те времена, сегодня все работают на линотипах, это вроде печатной машинки, только весит больше тонны, мы набираем все строчки статьи в нужном размере, а дальше отправляем в печатный станок, так что руки остаются чистыми.

Арлене казалось, что он слегка похож на Линдберга[42]: карие глаза, косо зачесанная волнистая прядь и низкий, чуть тягучий голос, необычный для молодого человека едва ли старше ее самой. Он разговаривал с ней так, будто они сто лет знакомы, Знаешь, для меня главное – верность своим убеждениям, а если им изменять, тогда дело плохо, нельзя одновременно хотеть мира и производить оружие, повторять «Больше никогда» и совершать те же ошибки, которые привели к катастрофе.

Они сели на поезд до Парижа, устроились друг напротив друга в вагоне, Понимаешь, я записался служить, дошел до Берлина, пробыл там полгода, ну и насмотрелся, нечем тут гордиться, у них было еще хуже, чем у нас, какой смысл надрываться, чтобы завести семью и хорошо зажить, если потом все уничтожается? Пьер замолчал, глядя на проносящиеся мимо загородные особняки, Я потерял отца в битве при Дюнкерке, мне тогда было пятнадцать, я все время думаю о нем, о той жизни, которую у него украли, о том, как горевала мать, а ведь они не очень ладили, у отца был тяжелый характер, и в память о нем я присоединился к «Движению за мир».

– Понимаю, мой отец погиб за несколько дней до этой битвы в сражении под Стоном, тело не нашли, а мать так и не оправилась, если бы ты с ней познакомился, она бы сказала, что мы встретились не случайно.

– А может, и так, кто знает?

Он проводил ее до Университетского городка, Может, еще увидимся, если ты не против?

– Да, я с удовольствием.

Арлене нравилось то, что Пьер становился первым читателем своей газеты и его интересовало все, от первой до последней страницы, даже рубрики «Происшествия», «Экономика» или комиксы. Когда они встречались, он рассказывал, что делается в мире, приносил номера за неделю, чтобы она прочитала интересные статьи, но проводить много времени вместе не получалось, поскольку оба были очень заняты, Арлена – в Высшей школе, где второй курс оказался намного сложнее первого, так что свободное воскресенье считалось удачей, а Пьер – на своей ночной работе и в дневных делах: раздача листовок, расклейка плакатов «Движения», собрания и главное событие года – Стокгольмское воззвание, документ, составленный интеллигенцией, писателями и деятелями искусства, близкими к коммунистической партии: «Мы требуем безусловного запрещения атомного оружия как оружия устрашения и массового уничтожения людей. Мы считаем, что правительство, которое первым применит против какой-либо страны атомное оружие, совершит преступление против человечества и должно рассматриваться как военный преступник. Мы призываем всех людей доброй воли всего мира подписать это воззвание».

После работы Пьер не ложился спать – Отдохну потом! – он шел к рынку на улице Гамбетта или к выходу из метро, ставил раскладной столик, убеждал домохозяек, пенсионеров и клиентов подписать национальную петицию, требующую окончательного отказа от смертельного оружия; подобно ему, тысячи сочувствующих по всей стране увлеклись этой борьбой, этой идеей, некоторые устраивали соревнование – кто соберет больше подписей, многие сомневающиеся тоже подписывались, следуя примеру знаменитостей, Вам не кажется, что Жерар Филип, Ив Монтан, Эдит Пиаф, Морис Шевалье и другие знают, что делают? Арлена приходила к нему, когда могла, к метро или на стадион, помогала на свой манер, объясняя с помощью научных доводов, почему следует выступить единым фронтом. Призрак сотен тысяч погибших и миллионов облученных в Хиросиме и Нагасаки ужасал несговорчивых и заставлял требовать от правительства отказа от ядерного оружия, каждая полученная подпись – еще одна победа, были собраны миллионы подписей, Объединившись, мы добьемся своего и сделаем мир лучше для наших детей.

Товарищи Пьера приняли Арлену с распростертыми объятиями, им нравилась эта девушка с твердыми антивоенными убеждениями. А когда Арлена рассказала, что потеряла на войне отца и какой трагедией это стало для матери, все решили, что это и есть исток пацифистских взглядов, столь редких для молодой женщины ее возраста. Она не стала объяснять глубинные причины. Она никогда не упоминала Даниэля при Пьере, не рассказывала о своей жизни – не то чтобы она не хотела довериться ему, но это было бы слишком сложно, и потом, эта история не только о них с Даниэлем. Пришлось бы окунуться в прошлое, рассказать о Тома и Мари, а еще о молодом курсанте в форме, который всегда рядом – когда она гуляет, когда закрывает глаза, когда идет через вестибюль Городка, когда просыпается ночью, он садится рядом с ней в аудитории, улыбается ей, как раньше, просит прощения и говорит, что скоро вернется за ней, и она не знает, как от него избавиться. И когда Пьер замечал, что она смотрит в одну точку, и спрашивал, О чем ты думаешь? – она отвечала, Ни о чем.

Большой конгресс в Доме солидарности, на котором десятки рук держали плакаты с голубем и оливковой ветвью кисти Пабло Пикассо, оказался волнующим событием – внушительная толпа, по оценкам не менее десяти тысяч человек, в радостном возбуждении собралась на улице Сен-Виктор и улице Монж, – но в то же время принес разочарование, потому что Пьеру и Арлене не удалось зайти в переполненный зал, чтобы послушать, как Фредерик Жолио-Кюри объявит ошеломляющий результат национальной петиции, собравшей более пятнадцати миллионов подписей. Этот всенародный подъем помешал правительству в открытую начать распространение ядерного оружия. Речь транслировалась на улицу через громкоговорители, люди благоговейно слушали многочисленных ораторов и бурно аплодировали. Вдруг Арлена замерла, уставилась на Пьера, Знаешь, я, кажется, не подписала петицию.

– Не может быть!

– Точно, я сначала решила, что подпишу завтра, на свежую голову, а потом забыла.

Где же подписать, как не здесь? Но кто-то заверял, что сбор подписей закрыт, другие возражали, что нет, нужно написать в центр или позвонить в понедельник – всегда есть те, кто опоздал или решился в последнюю минуту. И тут Пьер случайно увидел соратницу, приехавшую из Люневиля с пачкой листков петиции, которые она с опозданием собиралась сдать ответственному лицу, – она грипповала, но уже выздоровела, вот тысяча шестьсот семьдесят подписей из Мёрт-и-Мозеля, можно добавить Арлену, и та подписала листок на капоте машины, Пьер поцеловал ее, все поздравляли, Еще одна подпись, чем нас больше, тем мы сильнее. Арлена была счастлива и даже не подозревала, что эта запоздалая подпись в списке из провинции однажды спасет ей жизнь.

* * *

В октябре того же года «Маяк» выпустил специальный номер, посвященный Тома Вирелю, куда вошли двадцать восемь стихотворений, переданных Арленой, из которых последние пять были смятыми. В прессе появилось множество откликов, пришлось переиздавать трижды, журнал побил рекорды продаж. Если забыть о горстке желчных и язвительных критиканов, рецензии были положительными: «Посмертное открытие большого поэта…», «Гений, которого мы не заметили…», «На уровне величайших…». Трое академиков подтверждали, что у Тома Виреля был редкий талант, пусть даже некоторые произведения дают повод для скептицизма из-за чрезмерной простоты, банальности и изобилия клише, Вы просто ничего не понимаете! Именно это и делает его провидцем! Некоторые удивлялись, как это пребывавший при смерти Эжен, от которого ждали самоубийства после разорения, умудрился выпустить специальный номер на веленевой бумаге, с уникальной версткой, фотографиями и иллюстрациями, созданными несколькими известными художниками. Жанна решила финансировать этот номер, но ей пришлось также снять с мели потерпевший крушение корабль. Когда Эжен замогильным голосом озвучил сумму задолженности, она сказала, И только? – и достала чековую книжку. Эжен расплатился с долгами, и все наладилось. Даже Морис Вирель не возражал, Вкладывать деньги в литературу приятно, вреда не будет, а стоит пустяки. Как и Жанна с Мари, он был в восторге от спецномера и от того, что справедливость восторжествовала. Эжен собрал воспоминания Мари, Даниэля и учителей, не хватало только Арлены – она согласилась с ним встретиться и рассказать об отношениях с Тома, но Мари воспротивилась, Эжен настаивал, однако та ясно дала понять, Нет – значит нет!

После публикации Ле Гофф вернул стихи Тома Жанне, та отдала их Мари, чтобы Даниэль передал их Арлене, но Мари решила оставить стихи себе, Это творения моего брата, единственные тексты, написанные его рукой. Даниэль хотел сдержать слово, данное Арлене, но Мари оказалась непреклонна, Нет и нет, точка! И Даниэль подумал, что такой пустяк не стоит ссоры с нареченной. Через год Арлена прислала Даниэлю в Сен-Мор записку с просьбой вернуть тексты и поведала о своем разочаровании и даже горечи, поскольку в журнале не было упомянуто ни ее имя, ни ее роль в жизни Тома, но Мари наткнулась на письмо, забирая почту, открыла его и порвала.

В конце концов Жанна выкупила «Маяк», потому что всегда увлекалась литературой, а стоило это сущие гроши, по крайней мере для нее. Она наняла Эжена главным редактором, а сама занялась вопросами литературы вместе с Мадлен, поскольку та лучше разбиралась в писателях. Долгов у Эжена больше не было. Журнал вдвое увеличил объем, сотрудничал с литературными знаменитостями, как французскими, так и мировыми, во множестве публиковал поэзию, рассказы, мнения читателей, подробные рецензии американских и японских авторов, а также не чурался выпускать статьи, вызывавшие бурную полемику. Разногласия по поводу литературных достоинств произведений Тома свелись на нет, даже полностью забылись, и все сошлись на том, что стихотворение «Кем я был, пока не узнал тебя?» – потрясающее, остальные его работы, которые раньше вызывали вопросы и нарекания, теперь комментариев не требовали. Тома избежал чистилища, уготованного авторам, только благодаря поклонникам, вернее, поклонницам, немногочисленным, но страстным, которые лелеяли память о нем и наделили прозвищем, которое идеально ему подходило: Метеорит. Эжен нашел в Мадлен неожиданного союзника, для них стало делом чести выискивать новых авторов, давать простор новейшим литературным тенденциям, даже спорным и далеким от их собственных предпочтений, и формулировка Эжена «То, чего я не понимаю, – самое интересное» имела сногсшибательный успех. Весь парижский мир искусства и литературы бился за приглашение на его ежегодную коктейльную вечеринку, и никто не смел дурно отзываться об Эжене, недавно избранном в Академию. Благодаря ему «Маяк» стал авангардным журналом, поскольку именно такой подзаголовок появился на обложке с изображением гравированного портрета Тома Виреля работы Мари. Вполне вероятно, что самому Тома эта мысль пришлась бы по вкусу.

* * *

Арлена сдала выпускные экзамены лучше всех на курсе. Это не стало неожиданностью, Я лишь первая из четырнадцати, праздновать тут нечего. Знакомый добыл ей билеты по математике и физике из мужской школы на улице Ульм, и она решила их в два приема по четыре часа; ее преподаватели не могли не отметить: если бы она сдавала выпускные с мальчиками, то стала бы второй, Я могла бы и лучше, но дифференциальное исчисление мы проходили только частично, так что пришлось кое-где догадываться. На этот раз Арлена согласилась на стажировку, куда ее позвали благодаря высокому баллу, в лаборатории большого электромагнита в Медон-Бельвю, где участвовала в исследовании предускорения низкоэнергетических электронов с помощью магнитного спектрографа. Приняли ее спокойнее, чем в прошлом году, а когда Арлена предположила, что решить задачу сокращения времени экспозиции можно за счет ускорения конверсионных электронов, начальник лаборатории поразмыслил минуту и сказал, Да, смысл есть, попробуем.

В свободное время она составила резюме по образцу, выданному преподавательницей математики, но та предупредила, Ты вступаешь в заранее проигранный бой, только потеряешь время и силы. Женщины заняты в промышленности, но только в качестве работниц, а не инженеров. Хозяева не хотят проблем, ведь женщина, отдающая приказы мужчинам, – это источник напряжения и конфликтов с коллегами мужского пола, и они предпочитают этого избегать. Если предприятие ищет инженера, женщине бесполезно предлагать свою кандидатуру, ответ всегда будет отрицательным; в нашей стране женщин-инженеров меньше одного процента, причем не на лучших должностях, а в большинстве крупных компаний их ноль. Не забывай, что де Голль в сорок пятом призвал француженок родить двенадцать миллионов младенцев, в которых нуждается Франция, поэтому он и ввел семейные пособия – чтобы женщины могли оставаться дома, к тому же, если ты хочешь работать, придется просить разрешения у мужа. Считай, что НЦНИ – работа для лучших из вас. Выпускники не хотят идти в госучреждения, им кажется, что тогда они станут чиновниками, а в частном секторе можно сделать более престижную и денежную карьеру, зарабатывать в два-три раза больше – это не пустяк, поэтому женщины идут в НЦНИ, там для них есть места, которых мужчины не хотят, и при равных обязанностях более-менее равные зарплаты, хотя и тут не все гладко, ответственные и руководящие должности – все равно для мужчин.

– Что ж, это должно измениться. Я попробую, и у меня получится.

Арлена изучила объявления в журнале «Л’юзин нувель», отобрала подходящие должности начинающих инженеров и за три месяца разослала двадцать девять резюме с сопроводительным письмом, где отдельно отметила, что ее результаты по математике и физике равны, а то и превосходят результаты ее товарищей с улицы Ульм, после чего принялась ждать.

Оказалось, недолго.

На следующей неделе пришли практически одинаковые ответы: «Ваш профиль не соответствует предлагаемой вакансии». Она не сдалась и решила расширить поле возможностей, утешаясь тем, что иногда лучше отступить, чтобы прыгнуть выше, нашла пару десятков предложений с пометкой правая рука, помощник, ассистент, но результаты оказались не менее обескураживающими. И вот однажды в субботу она с облегчением увидела письмо от алюминиевой компании «Печини», в котором ее приглашали на собеседование в главный офис.

Наконец-то.

Математичка и Пьер засыпали ее бесценными советами относительно внешнего вида: черная юбка, черный верх, открытый лоб, никакой косметики и, разумеется, ноль украшений. Ее принял приветливый начальник отдела кадров и объяснил, что глава электрометаллургического отдела ищет ассистентку, чтобы вместе с ней курировать разработку электролиза, которая позволит вдвое снизить цену алюминия, Я должен выбрать трех кандидаток, и тот факт, что вы с блеском завершили научное образование, безусловно, плюс, но хорошо ли вы владеете пишущей машинкой?

– О, я плохо печатаю, – двумя или тремя пальцами, как получится.

– А как у вас со стенографией?

На этом закончилась ее карьера в «Печини».

* * *

Для Даниэля серьезные занятия начались на втором году в Сен-Сире. Подъем до рассвета, в пять быть на плацу. Технический инструктаж был насыщенным, курсанты превращались в механиков, руки по локоть в смазочном масле, они учились разбирать и собирать оборудование, которое применялось в Индокитае, от штабных машин до трансмиссий, использовать его в любых конфигурациях и обстоятельствах, под проливным дождем или непроглядной ночью, обнаруживать вражеские мины и ловушки, а также самим их изготавливать и устанавливать. Ежедневно проводились тренировки по стрельбе боевыми патронами, использованию взрывных веществ и рукопашному бою, после обеда – тактическая подготовка для будущих командиров взвода и роты. Даниэль занял седьмое место из четырехсот тридцати девяти, выпуск потерял одного курсанта во время имитации боя и одного второгодника из-за болезни.

Тридцатого июля, в сумерках, на глинистой эспланаде Коэткидана, которую командир пышно именовал Мархфельдом[43], под свинцовым небом с огромными тучами, которые на этот раз тактично пролили свои воды где-то в стороне, началась выпускная церемония «Триумф», четвертая с тех пор, как школа переехала в Бретань. Множество людей, семьи и друзья будущих офицеров, смотрели открытие парада, который возглавляли генерал Жюэн, один из героев последней войны, и генерал Карпантье, командующий экспедиционным корпусом в Индокитае. Шарль Янсен, недавно произведенный в бригадные генералы, находился среди официальных лиц, но никто не обращал на него внимания. Выпуск нарекли именем генерала Фрэра, который организовал сеть Сопротивления в армии и был отправлен в концлагерь Штрутхоф, где умер от истощения; его знамя торжественно нес майор. После смотра и конной выездки в свете прожекторов выстроились четыреста тридцать девять курсантов в традиционных небесно-голубых киверах, темно-синих мундирах со стоячим воротом, эполетах с красной бахромой и алых брюках с синими галунами – строй был безупречным, словно курсанты всю жизнь совершали совместные маневры, и тогда из громкоговорителя раздался приказ, На колени, юноши! Они опустились на одно колено – правая рука на согнутой ноге, левая опущена вдоль тела, – и, застыв статуями, выслушали речь генерала Жюэна, превозносящего незыблемые ценности школы: дисциплину, великодушие и жертвенность, доходящую до самопожертвования.

Пьер Делейн специально приехал из Германии, где служил, – он был крестным Даниэля и собирался вручить тому плюмаж и шпагу. Он обнял Мадлен и Мари, поболтал с ними несколько минут и присоединился к процессии. С самого начала церемонии, стоя в толпе, обе щурились, как дозорные, высматривая Даниэля среди марширующих военных, которые наконец остановились в полусотне метров. Мадлен поглядывала на Мари, словно не решаясь высказаться, Жанна сказала, что ты поссорилась с отцом, не хочешь его видеть, не разговариваешь с ним.

– Его для меня больше не существует. – Мари привстала на цыпочки и заявила, что видит Даниэля, в первом ряду, третий справа. – Это он!

Она указала на него пальцем, поскольку для Мадлен все эти солдаты были на одно лицо, и они полтора часа не сводили с него глаз, Тебе совсем не страшно выходить замуж за военного?

– Страшновато, конечно. Когда ты выходила за Шарля, он ведь уже был офицером, верно?

Мадлен помедлила с ответом, Я только выписалась из санатория после долгих лет, меня пригласили на свадьбу подруги, я увидела его в парадной форме и мгновенно влюбилась, дурында, но главное – мы были детьми Первой мировой, в каждой семье носили траур. После этой бойни в наши души въелась проклятая надежда – это «последняя из войн», и мы не могли представить себе новую мясорубку. Мы были безнадежно наивны, ведь правда в том, что мир – это исключение, чудесная передышка между конфликтами.

– Война в Индокитае долго не продлится, через год она закончится, Даниэль останется во Франции, все говорят, что наша армия более современная и разобьет их.

– Будем надеяться. А следующая война где и когда? – спросила Мадлен. – Шарль говорит, что предстоит драться с коммунистами, столкновение неизбежно, но не обязательно прямое, так что будет передышка. Надеюсь, вы с Даниэлем будете счастливы.

– Знаешь, я всегда его любила, он был моим идеалом, даже когда не хотел купаться. – В ответ Мадлен расхохоталась. – Сколько себя помню, всегда хотела быть женой Даниэля, это само собой разумелось, и для него тоже. Так что пусть идет в армию, ничего страшного.

Маршируя в ногу, появились предыдущие выпускники Сен-Сира, выстроились перед коленопреклоненными крестниками, прикрепили к киверам плюмаж – и красно-белые султаны затрепетали на ветру, – надели кивера им на голову, затем приложили сабли, развернутые лезвием наружу, к плечу крестников со стороны сердца, к правому плечу, вручили сабли, после чего развернулись и удалилась в молчании. Наконец раздалось, Офицеры, встать![44] Все поднялись и затянули песню своего выпуска, теперь они – младшие лейтенанты. Офицеры нового поколения замаршировали, как ожившие оловянные солдатики, Это не он! Мадлен и Мари обнаружили, что тот, на кого они смотрели больше часа, вовсе не Даниэль, и вся группа скрылась вдали.

* * *

Из сорока восьми компаний, где требовался начинающий инженер или дипломированный помощник, лишь одна вызвала Арлену на собеседование, причем неудачное, и только двадцать два учреждения потрудились отправить письмо с отказом, остальные не удостоили ее ответом. Но Арлена не сдавалась, она надеялась получить еще несколько положительных откликов. Ну или хотя бы один. И дала себе слово подождать до конца августа – таков был крайний срок. Когда она заговорила о своем бесконечном ожидании, об ответах, которые не приходят, Пьер возвел глаза к небу, Напрасно ты так уперлась, это тупик. Не бывает женщин-инженеров, потому что они не смогут заставить слушаться себя на стройке или на заводе, мужчины и женщины разные, нужно с этим смириться, так уж вышло, что именно женщинам по природе положено рожать и растить детей, это хорошо, что женщины работают, но многие профессии вам не подходят, если бы ты хотела, могла бы стать преподавателем, хорошо зарабатывать, да и каникулы все твои, мы бы подумали о будущем.

– Если бы все так рассуждали, мы бы до сих пор жили при королях, ты бы пахал сорок восемь часов в неделю, как твои родители, без оплаченного отпуска, пенсии и страховки. Приходит день, когда нужно опрокинуть стол и сказать «Хватит!», иначе ничего не изменится, нам оставят только право делать детей и молчать. Можно ведь надеяться на другую жизнь, верно?

Шли недели. В конце сентября Арлена должна была принять решение, иначе она рисковала потерять комнату в общежитии, а когда приходится решать быстро, это, как правило, означает, что дела идут неважно и пора переходить к плану «Б». Но Арлена не спешила подаваться на преподавателя, ведь тогда, кроме преподавания, ее ничего не ждет, а она об этом и слышать не хотела. Преподавательница матанализа убеждала ее поступить в Комиссариат по атомной энергии, недавно созданное госучреждение, где Арлена могла бы получить интересную исследовательскую должность, показать, на что способна, подняться по служебной лестнице и добиться таких полномочий, которых в частной сфере у нее никогда не будет, к тому же там достойная зарплата, и она сможет остаться в Университетском городке. По словам преподавательницы, Арлене повезло: один хороший знакомый, Жюль Хоровиц, исследователь, возглавляющий новый физико-математический факультет в форте Шатийон в Фонтене-о-Роз, ищет квалифицированных специалистов и не может найти. Правда, она не стала рассказывать, что ей пришлось надавить на Хоровица. Когда она предложила нанять Арлену, тот скривился, В моей команде ребята из Политехнического и ни единой женщины, могут начаться проблемы.

– У них – безусловно, потому что будет трудно за нею угнаться.

– У меня и без того хватает сложностей, к тому же тут очень высокий уровень.

– Послушай, ты ведь знаешь, каково это – быть жертвой сегрегации, тебя самого не взяли в Политех, потому что ты еврей, ты должен дать ей шанс.

Хоровиц согласился встретиться с Арленой, поговорил с ней четверть часа, но эта девчонка, у которой был ответ на все, не внушила ему особого доверия; он попросил ее решить заковыристую задачу о скорости распространения электромагнитной волны, увидел, что она достала из портфеля китайские счеты, и предложил счетную линейку с двойной логарифмической сеткой, Я быстрее решу на счетах, к тому же они гораздо точнее логарифмической линейки, которая годится только для обратных чисел и последовательных вычислений, а я комбинирую оба метода и никогда не ошибаюсь. Хоровиц посмотрел, как она решает уравнение Максвелла, щелкая шариками, как пулемет, и не стал проверять результат, Поскольку мы ходим под КАЭ[45], сначала вам предстоит год стажировки, которую можно прервать в любой момент, если дело пойдет плохо; начнете в понедельник, и вам придется постараться – объем работы приличный, потому что мы имеем дело исключительно с нейтронными расчетами.

– А в чем именно они заключаются?

– Это новая наука, изучающая размножение нейтронов и управление цепной реакцией, у нас нет права на ошибку.

Когда Хоровиц сообщил Гарнье, начальнику лаборатории, что он берет ассистентку из Севра, тот воскликнул, С ума сошел! В его оправдание следует сказать, что тринадцать инженеров группы ни разу не сталкивались с девушками-математиками за время своего мужского обучения – ни в лицее для мальчиков, ни за два года в подготовительном, ни в высшей школе, и никто из них ни разу не задался вопросом, почему так. Убежденные, что вотчина девушек – литература, они с удивлением отмечали, что данная представительница женского пола не болтает невесть что, не имеет тайного намерения выйти замуж за выпускника Политеха, приходит первой, несмотря на долгую дорогу из Парижа, работает не покладая рук, едет домой на последнем автобусе, схватывает на лету, не вынуждая повторять дважды, не отвлекает их просьбами о помощи и, наконец, работает не меньше их самих, только для ускорения вычислений использует китайские счеты.

Странная женщина, ничего не скажешь.

Будущие сотрудники КАЭ, имеющие доступ к информации, касающейся национальной обороны, должны были пройти проверку в ДТН[46], службе внутренней безопасности, но на данный момент этот допуск был чисто теоретическим, поскольку вход в лабораторию был свободный и никак не контролировался.

Арлену вызвали в министерство, расположенное в Пятнадцатом округе, где ее принял военный, который проверил удостоверение личности и задал вопросы по списку, лежавшему на столе, отмечая их галочкой, Я вижу, что вы дочь погибшего фронтовика и находитесь на гособеспечении, у вас нет полицейского досье, никаких отметок и донесений на ваш счет; являетесь ли вы членом политической партии?

– Нет.

– Симпатизируете ли вы коммунистической партии?

– Нет.

– Являетесь ли членом профсоюза или сочувствующей?

– Нет.

– Придерживаетесь ли пацифистских взглядов?

Арлена вспомнила, что несколько месяцев назад подписала Стокгольмское воззвание за всеобщее разоружение. Она помедлила – если признаться, что она поддержала петицию, с работой в КАЭ покончено. Она сделала глубокий вдох. Будь что будет.

– Тоже нет.

– Поддерживаете ли дружеские связи с коммунистами или пацифистами?

– Дружеские связи? Нет. Я знаю некоторых, но они не в курсе, чем я занимаюсь, и я не собираюсь им рассказывать.

– Хорошо, я передам ваше досье на дальнейшее рассмотрение, это займет около двух месяцев.

Оказавшись снова на бульваре Виктор, Арлена была вынуждена присесть на скамейку, ноги дрожали, хотелось кричать, она повторяла себе, Надо подумать. Она попыталась унять тревогу, убежденная, что ее карьера закончится, не успев начаться, но ей не оставалось ничего другого, кроме как ждать, когда упадет нож гильотины.

В Университетском городке она столкнулась с преподавательницей математики, та вышла из класса и заметила ее застывшее лицо. Арлена объяснила, что ее кандидатуру отвергнут, она должна предупредить Хоровица, что отказывается от стажировки, и математичка воскликнула, Да ты сошла с ума! Расследование чисто формальное, особенно для таких должностей, как твоя, технически невозможно отыскать твое имя среди пятнадцати миллионов подписей, если только не назначить для этого десяток инспекторов на несколько месяцев, тем более что ты подписала поздно, да еще на листе из Люневиля. Они стремятся выявить коммунистов, так как уверены, что все коммунисты шпионы, но картотеки не обновлялись со времен войны, они суетятся, пытаясь убедить начальство в своей эффективности, недавно вот уволили Фредерика Жолио-Кюри, несмотря на Нобелевскую премию и все, что он сделал для страны, лишь бы продемонстрировать свою безжалостность. А ты слишком молода, чтобы они обратили на тебя внимание. Они могут как-то вычислить, что ты связана со своим дружком?

– Это сложно, только если за нами следят по воскресеньям во второй половине дня, когда мы видимся.

– Ты рассказывала ему о своей работе?

– У нас не совпадает расписание, поэтому, когда мы встречаемся, жалко тратить время на разговоры о работе. Надеюсь, вы правы и они ничего не найдут, потому что я очень хочу пройти стажировку.

Отношения Пьера Праца и Арлены не ладились именно потому, что их миры не совпадали, он – ночной работник, просыпается в четыре дня, выходит на смену в семь и печатает газету, которую дневные жители прочтут, когда он на рассвете отправится спать. Нелегко поддерживать прочную связь, если один ужинает, когда другой только пришел на работу, и оба не понимали, как преодолеть это препятствие, – отказываться от своей профессии они не собирались, так что приходилось изворачиваться, чтобы выжать максимум из единственного дня общей жизни. Воскресенье было днем свободы, которой никто не мог их лишить. Поэтому Пьера удивило поведение Арлены – та вдруг стала отстраненной и колючей, У меня проблемы на работе, меня могут уволить, поэтому я нервничаю, это слишком сложно объяснить.

Но больше всего Пьера тревожило то, что Арлена перестала с ним разговаривать – просто сидела с отсутствующим видом, выдавливала робкую улыбку, когда он брал ее за руку, и снова погружалась в свои тайные мысли, из которых он был исключен, хотя еще неделю назад она целый час пыталась донести до него значение постоянной Планка и важность точного измерения принципа неопределенности, а он мямлил, Да, я уловил в общих чертах. Хотя все это осталось китайской грамотой. Теперь она не говорила ничего, словно заперлась изнутри, и его пугала разделившая их стена. Он спрашивал себя, чем вызвал подобную холодность, но не находил ответа. Тогда он принялся рассказывать ей про жизнь газеты, как пришлось остановить печать и переделывать статью, потому что Пьер Лазарефф разозлился на молодого журналиста и устроил разнос на глазах у всех, Вступление затянуто, читатель должен мгновенно понять, о чем речь, чтобы все было как на ладони, не может быть материала без персонажа! А еще та история в среду, в половине пятого утра, когда все уже с ног валились. Ждали репортажа Люсьена Бодара из Ханоя, но тот никак не приходил, телефонная связь с Индокитаем прерывалась, и никто не понимал, это неполадки или саботаж. Босс решил придержать типографию до последней секунды перед катастрофой – для Бодара было зарезервировано место на первой и на четвертой полосах, но нельзя же выходить с пробелами, читатели не поймут и решат, что дело в цензуре, к тому же уличные торговцы и доставщики в фургонах уже заполонили улицу Реомюр, чтобы загрузить первый выпуск. Тогда Лазарефф велел спортивному отделу подготовить материал о Фаусто Коппи, намеченный на следующий день, и тут – о чудо! – телефон зазвонил. Бодар с другого конца света, за десять тысяч километров, несмотря на пять часов разницы во времени, сумел пробиться через Сингапур из резиденции тамошнего верховного комиссара, с которым дружил, и понеслось. Обычно он диктует тексты секретарше, и та их стенографирует, но времени не оставалось, Лазарефф сунул трубку мне, я на лету сочинил статью и сразу отправил в типографию, Опять мы успели впритык, но в следующий раз нас точно хватит удар.

Теперь воскресенья казались длинными, Пьер хлопотал на кухне – он мастерски жарил курицу, – иногда они шли в кино, если им нравился репертуар, поскольку во взглядах они сходились не всегда, она предпочитала фильмы в оригинале, он старался ей угодить, – а в хорошую погоду они гуляли по Венсенскому лесу, чтобы подышать свежим воздухом и поесть мороженого. Однажды Пьер предложил покататься на лодке по озеру Домениль, но Арлена наотрез отказалась, Терпеть не могу прогулки на лодке! Она побелела, он сдуру принялся настаивать, Грести же буду я, а ты отдыхай.

– Ни за что, ясно?

Она ответила так резко, что Пьер удивился: с чего это она повысила голос из-за какого-то пустяка.

Когда вместо прогулки по лесу Пьер решил сводить ее на собрание итальянских товарищей, которые присоединились к Стокгольмскому воззванию, Арлена сослалась на усталость и уехала в Городок отдохнуть. Обычно в воскресенье она оставалась у Пьера и утром в понедельник прямо от него отправлялась на работу в Фонтене-о-Роз, но теперь все изменилось, Ты мне не доверяешь? – спрашивал Пьер. Она не решалась сказать правду, Это не вопрос доверия, я в подвешенном состоянии, могу только скрестить пальцы или поставить свечку уж не знаю кому. Неопределенность продлилась долгих семь недель. Вечером в среду, вернувшись из Фонтене-о-Роз, Арлена обнаружила письмо от Министерства национальной обороны, опустилась на стул в приемной и сидела бесконечно долго, не осмеливаясь открыть конверт, – она думала, что держит в руках свое будущее, – и наконец решилась оторвать защитную полоску. С опаской прочла письмо, глубоко вздохнула, по телу пробежала дрожь – допуск одобрили, ей хотелось кричать от радости. Арлена бросила взгляд на часы – двадцать минут девятого. Она решила поделиться этим с Пьером, объяснить, почему ей было так плохо, рассказать о страхе, который ее преследовал. Панический, иррациональный испуг. После стольких лет усилий, когда ее мечта начала сбываться, она убедила себя, что ее выгонят, не дав возможности оправдаться, и теперь хочет просить прощения за то, что так его мучила.

Впервые с тех пор, как они познакомились, Арлена решила поехать к нему в газету, – может, получится его увидеть хоть на пять минут, поделиться радостью, а потом они все начнут с чистого листа. Она села в метро, вышла на станции «Реомюр-Себастополь» – квартал наводнен фургонами, доставляющими товары на рынок Ле Аль по соседству, знаменитое «Чрево Парижа», перекрестки забиты, на улицах пробки, водители кричат друг на друга, пешеходы протискиваются между машинами – и наконец добралась до редакции «Франс-суар». Рабочие выгружали огромные рулоны бумаги из грузовика, припаркованного вторым рядом, толкали их по наклонным сходням и катили по тротуару к приемной зоне типографии. Журналисты в костюмах торопливо выходили из здания, беседовали в вестибюле. На входе Арлена обратилась к сотруднику, который надписывал кипу коробок, спросила, можно ли поговорить с Пьером Працем, у нее срочное сообщение, Я посмотрю, можно ли это сделать, сказал тот и исчез внутри здания. Минут через пять вышел Пьер в рабочем халате, вытирая руки о тряпку, Арлена, что ты здесь делаешь? Что-то случилось?

– Нет, ничего. Просто хотела тебя увидеть. Есть минутка?

– Да, у меня заедала биметаллическая пружина клавиши пробела, но я уже починил. Немного времени есть, запарка начнется не раньше полуночи, пойдем чего-нибудь выпьем.

Они перешли улицу, лавируя между машинами, зашли в закусочную на углу улицы Реомюр, где в этот час было накурено и многолюдно – рабочие, журналисты, девицы легкого поведения и другие клиенты беседовали у стойки и в зале. Со многими Пьер поздоровался, Здесь моя штаб-квартира. Подожди секунду, я только руки помою. И удалился в туалет.

В дальнем зале освободился столик, рядом с которым сидел журналист с короткой стрижкой и в бабочке, он искал вдохновения, покуривая трубку и с удрученным видом постоянно перечеркивая текст. Они заказали по кружке пива, Пьер заговорил громче, чтобы перекрыть гвалт, Народу полно, но почти всегда одни и те же, иногда по вечерам здесь проходит редколлегия. Хочешь есть?

– Нет, я не голодна. Я пришла сказать, что получила допуск. И можно снова жить нормально. Поэтому я так нервничала: боялась, что мне его не дадут. Ты прости меня за то, что я так некрасиво себя вела.

– Я не в обиде. А тебе могли не дать допуск? Ты же ничего плохого не сделала.

– Я подписала Стокгольмское воззвание.

– Это не преступление, у нас пока еще республика.

Официант принес заказ.

– Они не постеснялись в одночасье уволить Жолио-Кюри, а я вообще новенькая… Знаешь, я в жизни так не боялась, мне повезло, что удалось проскочить.

– Не думал, что требуется допуск для работы в НЦНИ, это же научный центр.

Арлена помолчала, подыскивая слова, Лаборатория, в которую меня взяли, подчиняется Комиссариату по атомной энергии.

– Ты не говорила, что работаешь на КАЭ.

– Я не могла об этом говорить, пока не получила допуск.

Похоже, журналисту мешал их громкий разговор, и он удалился с блокнотом в руке.

– Ведь в КАЭ разрабатывают бомбу? – спросил Пьер.

Арлена покачала головой, Моя лаборатория занимается теоретическими исследованиями в гражданской сфере – когда мы научимся управлять делением атома, будем производить электроэнергию, а еще это может привести к прогрессу в медицине.

– Но Франция хочет получить атомную бомбу, Жолио-Кюри говорил об этом на конгрессе в Доме солидарности, его и уволили за то, что он разоблачил это безумие. Ты должна осудить это направление, сказать, что не согласна с милитаристской политикой.

– Пьер, не указывай мне, что говорить.

Пьер вгляделся в серьезное лицо Арлены, Но ты так говорила еще несколько недель назад, нельзя подписывать петицию против атомной бомбы, а потом работать над ее созданием.

– Повторяю, у нас гражданские разработки.

– Но раз нужен допуск, значит исследования связаны с военной тайной и приведут к созданию бомбы. Арлена, уходи оттуда немедленно, попроси, чтобы тебя вернули в НЦНИ, покажи, на чьей ты стороне. Можно ведь заниматься чем-нибудь другим.

Они долго молчали. Она сделала глубокий вдох и заговорила, сдерживая злость, Видишь ли, мне с детства твердили, что я странная, что я не на своем месте, но меня не устраивает то место, которое мне предлагают, я много месяцев бьюсь, чтобы найти достойную работу, но все двери закрыты, иногда кажется, что я прошу чего-то неприличного, ведь немыслимо, чтобы женщина получила ответственную должность в этой области. Для меня эта стажировка – неожиданный шанс сделать интересную карьеру с перспективой на будущее, а не просто получать зарплату, чтобы выжить. Ты же не можешь винить меня за то, что я хочу заниматься настоящим делом.

– Прошу тебя, подумай, что ты делаешь и что это означает.

– Незачем раздувать из этого целую историю, работа как работа, благодаря расщеплению атома мы когда-нибудь станем производить электроэнергию – если хочешь, я объясню.

– Мы прекрасно знаем, к чему приведут такие исследования, нет смысла спорить. Ты выбрала, чем хочешь заниматься и на чьей ты стороне, но это будет без меня. Теперь у нас ничего не получится, мы стали несовместимы. И скажу тебе правду: этот мир прогнил потому, что люди отрекаются от себя и лгут себе.

Пьер встал, бросил банкноту на стол и ушел, оставив ее одну. Арлена долго смотрела на себя в зеркало, потом вздохнула, тоже встала и растворилась в беспокойной толпе квартала.

* * *

Приходит день, когда нужно собраться с духом, заглянуть в будущее и решить, какой станет твоя жизнь, – даже если страшно ошибиться. Новоиспеченные унтер-офицеры задавались одними и теми же вопросами. В каких войсках я буду лучше всего служить своей стране? Где я буду наиболее полезен? Некоторые же думали, Куда устроиться, чтобы сделать успешную карьеру? Стать выпускником Сен-Сира – это еще не все, после школы сухопутных войск следует год специализации, нужно выбрать, где продолжить образование, и этот выбор определит будущее.

На следующий день после торжественного парада младшие лейтенанты собрались в амфитеатре перед зеленым стендом, заменяющим киноэкран, с информацией о количестве мест в каждой из сфер. Даниэль еще не принял решение, он обратился за советом к преподавателям и отцу, который тридцать лет назад выбрал артиллерию и полагал, что за нею будущее, Но бронетанковое и кавалеристское училище в Сомюре тоже неплохо. Янсен не советовал железнодорожные и инженерные войска, а также связистов – никудышные варианты, это для неудачников. После парада Даниэль спросил Мари, каково ее мнение на этот счет, Не знаю, я в этом ничего не понимаю.

– Я бы выбрал артиллерию.

– Давай.

– Дело в том, что школа находится в Идар-Оберштайне, в Западной Германии, и, если я поеду туда, отпуск будет только через год. Ты могла бы поселиться неподалеку, тогда мы виделись бы чаще.

– Все, что ты можешь мне предложить, – это стать гарнизонной женой? Я не хочу уезжать из Парижа.

Старшина призвал унтер-офицеров озвучить свое решение в порядке первенства. Лучший выпускник выбрал Сомюр, пятеро следующих – артиллерию. Когда вызвали Даниэля, он встал, Господин генерал, я имею честь выбрать пехотную школу Коэткидан. И сел на место.

Вот уже три года, как Жанна Вирель утратила беспечность и природную веселость, ей больше не хотелось бегать по магазинам, она не интересовалась модой и экстравагантными фантазиями великих кутюрье, от которых раньше была без ума, и те уже не приглашали ее на свои показы. Она давно ничего не покупала, доставала из гардероба первое попавшееся платье, не думая о том, в моде ли его дизайнер, а иногда два дня подряд носила одно и то же. Некогда многочисленные подруги больше не звали ее на шопинг, потому что заранее знали ответ, и не приглашали на полдники и ужины – она стала меланхоличной и, прямо скажем, скучноватой. Только Мадлен не оставила ее, звонила по утрам, чтобы сказать, Привет, как дела? – и почти каждый день в три часа раздавался ее звонок в дверь. Они устраивались в гостиной или в саду, если погода была хорошая, сидели рядом, как раньше, обсуждая статью в газете или болтая обо всем и ни о чем, а то и просто молчали, потягивая чай с ломтиком кекса, потом Мадлен вставала, они расцеловывались, Уже поздно, мне пора, дорогая.

Жанна часто задавалась вопросом, чем она так ужасно провинилась, чтобы заслужить такую жизнь, искала, но не находила, за что ей это наказание. Иногда она целый час разглядывала себя в зеркало, словно ответ скрывался где-то в чертах ее лица, и когда обнаруживала новую морщинку, ей это было безразлично. Ее сын покончил с собой в день экзамена на бакалавра, и она так и не поняла причину его поступка. Это осталось вечной загадкой – для Жанны ничто не могло оправдать этот ужас. Каждый день, каждую ночь она вспоминала Тома, ирреального паяца со свернутой шеей, висящего на этом проклятом дереве, которое она потом велела срубить, и, словно в плохом фильме, видела, как бросается к сыну, хватает болтающиеся ноги, чтобы облегчить вес, и единственное, что она помнит, – это невероятную легкость, сын почти ничего не весил, словно уже куда-то воспарил. Затем наступает чернота, рвется нить, и она забывает остальное, вплоть до похорон.

Жанна могла бы найти утешение у Мориса, но тот был довольно черствым. Наутро после погребения он уехал в Эперне на встречу с мексиканским экспортером и для подготовки к сбору винограда, а теперь, когда на два дня в неделю приезжал в Париж, вынужден был заниматься банком – времена нынче неспокойные, он имел полное право отговориться тем, что больше некому позаботиться о ее делах.

Жанна могла бы найти утешение у Мари, но характер у той был тяжелый – дурной нрав, как выражался Морис, – она всегда оборонялась, словно ее обвиняли, раздражалась на пустом месте и копила в себе невысказанные упреки. Какой толк иметь дочь, если та тебе не доверяет и не подпускает? Она словно посторонний человек, с которым нет ничего общего. Мадлен утешала ее, говоря, что у всех так бывает, Жанна качала головой, пожимала плечами, Да, но не до такой степени. Когда Мари снисходила до того, чтобы вылезти из мастерской и приехать в Сен-Мор, она это делала не ради встречи с матерью, а чтобы посидеть у могилы Тома. Однажды она обмолвилась, что, если бы не брат, ноги бы ее больше не было в этом проклятом доме. Жанна сделала вид, будто не услышала, она не хотела возобновления войны, но согласилась, что здесь не место для молодой женщины, Нужно оставить мертвых в покое, дочка, они о тебе не думают.

– Тома нуждается во мне так же, как и я в нем. И не думай, что это блажь, – я иначе не могу, половина меня похоронена вместе с ним.

Жанна была бы потрясена, узнав, что дочь часто бывает в Сен-Море и не дает о себе знать. Этим летом Мари отказалась ехать с ними в Динар, не представляя, как будет жить одна с родителями, встречаться с друзьями, купаться, делать вид, будто жизнь продолжается, несмотря ни на что, Дело не в том, что я в трауре, просто я хочу быть с Тома, а не с вами. Но Даниэль так настаивал – Ну пожалуйста, ради меня, ради нас, – что в конце концов она согласилась. Все две недели она не открывала рта, читала у себя в комнате или рисовала на террасе, а потом уехала, никого не предупредив, и, по общему мнению, это был худший отпуск из всех. Для Мари покинуть Париж означало покинуть брата. Еще раз. Она забрала ключ от семейной усыпальницы, запиралась там и беседовала с Тома – рассказывала о реставрации, о рабочем завале, о том, как трудно восстанавливать некоторые витражи или воссоздавать забытые оттенки, делилась желанием обзавестись собственной мастерской, чтобы заняться чем-то еще, правда она пока не знала чем, говорила и о Даниэле, которого нечасто видела, он всегда такой предупредительный, иногда даже слишком, она со страхом ждала, когда он объявит, что уезжает воевать на край света, чувствовала, как опять подступает паника, и спрашивала себя, сумеет ли это выдержать.

Когда на свой двадцать первый день рождения Мари потребовала собственное жилье, Морис решил, что это никуда не годится, и категорически отказался, Мне плевать, сказала дочь, я твоего мнения не спрашивала. Я все узнала, это мои деньги, полученные от матери, я вольна делать с ними, что хочу, и не собираюсь перед тобой отчитываться. Как ни странно, Морис не рассердился, Да, у нее скверный характер, но, по крайней мере, он есть. Он давно понял, что семья – это нервотрепка, по-настоящему спокойно он себя чувствовал, только когда закрывал дверь своего президентского кабинета в банке, пусть даже сам банк принадлежал жене. Однажды Мари унаследует это золотое дно, и у него не было иллюзий насчет того, как она им распорядится. Поэтому он ушел в сторону, все больше времени проводил в Эперне – там он в своей стихии, среди крестьян, которые, глядя на небо, безошибочно предсказывают завтрашнюю погоду. И, обсуждая с ними купаж, сорта винограда, борьбу с грибками или опасения по поводу задержки роста почек на побегах лозы, Морис чувствовал себя счастливым.

Мари обосновалась в одной из квартир матери на шестом этаже дома на бульваре Бон-Нувель с видом на ворота Сен-Дени; хотя жилье было не первой свежести, она не стала делать ремонт, на старые обои и паркет в пятнах ей было плевать, и она обустроила все по-своему, Окна выходят на север, здесь будет моя мастерская. Она не позволила Жанне давать советы по интерьеру, и под угрозой новой ссоры той пришлось молча смириться с очередной блажью дочери. Никто не заметил глубоких перемен, произошедших с Мари, – ни родители, которые редко ее видели, ни Даниэль, пребывавший в Коэткидане, ни коллеги на стройке, с которыми она обсуждала только витражи. Старые друзья из Сен-Мора были позабыты, она больше не навещала их и не принимала приглашений. Но Мари довольно быстро завязала новые знакомства, и люди, с которыми она встречалась, не интересовались, кто она и откуда.

Челка, свитер с вырезом под горло, куртка и черные брюки – она вполне могла сойти за свою в Сен-Жермен-де-Пре. По правде говоря, она плохо знала этот квартал. Через несколько месяцев после похорон Тома она взяла привычку там гулять, искала уголки, о которых он с таким воодушевлением рассказывал, его любимые переполненные кафе, прокуренные ночные клубы, где он слушал джаз. Вначале ее вело желание побыть рядом с братом, пройти по его следам, но она сразу испытала незнакомое ощущение, какое-то непривычное человеческое тепло, она почувствовала себя дома, словно родилась в этом квартале, он стал единственным местом, где она могла без задних мыслей разговаривать с незнакомцами, будто они знают друг друга сто лет. Стоило выйти за пределы этого четырехугольника, как ей казалось, что она попала во враждебный мир, и она понимала, что есть те, кто выбрал жизнь на этом островке, – близкие ей люди, и те, кто живет за его пределами, – чужаки. Мари решила, что наконец-то обрела семью.

* * *

Словно представ перед безжалостным судьей, Пьер Прац выносил себе приговор за приговором, упрекал себя и не находил оправданий – никогда еще совесть не терзала его так сильно, он жалел, что был резок во время последней встречи с Арленой, он должен был сдержаться и обсудить ситуацию, но вместо того, чтобы постараться понять, задать вопросы и во всем разобраться, он повел себя категорично и грубо, не смог сдержать гнев. Словно ее работа может изменить мир. Он вскипел, как напыщенный всезнайка, когда она уточнила, что ее лаборатория занимается теоретическими исследованиями в гражданской сфере с целью производить в будущем электричество, а также может привести к прогрессу в медицине. Когда в редакции он расспросил приятеля-журналиста, тот объяснил, Ты выбрал не того врага, управление ядерной реакцией – это экономическое будущее страны.

Какой же он дурак.

С тех пор как Пьер порвал с Арленой, он не мог заснуть, мучился вопросом, думает ли она о нем так же часто, как он о ней, осознал, что она значит для него гораздо больше, чем казалось, и лучше быть с ней, пусть она отчасти и предает правое дело. Он боялся, что никогда больше не увидит ее и не услышит, что придется жить без нее. Ему говорили, что он стал невыносим, после расставания что-то в нем разладилось, он взрывался на пустом месте, повышал голос, не мог скрыть раздражение, будь то с близкими, с коллегами или с соседями, и вскоре превратился в злопамятного скандалиста. Неужели я стал нетерпимым, как те, с кем боролся раньше? Я не хочу походить на отца, который орал почем зря, испоганил жизнь матери, потому что хотел всегда быть правым, и после смерти его поспешили забыть. Красивые теории – это хорошо, но Арлена… Я должен исправиться, иначе закончу, как он.

Через месяц после той роковой среды Пьер купил букет анемонов и отправился в Университетский городок, чтобы помириться с Арленой, но не нашел ее – соседка по комнате сказала, что она снова по воскресеньям ходит в бассейн «Лютеции». Пьер сел в метро и помчался на улицу Севр, однако кассирша его не пустила, потому что у него не было ни плавок, ни полотенца. Было всего одиннадцать утра, и он решил подождать, сел на скамейку, сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и стал смотреть на людей, которые входили и выходили, распространяя запах хлорки. Через полчаса появилась Арлена с подругой, ее волосы были мокрыми. Он пошел ей навстречу, Пьер! Что ты здесь делаешь?

– Мне надо было тебя увидеть.

– Я, наверное, пойду, – сказала подруга Арлены и исчезла.

Какое-то время они смотрели друг на друга, На, это тебе. Он протянул ей букет анемонов в белой бумаге. Она взяла, Какие красивые, очень мило, спасибо. Но почему?

– Это… это чтобы извиниться за тот раз. Я повел себя… как бы сказать? Не слишком красиво, разозлился на ровном месте. Прости меня, пожалуйста, я очень хочу, чтобы мы помирились. Если ты не возражаешь, конечно.

– Не знаю… Ну, давай.

– Пойдем выпьем, поговорим спокойно.

– Если хочешь. От меня не пахнет хлоркой?

Пьер несколько раз потянул носом, Ничего не чувствую. Когда они сели друг напротив друга в бистро на Севр-Бабилон, он мгновенно проникся уверенностью, что был тысячу раз прав, решив возобновить отношения с Арленой и засунуть куда подальше свои дурацкие принципы, Как я мог не разглядеть такую девушку? Арлена же удивлялась, Пьер ли это, такой внимательный, интересный и забавный, и подумала, что нужно уметь забывать ошибки, да, в общем-то, ничего и не случилось, главное – попросить прощения и начать заново без задних мыслей. Им столько нужно было сказать друг другу, что они не стали касаться спорных тем, Может, пойдем куда-нибудь пообедаем? – предложил Пьер.

– Зачем? Нам и здесь хорошо.

Она заказала горячий сэндвич с сыром и ветчиной; он тоже. Затем бокал белого; он тоже. Они молча поели, заказали еще вина. И две порции яблочного пирога. Знаешь, почему я к тебе пришел? Во-первых, я понял, что не могу без тебя жить, мне будет очень трудно без тебя, во-вторых, вспомнил отца, у которого был властный характер, и подумал – вот пример того, как не надо делать. Пьер рассказал о своей непростой семье, о ежедневных ссорах, о мужчине и женщине, которые были несчастливы и жили вместе ради ребенка и потому, что почти невозможно разойтись, когда нужно платить за квартиру и за жизнь. Когда отца мобилизовали, в дом вернулся покой. После его гибели при Дюнкерке стало тяжелее, но никто его по-настоящему не оплакивал. А у тебя как было?.. И Арлена рассказала о своем отце, который исчез под Стоном, которого похоронили неизвестно где, и о странном убеждении матери, что его нет временно и он вернется, когда захочет, Она не может отпустить отца, ей кажется, что она видит его в метро или на улице, и даже через десять лет после его гибели она не призналась, что у нее есть друг. Не знаю, то ли ей стыдно, что она предает пропавшего мужа, то ли и впрямь отрицает реальность. Подруга из Высшей школы, которая в этом разбирается, объяснила, что тут ничего не сделать. Дома эта тема под запретом, мать возвела непреодолимые барьеры, мы в итоге отдалились друг от друга и почти не видимся.

В городе воцарилась ранняя весна – самое благодатное время, чтобы забыть все невзгоды и гулять часами. Они бродили по набережным и остановились у лотков букинистов, Арлена стала читать заднюю обложку, когда подошел продавец, Это довоенное издание, тринадцать новелл Эдгара По в переводе Бодлера, и книга вполне заслуживает своего названия – «Необыкновенные истории».

– Я тебе ее дарю, – сказал Пьер и полез за кошельком.

– Я сейчас не успеваю читать. Выбери и себе книгу.

– Я больше люблю детективы.

– Возьмите вот этот, потрясающе написано, – сказал букинист.

Он протянул им «Человека голубых кровей» Лео Мале. Арлена и Пьер отправились дальше, каждый с книгой под мышкой, зашли в Нотр-Дам, задрали головы и открыли рты, как туристы, Не поверишь, но я здесь в первый раз.

– Я тоже.

Они присоединились к группе экскурсантов, которую вел гид-священник, сели послушать органиста, играющего духовную музыку. Когда они вышли, день уже клонился к закату, и они постояли на паперти, словно не решаясь расстаться со старинными камнями, Можем пойти ко мне, если хочешь.

– Да, хочу.

В ту ночь Арлена и Пьер помирились, оба смутно ощущали, что на самом деле и не расставались, а тяготы и сожаления забылись. Перед сном она хотела поставить будильник, Пьер сказал, что свой он разбил, уронив на пол, а новый так и не купил, Тем, кто работает по ночам, будильник не нужен – я заканчиваю, когда все встают, и ухожу из дома, когда люди возвращаются, у меня часы в голове.

Впервые за месяц Пьер спал безмятежным сном, прижавшись к Арлене, хотя кровать была узкой для двоих, и проснулся в пять, как по команде. Арлена спала лицом к стене, он сел на стул, посмотрел, как она спит, прикурил сигарету. Потом другую. Время от времени он поглядывал на часы. Шесть. Он дал ей еще пять минут, положил руку ей на плечо, она открыла глаза, увидела его и улыбнулась. Пока он готовил завтрак, она оделась, Я стараюсь приходить в Шатийон первой и уходить последней, потому что несколько инженеров, которые там живут, относятся ко мне скептически – это выпускники Политеха, которые не привыкли работать с женщинами, я должна делать больше, чем они, и не давать повода задвинуть меня в угол, они скидывают мне самые тяжелые расчеты, а я назло выполняю их с улыбкой, тем более что у нас нет вычислительной машины. К счастью, шеф ко мне хорошо относится.

– То, чем вы занимаетесь в Шатийоне, остается загадкой.

Она уселась за стол, погрела руки о чашку кофе с молоком, Просто для Франции это новая область, американцы и русские нас здорово обогнали, и похоже, что англичане близки к испытанию собственной бомбы. А мы лет на десять позади. Два года назад КАЭ построил в форте Шатийон первый ядерный реактор – бетонный атомный котел, который работает на стержнях из оксида урана, погруженных в тяжелую воду, чтобы замедлить ядерное деление и им управлять. Всякий раз, когда ядро урана расщепляется, оно испускает нейтроны, которые сталкиваются с атомами урана, высвобождая новые нейтроны, и так далее. Через несколько лет, когда мы научимся расщеплять атом, мы сможем безопасно производить электроэнергию. А потом с помощью излучения изотопов ядра будем выявлять болезни, которые иначе не обнаружить, пока они не станут необратимыми, – возможно, лечить лейкемию или рак введением радиоактивного йода. Мы в самом начале пути.

– Но излучение – это ведь опасно?

– Сегодня нас беспокоит не излучение, а тот факт, что его нет, мы получаем меньше одного процента от расчетного уровня, проблема в том, что расщепления не происходит, мы только и делаем, что считаем и пересчитываем идеальные размеры и расположение урановых стержней в резервуаре с тяжелой водой, ищем идеальную критическую высоту – путь чисто эмпирический, но у нас получится, это лишь вопрос времени.

– И вы сможете сделать атомную бомбу?

Она помедлила с ответом, поднесла кружку к губам, отхлебнула, На данный момент об этом и речи не идет – здесь тысячи технических деталей, трудностей, которых мы не предвидели, и с ними придется разбираться. Прежде всего, нужно как-то обогащать уран в больших количествах. Для бомбы требуется несколько килограммов плутония, а нам удалось получить всего четыре миллиграмма. Как видишь, это дело далекого будущего.

– Но это возможно?

– С этой целью КАЭ строит крупнейший исследовательский центр на плато Сакле, но этого мало, понадобится сильная политическая воля, а главное, колоссальные ресурсы.

Пьер помолчал, прикурил от окурка очередную сигарету, Не пойму, так чем ты занимаешься? Расчетами для производства электричества или для создания атомной бомбы?

– Я работаю в физико-математической лаборатории. Что бы из этого ни получилось – электричество, атомная бомба, лечение болезней или то, что мы пока и представить не можем, – нужно будет перейти от теоретической модели и расчетов к практике, к управлению атомным делением и постройке реакторов, но научная основа одна и та же, называется нейтронная физика, это отправная точка любого атомного исследования.

– Но ты же сама не будешь работать над атомной бомбой?

Арлена выпрямилась, Я же объяснила, чем занимаюсь, это чистая наука, но еще и эксперименты, мы двигаемся на ощупь. Чтобы добиться успеха, придется подключить сотни человек в разных областях, а потом и тысячи, обучить их, разработать промышленные отрасли. Сегодня это лишь теория, потребуются годы, чтобы перейти к практике.

– Ты сама сказала, что рано или поздно исследования закончатся, – и над чем ты тогда будешь работать?

– Еще не знаю, решать не мне.

– Ты можешь поклясться, что никогда не будешь работать над бомбой, а только в гражданских и медицинских проектах?

– Нет, я не могу за это отвечать.

– Но если бы тебе предложили, ты бы согласилась?

Арлена замялась, подбирая слова, Если однажды придется выбирать, я соглашусь – пойми, атомные исследования не означают работу на войну, наоборот, бомбу делают, чтобы гарантировать мир. Чтобы никогда ею не воспользоваться. Это теория сдерживания. Враг не посмеет напасть, потому что будет знать, что мы можем немедленно его уничтожить. Бомба – наилучшая защита.

– В чем-то можно пойти на уступки – я сам готов пойти на уступки, – но в некоторых вопросах я уступить не могу, иначе я отрекусь от себя и полностью себя предам. Я всегда боролся за мир и разоружение, а не за принятие инструментов устрашения, которые нас уничтожат. Всякий раз, когда человек создает оружие, он пускает его в ход, поэтому единственная альтернатива – разоружение.

– Бомба есть у американцев и русских – тебя не волнует, что мы в их власти? Почему «Движение за мир», которое ты так поддерживаешь, не призывает русских отказаться от бомбы?

Пьер бросил сигарету в кружку с кофе, В последний раз прошу тебя выбрать другой путь, ты в самом начале карьеры, попроси, чтобы тебя направили в лабораторию чисто гражданских проектов, или же иди преподавать, но ты не должна работать на КАЭ.

– Я тебе хоть слово сказала, что ты работаешь в правой газете, хотя сам из левых? Тебя не смущает, что «Франс-суар» поддерживает войну в Индокитае и все больше скатывается в агитку? Разве я требую, чтобы ты бросил эту работу и перешел в «Юманите» или «Комбат», раз уж хочешь оставаться в согласии со своими убеждениями? Я очень горжусь тем, что меня приняли на эту службу, мне выпал исключительный шанс. Никто не будет мне диктовать, что делать. Ты должен принять меня такой, какая я есть, точно так же, как я принимаю тебя таким, какой ты.

– Тогда все кончено, понимаешь? Мы не сможем быть вместе. Никогда. И на этот раз окончательно, имей в виду.

Арлена допила кофе с молоком, Я пойду, а то опоздаю.

– Значит, нам больше не о чем говорить, между нами все кончено и больше нет смысла видеться. Но прежде, чем мы разойдемся, знай одно: ты мне противна!

Арлена встала, надела куртку, взяла сумку и вышла из квартиры, хлопнув дверью. Он схватил обе кружки, грохнул их в раковину, приоткрыл окно, схватился за пачку сигарет, но она была пуста. Арлена забыла на буфете свой сборник новелл, Пьер посмотрел на сиротливо лежащие книги и, не колеблясь ни секунды, бросил их в мусорное ведро под раковиной.

Обе.

Их разрыв пришелся на критическую ситуацию в форте Шатийон, когда активность резко возросла, а давление стало беспрецедентным. В работе атомного реактора была обнаружена серьезная ошибка. Команда рассчитывала точную плотность оксида, который нужно ввести, когда реактор начинает разгоняться, то есть когда запускается цепная реакция, но дозиметры выдавали показания, диаметрально отличающиеся от расчетных. Проверили, перепроверили – дозиметры работают отлично. Хоровиц понял, что расчеты неверны и что, вопреки ожиданиям, удаление топлива повышает скорость реакции, Это просто невозможно!

Почему так? Никто не знал.

Эта ошибка, из-за которой Париж мог исчезнуть, чудом была нейтрализована другими ошибками, в частности использованием неточных констант. Вывод: переделать все. Колоссальная задача, Придется работать днем и ночью, пока не выясним, где напортачили. Мы были на волоске от ядерного взрыва или от радиоактивного заражения огромной территории, второй раз счастливого случая не будет, заключил Хоровиц.

Хоровиц не мог припомнить, чтобы стажер работал так же усердно, как Арлена, да и любой член команды сказал бы то же самое. Она придерживалась стратегии молчания, высказывалась, только когда спрашивали ее мнения, то есть редко, в остальном делала свое дело, не поднимая головы, не смыкая глаз, быстро и хорошо. Даже те инженеры, которые наименее благосклонно отнеслись к ее появлению в лаборатории, признали, что девочка умная, никогда не ошибается, пусть даже одновременное использование китайских счетов и логарифмической линейки кажется сомнительным, Нет, ничего дурного сказать о ней нельзя. Разве что она не склонна флиртовать. Поскольку она работала больше двенадцати часов в день плюс время на дорогу, Хоровиц предложил ей поселиться прямо здесь, в новеньком деревянном шале внутри форта – оно предназначалось для инженера из Руана с семьей, который нашел более интересное предложение. Арлена переехала в новое жилье, чересчур просторное для нее одной.

По дороге домой Арлена злилась на Пьера, но, перебравшись в форт, сразу о нем забыла. Мельком вспоминая о нем, она удивлялась, что могла питать какие-то чувства к этому моралисту. Но однажды утром в воскресенье, расслабившись в ванне, она спохватилась, Так, что-то давно у меня месячных не было. И тут же зажмурилась, содрогнулась, Есть же другое объяснение: это задержка, просто задержка из-за стресса, усталости или еще чего-то, иначе это ужасно! Но задержка затягивалась. Она оглядела живот, совершенно плоский, пролистала назад календарь – недели сменяют друг друга, подсказок нет, как же вычислить? Они расстались восемь недель назад, а может, и девять. Арлена не знала, какие еще признаки есть у беременности, и одним субботним утром оказалась в переполненной приемной доктора Руае в Фонтене-о-Роз, которого посоветовал аптекарь. Врач внимательно ее осмотрел, Живот у вас твердый, чуть вздутый, но это ни о чем не говорит – чтобы узнать, беременны ли вы, проведем тест Цондека. Завтра утром натощак помочитесь в эту склянку, принесите мне, я сделаю анализ – если вы беременны, обнаружится определенный гормон. Встретимся через восемь дней.

Арлена ждала вердикта с ощущением грядущей кары и тоскливым страхом, что у нее будет младенец, к появлению которого она совсем не готова, ее ужасала мысль о том, что придется растить его одной и бросить работу – невозможно быть и матерью, и инженером. Однако она отчаянно надеялась, что организм совершил ошибку, которая привела к сбою. Покинув родительский кров четыре года назад, Арлена была уверена, что обрела свободу, а теперь будто бы вернулась в прошлое и, как ребенок, вынуждена повиноваться несправедливому приказу. Хоть на стенку лезь.

Как-то вечером, ужиная с дежурными инженерами, Хоровиц посмотрел на свою сотрудницу, которая сидела напротив и не прикасалась к еде. Что случилось, Арлена? В последние дни вы ходите мрачная, у вас неприятности?

– Нет, все хорошо, немного устала, наверное.

– Мы все вымотались, зато результаты у нас отличные, скоро вернемся к нормальной жизни. Кажется, я еще не рассказывал вам историю про радий и тяжелую воду, которую мы используем. Фантастическая авантюра, достойная шпионского фильма. Так вот, эта тяжелая вода поступает из Норвегии, единственной страны, которая производила ее до войны. Немцы были готовы на все, чтобы ее заполучить, но директор норвежского завода оказался антифашистом и решил передать воду французам. Двадцать баррелей, около двухсот кило, отправляются самолетом в Эдинбург, где находят пристанище в гостиной консульства, затем оказываются в Лондоне и наконец прибывают в Париж, где их получает Жолио-Кюри и отвозит на хранение в Коллеж де Франс. Несколько дней спустя немцы захватывают Норвегию, а потом Францию. Радий в свинцовом контейнере и тяжелую воду прячут в подвалах Банка Франции в Клермон-Ферране. Если нацисты ею завладеют, у них будет все для бомбы, так что из-за немецкого наступления приходится искать более надежный тайник – выбирают подземную камеру тюрьмы в Рьоме, но тут объявляется перемирие. Перед уходом в отставку министр вооружения Рауль Дотри принимает решение эвакуировать груз в Англию, Жолио отказывается уезжать, он не хочет бросать свою жену Ирен, больную туберкулезом. В самый разгар этой беды Коварский, наш бывший директор, отбывает вместе с грузом на пароходе из порта Бордо, чудом избежав встречи с жуткими немецкими подлодками. Во время войны тяжелая вода и радий хранились в подвалах библиотеки Виндзорского замка, затем их перевезли в Монреаль, а после войны вернули нам; с этим нестабильным ураном, блуждающим радием и тяжелой водой-путешественницей мы и начали в сорок восьмом году строить реактор. Добавлю, что наш запас урана, восемь тонн, был спрятан в Клермоне, а затем – недалеко от Касабланки, на дне фосфатного рудника. Во время войны немецкие спецслужбы всеми способами пытались выяснить, где находятся эти компоненты, и самое удивительное, что так ничего и не узнали, тайну охраняли тщательно – только представьте, что случилось бы, если бы немцы ею завладели. Мы бы здесь сегодня не болтали.

В следующую субботу Арлена дожидалась очереди в приемной доктора Руае; тот принял ее в кабинете, сияя широкой улыбкой, У меня хорошая новость, тест положительный, вы беременны. Арлена рухнула на стул с убитым видом, посидела, прикрыв глаза, Похоже, вас это не порадовало, продолжил врач.

– Это катастрофа.

– Я вижу. А отец?

– Нет никакого отца, то есть я не могу на него рассчитывать. Никоим образом. А главное, я на стажировке в лаборатории и с ребенком не смогу там остаться.

– Почему?

– Потому что я должна быть всегда наготове, действовать быстро, иметь возможность оставаться во внеурочные часы или работать по воскресеньям. Кто будет сидеть с ребенком? Я совсем одна. Как быть в таком случае? Дневных яслей нет, вечерних нянь тоже. Я первая женщина, которую они взяли в эту лабораторию, я борюсь каждый день, чтобы меня приняли, что я буду делать, когда он заболеет или пойдет в школу? Зачем заводить детей, если не можешь о них заботиться? Я получила прекрасную работу и не хочу ее потерять. Мне двадцать два, и мне совсем не до ребенка. Уж точно не сейчас.

Арлена умолкла, прикрыла глаза, стараясь успокоиться, глубоко вздохнула и пристально посмотрела на доктора Руае – бесконечно долгое тягостное молчание, Мадемуазель, не знаю, о чем вы думаете, но на меня можете не рассчитывать.

– Помогите мне.

– Я врач, я должен заботиться о вашем здоровье. И только так я могу вам помочь.

– Прошу вас.

– Я не хочу оказаться в тюрьме. За анализы и консультацию с вас пятьдесят франков.

Арлена составила список тех, кто мог бы ей помочь, что не заняло много времени. Пьер? Исключено, о нем она и слышать не хочет. Расстались – значит расстались. Осколки собирать ни к чему. В Городке она наблюдала злоключения нескольких подруг – те блуждали в том же тумане, варианты решений были только плохими, они все знали, что в этой паршивой лотерее есть лишь одинокие проигравшие. В такие моменты каждый сам за себя, и тем хуже для залетевших дурех, надо было раньше думать. И предохраняться.

Страх проникал повсюду. Жестокое наказание и позор ждали тех, кто хотел избавиться от своих тягот, не так давно на гильотине казнили абортистку, каждый месяц арестовывали посредниц, акушерок и врачей за нарушение закона от 1920 года[47], и в каждом деле суды были одинаково суровы, выносили максимально тяжелые приговоры, нагнетая страх и создавая образ непростительного греха, что отталкивало тех женщин и мужчин, которые были бы готовы противостоять несправедливости. Арлена столкнулась с неразрешимой дилеммой: рискнуть своей жизнью, а то и свободой или же оставить ребенка и потерять работу. Вивиан вряд ли поможет, решила она; единственным человеком, с которым можно заговорить на эту тему, была Ирен, но отношения с матерью стали напряженными с тех пор, как Арлена уехала из дома, – они виделись лишь раз в месяц на воскресном обеде, посвященном встрече разлученных сестер.

Одетта покинула отчий дом больше года назад. Вопреки ожиданиям Ирен убедила дочь сойтись с Жаком, долговязым парнем, рыжим и лохматым, который помогал отцу-сыровару на рынках восточного Парижа. Одетта удивила всех: из любительницы поспать, признанной лентяйки, которая с большим скрипом помогает по хозяйству, горячей сторонницы экономии сил она превратилась в прилежную торговку яйцами и молочными продуктами и радовалась жизни, хотя шесть дней в неделю ей приходилось вставать на заре, загружать фургон, в любую погоду распаковывать товар, четыре часа подряд с улыбкой обслуживать клиентов, после чего загружать все обратно. Она могла часами рассказывать о сотне сортов сыра, которыми торговала, об их вкусе, провинции и фермерах-производителях. Записалась в автошколу, чтобы получить права, – они с Жаком собрались через три года, когда накопят денег, начать собственное дело и выкупить места на рынке у коллеги из Клиши, который собирался уйти на покой, – судя по всему, масло и грюйер приносили прибыль. Одетта нашла свой путь и теперь была благодарна за то, что мать выгнала ее, когда она встретила человека, который ей понравился, со словами, Вот что, дочка, лучше испытай своего ухажера, прежде чем он наденет тебе кольцо на палец, – по крайней мере, потом не будет неприятных сюрпризов, – поживи со своим Жаком общим хозяйством, а если он тебе и вправду понравится, через годик-другой выйдешь за него без страха. Ирен не дала дочери времени на раздумья – узнав о наметившихся отношениях, она всего через две недели велела Одетте переезжать к возлюбленному. Вивиан изумилась такой перемене – до сих пор Ирен придерживалась строгих моральных принципов, чуть ли не до пуританства. Но когда она заговорила об этом с Ирен – очень осторожно, потому что дочь стала вспыльчивой, – та спокойно заявила, Сейчас времена не те, мир поменялся, и я подлаживаюсь к теперешним нравам. Девушки работают наравне с мужчинами, Арлена стала самостоятельной, остальные должны пойти по ее стопам и стать независимыми. Я не собираюсь всю жизнь подавать им завтрак в постель.

На самом деле, еще за год до ухода Одетты первой, кто открыл для себя новую материнскую философию, стала Франсуаза. Как только она получила аттестат, Ирен спросила, Кем ты хочешь работать, дочка? Франсуаза ответила, Пока не очень представляю.

– А мне кажется, тебе подошла бы работа секретарши. Ты аккуратная, пишешь без ошибок. Это хорошая профессия. Сидячая. В тепле. График четкий, и платят неплохо.

Франсуаза записалась на двухгодичные курсы интенсивной подготовки в школу Пижье, где учили машинописи, стенографии, двойной бухгалтерии, ведению еженедельников, использованию телекса и как отвечать на телефонные звонки. Но главное, что поразило Вивиан и задело Арлену, – для ежегодной оплаты обучения в размере тысячи пятисот франков Ирен запросила и получила для третьей дочери большое пособие, положенное ребенку погибшего фронтовика, в чем наотрез отказывала старшей, которой теперь заявляла, Должен же ваш отец хоть на что-то сгодиться.

Следовательно, Ирен тоже переменилась.

Позже Ирен посоветовала Франсуазе устроиться секретаршей на автомобильный завод «Симка» в Пуасси, где полным ходом набирали сотрудников, Потому что, дочка, за автомобилями будущее. Поначалу Франсуаза была не в восторге от идеи жить так далеко от Парижа, но потом привыкла, как-то на балу в честь Четырнадцатого июля в рабочем городке встретила Ришара, пожарника, у которого была своя пивная, и через два года вышла за него замуж. Таким образом, в Жуанвиле оставалась только младшая, Жаклин.

Сестры разъехались быстро, жили далеко друг от друга, и это объясняло, почему они решили все вместе, включая бабушку Вивиан, устраивать традиционный обед в первое воскресенье каждого месяца. Одетта с Жаком приезжали последними – с утра на рынке в Шампиньи оживленная торговля, – но не с пустыми руками: они всегда привозили Ирен великолепную сырную тарелку из нераспроданных нарезанных кусков, которые пропадут, если их быстро не съесть.

В это воскресенье Арлена не собиралась обсуждать свою беду с семьей, она надеялась сделать вид, что все нормально, и болтать как ни в чем не бывало, главное – не выдать страха и смятения, а потом улучить момент и уединиться с матерью вечером, когда сестры помоют посуду и отправятся гулять по набережной. Выходя из автобуса, она заметила Вивиан, которая помахала ей, Я ждала тебя, нужно поговорить, пойдем выпьем кофе. Бабушка привела ее в бистро на углу бульвара, они сели на террасе, сделали заказ, Слушай, тут такие дела, наша младшая вся в слезах – твоя мать вбила себе в голову устроить ее продавщицей в пекарню со следующего месяца, когда ей исполнится шестнадцать, причем в Нантер. Я уговаривала, но Ирен ни в какую, ты же знаешь, она жутко упрямая, когда ей вступит. Жаклин бездельничает в школе и думает только о развлечениях, но это не повод выкинуть ее, как мешок с тряпьем, она боится уходить из дома. Не могла бы ты замолвить за нее словечко?

– Попробую, хотя это будет нелегко… Знаешь, у меня… хотя нет, ничего.

– Ты плохо выглядишь, что-то случилось?

Ближе к вечеру Вивиан предложила девочкам и Жаку заглянуть к Феликсу. Ирен тоже собралась выходить, когда Арлена отвела ее в сторонку, Мне надо с тобой поговорить. Все ушли, и они стали убирать посуду, В общем, тут кое-что случилось, и я не знаю, что делать. Кажется, я беременна, вот.

Ирен села. Кажется или беременна? И какой срок?

– Не знаю, десять недель, может, больше.

– Так это же прекрасно. Твой Пьер наверняка рад.

– Он не знает, мы больше не вместе. Я не могу оставить этого ребенка.

– Почему?

– Потому что я совсем одна, мне двадцать два, и я на испытательном сроке, меня не возьмут с ребенком, которому нужно постоянное внимание.

– Но ведь не все так ужасно, есть же ясли, есть какая-то помощь.

– Ничего этого нет. Там, где я живу. Сейчас я совсем не хочу ребенка. Я не могу все испортить из-за младенца, который родился не вовремя. Ты знаешь кого-нибудь, кто мог бы мне помочь?

– Никого я не знаю! А даже если бы и знала, я не согласна, что от ребенка надо избавиться. А как же я жила? Мне было двадцать три, когда появилась ты, а жизнь с твоим отцом была не сахар, уж поверь, его никогда не бывало дома, вечно где-то носился. Где бы ты была, если бы я рассуждала, как ты? А? А твои сестры? Появились бы вы на свет, если бы я думала только о себе? Дети – это благословение, они приходят, когда хотят, и раз уж пришли, надо как-то крутиться. Так устроена жизнь. Да, бывает тяжело – бессонные ночи, слезы, нет денег, конец свободе, но есть и радость – смех, нежности, эти доверчивые глаза, которые дороже всего золота в мире.

– Я просила не читать мне мораль, а поддержать.

– Я ничего не могу сделать, только помочь с ребенком, когда он появится.

Арлена снова стояла у дома, не зная, как быть, – если бы она подняла глаза, то увидела бы ослепительное небо, которое наполняет душу радостью, но ей было не до того, она пошла пешком через Венсенский лес, села на скамейку и просидела час, не глядя на прохожих, погрузившись в раздумья и ломая голову над неразрешимой задачей, А может, оставить его, раз уж нет выхода? Я ведь такая не первая и не последняя. И почему меня должны выгнать из лаборатории? Может, они поймут и постараются помочь?.. Нет, здесь надеяться не на что, им нужен человек, доступный в любое время, а не мамаша, которая должна по вечерам забирать ребенка и сидеть дома, если он заболеет. Наверное, я слишком честолюбива, я ошиблась, когда захотела пробиться через барьеры, нужно подчинять свои желания реальности и не рисковать, – в конце концов, если среди инженеров нет женщин, значит они не годятся для работы в таких условиях. Лучше устроиться преподавателем – тихо-мирно, гибкий график, каникулы, можно взять отпуск, чтобы заняться малышом. Да, нужно как следует подумать… И есть еще Пьер… Ведь его это тоже касается.

На следующий день Арлена доехала на метро до станции «Реомюр-Себастополь», прошла по непривычно тихой улице – по понедельникам рынок не работает, – остановилась перед зданием «Франс-суар», где у входа группами беседовали журналисты. Она не знала, на работе ли Пьер, попросить ли, как в прошлый раз, чтобы его позвали, да и что он скажет ей такого, чего она не знает? Что он может для нее сделать? Не слишком ли поздно? Подъехал автобус, остановился, пассажиры вышли, среди них она заметила Пьера – тот уже переходил дорогу и направлялся в ее сторону, но тут мимо нее проскочил человек в рабочем халате, подошел к Пьеру, и тот пожал ему руку. Они разговорились на тротуаре, Пьер прикурил сигарету. Арлена с минуту их рассматривала, Пьер стоял вполоборота – он увидит ее, если повернет голову, между ними метров десять, – она шагнула вперед, пристально глядя на него, словно хотела привлечь внимание, подумала, что по-прежнему к нему неравнодушна, жаль вот так заканчивать отношения, и если он тоже к ней что-то чувствует, то сейчас обернется… Сделать ли ей первый шаг? Пьер выпрямился, и на миг показалось, что он ее заметил. Он раздавил окурок. Коллега указал на соседнее кафе – если они пойдут туда, то наткнутся на нее, он опешит, увидев ее на тротуаре напротив его работы, и поймет, что́ действительно важно, а что нет, и вся его жизнь изменится, – но Пьер бросил взгляд на часы, покачал головой, и оба исчезли в здании редакции. Он не обернулся – должно быть, магнит был недостаточно мощный, – она постояла еще немного, вздохнула, развернулась и пошла к метро.

Арлена и не догадывалась, что Пьер ее заметил. На самом деле, он увидел ее через окно автобуса, подумал было подойти и окончательно решить вопрос, но его перехватил секретарь производственного совета – искал добровольцев, чтобы пополнить список на выборы, которые пройдут через три месяца. Делая вид, что слушает, Пьер кивал, краем глаза наблюдая за Арленой и размышляя, чего она от него хочет, ведь он ясно высказался, Наверняка жалеет, хочет извиниться и попросить меня вернуться. В принципе можно, если она торжественно поклянется уйти со своей чудовищной работы и найти занятие, совместимое с моими убеждениями. Но он не был уверен, Она упрямая и все делает по-своему. Он решил повременить, чтобы наказать ее и за отступничество, и за скверный характер. Она явно поступит, как в прошлый раз, вызовет его, но сначала пусть подождет, а потом он выйдет к ней и объявит свое решение. Либо так, либо никак. Пьер запустил машину, кое-что подрегулировал. Но никто его не вызывал. Он встал, вышел из здания, посмотрел направо, налево. Арлены не было. Подождал несколько минут, пожал плечами и вернулся обратно.

Арлена принялась за работу, пытаясь все забыть, но тревога нарастала, она снова и снова прокручивала в голове вопросы, несколько вечеров подряд провела в Университетском городке, чтобы поговорить с подругами, которым доверяла. Одна поморщилась, Это слишком опасно, моя сестра знала одну, которая оказывала такие услуги, но на нее донесли, ее арестовала полиция, и, чтобы выпутаться, она выдала всех: и акушерок, и врачей, которые посылали к ней пациенток, так что сестра оказалась в суде. Другая заверяла, что никого не знает, Лучше воздержание или метод Огино[48], я так и делаю. Третья беспомощно покачала головой, Прости, но я ничем не могу помочь.

На следующей неделе, выходя вечером с работы, Арлена увидела Вивиан, которая сидела на парапете перед входом в форт, Эк вас тут охраняют, меня не впустили. Твоя мать все рассказала, она на тебя очень зла. Ты настроена по-прежнему?

– Я никак не могу решить. Днем хочу вернуть прежнюю жизнь, ни перед кем не отчитываться и заниматься своим делом, а ночью, когда я об этом думаю, стараюсь убедить себя, что должна постараться принять судьбу, но сразу же хочется орать, потому что я в ловушке, я словно задыхаюсь на дне колодца и не могу выплыть на поверхность.

– Ты хорошо подумала? Ведь это ужасное испытание, на него идешь, только если совсем никак. Я скажу тебе то, о чем никому не говорила, даже твоей матери: это худшее воспоминание в моей жизни, никогда я не чувствовала себя такой униженной.

Арлена взяла руку бабушки и пожала, Поверь, мне нелегко далось такое решение. Но с ребенком я не смогу работать. Или придется отказаться от профессии, о которой всегда мечтала. Вот если бы рядом был Пьер, если бы он согласился помогать, я бы повела себя иначе, но отношения между нами невозможны. Как я буду растить ребенка одна? Так что хороших решений у меня нет.

– Слушай, у меня тут есть одна знакомая… в общем, подруга, ее дочери помогла одна женщина, и все прошло хорошо. – Вивиан достала из сумочки бумажник, вынула сложенный вдвое листок. – Вот адрес, позвони и скажи, что ты от мадам Гренье, это дочка моей подруги. И еще вот, возьми. – Она протянула Арлене пачку банкнот. – Это все, что я могу сделать, детка.

Это был старый каменный дом в безликом предместье, с небольшим запущенным садом, где сквозь облезлый забор виднелась ржавая рама со сломанными качелями. Арлена позвонила в колокольчик у ворот, на одном окне отдернули занавеску, появилась пухлая женщина лет шестидесяти, спустилась по трем ступенькам с крыльца и посмотрела на Арлену сквозь ажурную решетку, Я пришла от мадам Гренье. Женщина открыла калитку, оглядела улицу, Ступайте за мной. Арлена прошла в дом, они спустились по узкой лестнице в обустроенный подвал с форточкой, кухонной плитой, раковиной и бежевым шкафом, посередине стоял медицинский смотровой стол, Деньги при вас? Арлена вытащила из сумочки конверт, вручила его женщине, та проверила содержимое и убрала конверт в ящик, Знаете, как все происходит?

– Не совсем. По правде говоря, не знаю.

– Я вас осмотрю. Снимайте пальто.

Арлена положила пальто на стул, женщина подошла, долго ощупывала живот, вытянула губы, Какой срок?

– Двенадцать, может, тринадцать.

– Не верится. С таким круглым животом вы как минимум на шестнадцатой неделе, у вас уже появились маленькие растяжки. Ложитесь сюда.

Арлена взобралась на стол. Женщина помыла руки, взяла расширитель и тщательно ее обследовала. Арлена вскрикнула, напряглась, Слишком большой срок, шестнадцать недель или чуть больше; я не стану вмешиваться на этой стадии, чересчур опасно, вы можете умереть или останетесь искалеченной на всю жизнь. Будьте уверены, ничего хорошего не выйдет, боль будет невыносимой, вас придется усыпить, а у меня нет всего необходимого, вы рискуете получить кровотечение, разрыв, прободение и оказаться в больнице, а что дальше – известно. В вашем случае я предпочту воздержаться. Мне не нужны неприятности. Надо было прийти раньше. По моему мнению, вам остается только готовиться к родам. Деньги я верну.

Будь что будет.

* * *

Даниэль скучал в Коэткидане, жалея, что выбрал пехотную школу. Если бы он предпочел артиллерию, то, по крайней мере, сменил бы обстановку, увидел новые лица, посмотрел бы другую страну, но здесь, в этой Бретани, где испокон веку ничего не менялось, в грязном лагере с нелепой дисциплиной, отрезанном от мира, он понапрасну терял время, не учился ничему, чего уже бы не знал, каждый день повторял одни и те же бессмысленные движения, не общался по душам с однокурсниками – говорить с ними было не о чем, их ответы он знал заранее. От этого однообразия он закостенел, словно тридцать лет прослужил в забытом гарнизоне и врос корнями в эту топкую землю. Даниэль пошел в армию, чтобы действовать, сражаться за свою страну, а не плесневеть в собственном соку и распоряжаться техникой и амуницией, он разочаровался, ему осточертела ежедневная обязанность проверять количество боеприпасов в соседнем гарнизоне и пить пиво по вечерам в компании сослуживцев. Каждые три месяца ворота лагеря открывались для недельного отпуска, и после гонки с препятствиями, чтобы успеть на ночной поезд до Ренна, он прибывал на рассвете на вокзал Монпарнас, шел до бульвара Бон-Нувель ради удовольствия прогуляться пешком по Парижу, покупал круассаны и встречался с Мари в ее квартире.

В первый раз его удивила старомодная обстановка, но в следующий отпуск он обнаружил, что Мари все выкрасила в белый цвет, а в гостиной стоит мольберт с картиной, накрытой белой простыней. Он спросил, Что это?

– Ничего.

Когда Мари интересовалась, чем он занимается, он уклончиво отвечал, Армия – это школа терпения, они делают все, чтобы испытать нас и лишить иллюзий, мы часами зубрим теорию и повторяем довоенные упражнения, наше начальство застряло в тридцать девятом году. Она долго на него смотрела, Терпеть не могу бритых волос, стрижка у тебя ужасная.

В первый же вечер она потащила его в подвальный клуб на улице Дофин. Перед входом прошептала ему на ухо, Прошу, не говори никому, что ты военный. Толпа молодежи благоговейно слушала вибрафониста, который исполнял головокружительный номер с четырьмя молоточками, затем музыку подхватил джазовый оркестр и стал аккомпанировать с оглушительным грохотом. Какая-то женщина замахала Мари, Мы тебе заняли место. Ее соседи подвинулись, чтобы Даниэль мог сесть, Мари их представила, но шум стоял такой, что он ничего не услышал. Он удивился, что она обнимается с этими незнакомцами, хохочет во весь голос над тем, что не трогает его, говорит о загадочных друзьях, называя их по имени, словно наводя тайные мостики, и курит без остановки ментоловые сигареты, ему было тошно от этой мерзкой музыки, если ее можно назвать музыкой, он чувствовал себя чужим в этом прокуренном подвале, но Мари так сияла и так восторгалась концертом, что он смирился. Она взяла его за руку, Знаешь, это был любимый клуб Тома, он приходил сюда каждый вечер, всех знал, и все его обожали. Не верится, что его больше нет, я все время жду, что он появится и скажет: «Это была дурацкая шутка, здорово я вас разыграл?» Ну как, тебе здесь нравится? А музыка понравилась? Даниэль помялся, выдавил улыбку, Немного непривычно.

– Мне тоже поначалу было непривычно, свинг я терпеть не могла, но скоро ты просто влюбишься, вот увидишь.

На следующее утро за завтраком он спросил Мари, как дела на восстановительных работах в церкви Сен-Мартен, разобрались ли с проблемами, Не знаю, я уволилась, с витражами покончено. Пора перевернуть страницу. Я занимаюсь живописью, как давно и хотела. Сейчас я три раза в неделю хожу на курсы к одному известному художнику, ну, может, не все о нем слышали, он принадлежит к Новой Парижской школе, знаешь такую?.. Он помогает мне выйти из ступора. А вообще я собираюсь работать у Магали, которую ты вчера вечером видел, у нее большая мастерская, она очень мне помогает, потому что рисует гораздо лучше, у нее сумасшедший талант и скоро будет выставка, а я до сих пор ищу себя.

Когда Даниэль предложил пойти на ужин к его родителям в Сен-Мор, Мари отказалась, От семейных ужинов меня мутит! Он настаивал, Они расстроятся, они же тебя так любят. Она в ответ, Мне правда не хочется, может, в другой раз.

Когда он вернулся, она спросила, о чем там говорили, Жалели, что не повидались с тобой, кажется, твоя мать волнуется о тебе. А еще они хотели знать, назначили ли мы дату свадьбы.

– Я не хочу замуж. Церковь, кюре, белое платье, свадебная показуха на двести гостей – нет уж, хватит этого цирка, а главное, я не хочу видеть отца, я вычеркнула его из жизни, я ему больше ни слова не скажу и не прощу за то, что он сделал с Тома, это он его убил своей бредятиной и тупыми принципами. Если мы когда-нибудь поженимся, это будет в мэрии, только мы и двое свидетелей, а потом выпьем в соседнем бистро, и точка. Только так. Я решила провести генеральную уборку в жизни и предупреждаю: ни на какие уступки я не пойду. Как только уступаешь, отказываешься от себя, стараешься угодить другим, а я, наоборот, считаю, что следует отстаивать свои убеждения и быть в согласии с собой.

Но Даниэль благоразумно решил не рассказывать Мари, что его родители пригласили на ужин и Жанну, которая очень страдала и боялась, что дочь решила порвать заодно и с нею: позвонив в витражную мастерскую узнать, как дела у дочери, Жанна обнаружила, что та уже два месяца там не работает, а также узнала от соседки, что Мари каждую неделю приезжает на могилу брата на кладбище в Сен-Море. Жанну глубоко ранило, что дочь даже не заходит повидаться, Я еще могу понять, что она злится на Мориса, но я-то чем заслужила такое обращение? Жанна дважды приходила на бульвар Бон-Нувель, но дверь ей не открывали, хотя в последний раз кто-то явно посмотрел в глазок, Что мне теперь делать?

– Мари злится на весь мир из-за смерти Тома, – объяснил Даниэль. – Лучше просто ждать, однажды она поймет, что ты всегда защищала Тома, надо лишь набраться терпения.

Во время своего короткого увольнения Даниэль столкнулся с неожиданной проблемой – Мари его предупредила, Только никому не говори, что ты в Сен-Сире, мои друзья терпеть не могут армию и военных.

– Интересно почему?

– Потому что они антиколониалисты, а французская армия защищает свои колонии и убивает тех, кто требует независимости.

– Это не так, и мне такой поворот не нравится.

– В кои-то веки я тебя о чем-то попросила, мог бы и уступить.

– Но что я им скажу?

– Не знаю, придумай сам. И бога ради, отрасти волосы.

Мари тревожилась напрасно, никто не интересовался Даниэлем – каждый вечер он ходил с нею по клубам Сен-Жермена, ее друзья приняли тот факт, что они вместе, он пожимал всем руки, стрелял сигареты, вопросов ему не задавали, и когда спрашивали, как у него дела, не ждали ответа. Многие даже не помнили его имени.

Вечером накануне его отъезда они оказались в подвальчике на улице Канет, где оркестр на эстраде играл диксиленд. Даниэль принес из бара три стакана водки с апельсиновым соком, поставил их на стол, один протянул Мари, другой Магали, которая тепло улыбнулась и сказала, Спасибо, Даниэль, очень любезно, я тебе еще должна за вчерашнее, нет-нет, я настаиваю, кстати, я так и не спросила: чем ты занимаешься? Мари отставила стакан, посмотрела на Даниэля, тот помедлил, Меня призвали в армию на полтора года, это долго.

– То-то мне показалось, что ты странный. И ты отправишься в Индокитай? У меня там мой парень, Серж, он физиотерапевт – нет бы сидеть спокойно, так этот дурень захотел пройти военную подготовку, и вот результат: оказался в Сайгоне. Я слышала, там настоящая война.

– Знаешь, мы ведь не выбираем, идем, куда пошлют.

Все повернули головы к эстраде – трубач заиграл соло.

– Обожаю эту музыку.

Даниэль так и не понял, насколько тесная дружба зародилась между Мари и Магали, – когда он приезжал в Париж на неделю, Мари оставалась с ним, но едва он возвращался в Коэткидан, она все дни проводила с подругой, хотя, как ни странно, разговаривали они мало. Они вместе рисовали. У каждой был свой угол в мастерской, но вернее было бы сказать, что Магали писала, а Мари смотрела, как пишет подруга. И старалась понять, откуда у нее столько вдохновения, когда сама она лишь ходит вокруг мольберта. Магали давно освободилась от пут фигуративной живописи, вступила на неизведанную территорию абстрактного экспрессионизма и обладала той свободой самовыражения, какой отчаянно пыталась достичь Мари, Почему я такая зажатая, такая стандартная? Ей казалось, что она топчется на месте, и уроки, которые она брала по вечерам три раза в неделю, не помогали.

– Дай себе волю, не старайся что-то воспроизвести или интерпретировать, не раздумывай над каждым мазком или линией, пусть рука движется сама. Просто освободи руку.

Мари завораживала эта молодая женщина, которая рисует столь блистательно, каждый день совершает поразительные открытия, а сама она беспомощно буксует. Магали была счастлива, ее согревало восхищение в глазах подруги, ее радовало, что она наконец-то добилась признания и может давать советы человеку, который считает ее великой художницей.

Однажды вечером Мари и Магали заметили Марти, галериста с улицы Генего, который проводил ночи в клубах на Сен-Дени, – тот как раз переходил улицу Мазарин, не глядя по сторонам, и чуть было не угодил под такси. Бледный Марти сел с ними на террасе кафе, заказал двойной виски и не мог вымолвить ни слова, пока не допил свой стакан и не заказал второй, У Форстера случился пожар, все сгорело из-за брошенного окурка, все его картины превратились в пепел, два года работы пошли прахом, для него это трагедия, а для меня – катастрофа, его выставка должна была открыться в начале следующего месяца, художник, который сейчас у меня выставляется, не может продлить сроки, его ждет вернисаж в Брюсселе, а галерея не должна оставаться пустой!

– Ну так выставь Магали, – предложила Мари.

– Ты серьезно? – откликнулся Марти. – Ей всего двадцать четыре! Никто ее не знает, ни одна галерея не выставляет неизвестных, а я даже не в курсе, что она пишет.

– Приходи к ней в мастерскую, ее живопись как раз в духе твоей галереи. Тебе повезло, у нее достаточно полотен, чтобы заполнить экспозицию.

Марти осушил второй стакан, чувствуя нечто среднее между опьянением и отупением, – в нормальном состоянии он никогда бы не сказал, Ладно, идем, хотя слабо верится, что она на уровне. Марш-бросок до квартиры Магали привел его в чувство, он изучил ее живопись, просмотрев все картины, Да, неплохо, что-то в них есть, и нерв, и довольно оригинально, никто бы не подумал, что это ты написала, но я не могу рисковать – ни одна галерея не выставляет женщин.

– Ты, случайно, не женоненавистник, Марти?

– Как тебе в голову такое пришло? Но я коммерсант, а коллекционеры не покупают картин, написанных женщиной, тут я ничего не могу поделать, и для мужчин-то все чудовищно сложно – вот ты сама много художниц знаешь? Можешь назвать хоть одну?.. Ну вот!

Марти ушел, оставив их в растерянности, и в следующие дни обошел всех художников, которых уже выставлял или которых высоко оценивал, но они либо отказывались, либо их успели нанять другие галереи.

Приближался конец месяца. Марти хотел все бросить и уехать в отпуск, но ему не хватало денег, и он решил, К черту, пропадать так пропадать! Он принялся обходить все подвальные клубы на Сен-Жермен. В «Старой голубятне» он наконец обнаружил Магали и Мари, Ага, вы здесь! Что пьете, девушки? Знаешь, Магали, я тут подумал, у тебя интересные работы, надо их показать, пойти на риск, если этого не сделаю я, то кто? Так что по рукам. Откроемся третьего в шесть вечера. Но с организацией придется постараться…

Мари решила помочь Магали подготовить выставку, взяла на себя коктейль на вернисаже, печать афиш, договорилась о скидке с багетчиком, внесла аванс за половину счетов, затем оплатила их все, потому что у Магали не было ни гроша, Вернешь деньги, когда продашь свои картины. Пока Магали заканчивала еще два полотна, Мари перевезла картины, помогла их развесить, расклеила афиши по витринам окрестных кафе и магазинов, чьи владельцы не возражали.

Их усилия были вознаграждены – вернисаж прошел с успехом, в галерее толпился народ, буфет опустошили в два счета, пришли все друзья и восторгались картинами, горячо хвалили за силу духа и смелость, сравнивая с великими художниками. Американец в круглых очках и с волосами, собранными в хвост, бесконечно долго разглядывал каждое полотно, молитвенно сложив ладони, и в конце концов воскликнул, You’re a genius![49] Лестно, конечно, но Марти этого было мало – никто не поинтересовался ценой картин, которая, кстати, была невелика. Никто их не купил. И в прессе не появилось ни одной статьи, потому что ни один журналист не соизволил прийти и открыть живопись неизвестной художницы, которая так неизвестной и осталась.

За четыре года, минувшие со смерти брата, можно было по пальцам одной руки пересчитать те недели, когда Мари пропустила свидание с ним. В отличие от большинства людей, которые боятся кладбищ и считают их мрачными, ей нравилось встречаться там с Тома, и она помыслить не могла, чтобы оставить его одного в склепе. На этих пустынных аллеях быстро забывалось, что в нескольких метрах бурлит толпа. Сначала Мари заходила в цветочную лавку напротив входа – навещать брата нужно было непременно с букетом гербер или пионов, чтобы, зайдя в склеп, возложить цветы. Внутри она молчала, о себе не рассказывала – все равно он оттуда не услышит. Мари приходила, потому что для нее Тома был жив, в голове теснились тысячи эпизодов их общего прошлого, и, пока она будет воскрешать здесь эти воспоминания, Тома не исчезнет из этого мира. Она закрывала глаза, и к ней возвращались волшебные дни в Динаре, звучал их смех, и она чувствовала, что в это мгновение Тома рядом. Как раньше.

В этот вторник Мари думала, Я должна была помочь ему, я должна была понять, что он сдался, я одна могла его поддержать, но оказалась слепа. Тома, братик, почему ты ничего не сказал мне? Она глубоко вздохнула, Мне пора, вернусь на той неделе. И надеюсь, что с новостями. Поцеловав ладонь, она коснулась могильной плиты, заперла дверь склепа. И, повернувшись, оказалась лицом к лицу с Жанной, Здравствуй, доченька, ты как? Я так рада наконец-то тебя увидеть. Жаль, что мы редко встречаемся, правда?

– Мне стало невыносимо дома, пришлось порвать все связи – если честно, я так и не научилась жить без Тома, мне его не хватает, я стараюсь вести нормальную жизнь, но вижу его повсюду и каждую секунду говорю себе, что его убил мой отец.

– Морис, конечно, не святой, но он любил Тома так же сильно, как и тебя, он страдает оттого, что ты не хочешь его видеть, и я тоже, ведь получается, я потеряла и сына, и дочь.

– Ты не только моя мать, но еще и его жена, ты всегда оправдываешь его, хотя он убийца. Ты знала, что он затравил Тома, и ничего не делала. Если бы ты вмешалась раньше… но ты пустила все на самотек. Теперь будем учиться жить друг без друга.

У Мари случилась задержка, чего никогда не бывало, даже на день, и она тут же уверилась, что ждет ребенка и что это невероятная удача для них с Даниэлем. И для Тома тоже. Наконец-то она станет почти такой, какой была до того трагического дня. И жизнь наладится. Все просто. Врач не смог подтвердить, что она беременна, следовало подождать еще несколько недель. Мари пожала плечами – сомнений у нее не было, осознав свое состояние, она поняла, что больше не бродит потерянно по миру, и подумала, Надеюсь, это мальчик, – нет, не надеюсь, я уверена, что мальчик, и я назову его Тома.

Мари не была такой счастливой уже много лет, ей хотелось петь, целовать прохожих, кричать о том, как она рада стать мамой, и она отправилась к Магали, чтобы сообщить прекрасную новость, позвонила в дверь, собираясь воскликнуть, Ни за что не догадаешься, что со мной случилось! Но подруга, открыв дверь, только пробормотала, А, это ты… На лице ее застыла гримаса, глаза покраснели.

– Что такое?

– Три дня назад под Ханоем убили Сержа, его мать получила телеграмму и все мне рассказала, недавно вот ушла. Неизвестно, как это произошло. Может, засада или мина. Она звонила в министерство, но там тоже ничего не знают; кажется, перевозка тела во Францию займет минимум два месяца. Для нас это кошмар, ты его не знала, но он был необыкновенным человеком, не верю, что больше его не увижу.

Мари обняла Магали, нежно прижала к себе и хотела уже зайти в квартиру, но подруга остановила ее, Я хочу остаться одна, тебе лучше уйти.

– Конечно, я понимаю.

Мари спустилась по ступенькам, и Магали закрыла за нею дверь.

Много дней подряд Мари заходила к Магали, но натыкалась на запертую дверь. Под ковриком накопилась почта, потом вдруг исчезла – Мари энергично стучала, но никто не откликался. Консьержка тоже больше не видела Магали и забирала почту сама, складывая у себя в ожидании владелицы.

Выставка закончилась плачевно и обернулась финансовым крахом, Я впервые не продал ни единой работы, этого я и боялся! – негодовал Марти. Мари рассказала о постигшей Магали утрате, он посочувствовал, но попросил как можно скорее забрать работы, ему нужно освободить место для следующего вернисажа.

Мари решила сама увезти картины и хранить их у себя. Когда она расставляла их вдоль стены, ее внимание привлекло нечто вроде креста – две пересекающиеся алые линии на коричневом фоне, – и внезапно ее осенило. Она застыла, поглощенная этим озарением. Первой мыслью было, Нет, так нельзя, не надо переступать черту. Однако сама идея прорастала в ней, но не как скрытая болезнь, а как абсолютное освобождение – то, что нужно непременно сделать, хотя кажется, что это смерти подобно, Надо спокойно подумать, взвесить все «за» и «против», последствия будут серьезными, вся жизнь перевернется. Мари закрыла глаза, крест алел перед внутренним взором, Уже подумала.

Даниэль спал в вагоне ночного поезда, который нес его в Париж, дорога казалась бесконечной, состав останавливался на каждой станции и со скрежетом трогался. Наконец в едва освещенном купе все восемь пассажиров проснулись, потянулись, в семь тридцать паровоз прибыл на вокзал Монпарнас, Даниэль вышел из вагона, собираясь, как обычно, пройтись по Парижу пешком до дома Мари, но в конце перрона заметил ее саму, Что ты здесь делаешь?

– Я хотела тебя увидеть, пойдем выпьем кофе. – Они зашли в кафе на бульваре, она села напротив него на красную бархатную банкетку, и официант подошел принять заказ. – Мне нужно с тобой поговорить, это важно.

– У тебя усталый вид.

– Я не спала всю ночь.

Какое-то время они сидели молча. Даниэль, встревоженный этой необычной встречей, вглядывался в ее каменное лицо. Официант поставил на стол две чашки, кофейник и круассаны в корзиночке.

– В общем… я беременна, это уже точно.

– Это же замечательно!.. Вот уж не ожидал. Надо отметить… Давай поженимся!

– Только не это. И слышать не хочу.

– Как скажешь, но для ребенка было бы лучше…

– Это еще не все.

Мари взяла чашку, будто хотела поднести ее к губам, и поставила обратно.

– Мари, ты меня пугаешь, что случилось?

– Знаешь, я далеко не сразу это решила. Несколько недель я провела одна, размышляла днем и ночью, так что не думай, будто мне это легко далось… Даниэль, я прошу тебя уйти из армии.

– Что?!

– Никакой семьи у нас не будет, если ты поедешь в Индокитай, там кошмар, я не смогу жить в постоянном страхе, я еще не в том возрасте, чтобы стать вдовой фронтовика, и не хочу, чтобы мой сын осиротел.

– Но это мое призвание, я никогда этого не скрывал, ты же была в Коэткидане.

– Верно, но я ношу ребенка, и это все меняет. Я не выдержу жизни жены военного, я точно знаю, у меня не хватит сил. А сколько солдат возвращаются изувеченными, сломленными, с загубленной жизнью? И потом, если ты выживешь в Индокитае, дальше будут Тунис или Ливан, Алжир или Сенегал, это никогда не кончится.

– Что конкретно ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что ты должен сделать выбор. Или ты уходишь из армии и мы живем вместе, или ты остаешься военным и мы расходимся, я воспитываю ребенка одна, ты сможешь видеть его, когда захочешь, но мы будем жить раздельно. Не смотри, что я говорю так прямо, – на самом деле меня трясет, мне страшно, я же знаю, как важна для тебя карьера, это ужасно, что я разбиваю твою мечту, но есть и другая сторона: ты – главный человек в моей жизни, я очень люблю тебя и никого больше не полюблю, я так рада носить твоего ребенка и мечтаю только об одном: быть с тобой до конца дней.

– Как-то это жестоко, нет?

– Верно, но далеко не так жестоко, как телеграмма о том, что ты геройски погиб в бою.

Даниэль задумался, как назвать это требование – разрыв, шантаж, торговля, ультиматум? Собственно, плевать, как это называется, потому что он уже знал ответ. Без тени сомнений и без колебаний. Он был абсолютно уверен, но объявить о своем решении можно и потом… Я должен подумать.

* * *

Обратный отсчет начался – Арлена неуверенно шагала по невидимой проволоке, зная, что та в любую секунду может лопнуть и отправить ее в чистилище для самоуверенных девиц, которые посмели высунуться. Она решила собрать как можно больше впечатлений за последние месяцы, оставшиеся до изгнания, чтобы однажды сказать себе, Я там была, я это сделала, я была так близка к тому, чтобы остаться. Пользуясь тем, что она жила внутри форта, Арлена приходила раньше коллег, которые провожали детей в школу, и уходила последней, после полуночи, часто Хоровиц сам выставлял ее за дверь, На сегодня хватит, идите отдыхать, завтра тяжелый день. Надо будет повторить расчеты по боросодержащей стали, изучить, как защитный слой ослабляет излучение, и замерить утечки в канализацию; у нас нет права на ошибку, я полагаюсь на вас.

Когда коллега пригласил Арлену на ужин в субботу вместе с тремя другими инженерами, она так удивилась, что не сразу ответила, Да, с удовольствием. Размышляя, не с Хоровицем ли связана такая перемена отношения, она принесла бутылку жевре-шамбертена, которую посоветовал продавец в винном, чем заслужила одобрительные комментарии, У этого нектара один минус – бутылка слишком маленькая.

Две недели спустя Арлену пригласили снова, – похоже, она влилась в эту молодую компанию. Она купила две бутылки, несмотря на цену, и почувствовала, что к ней стали относиться сердечнее, приняли за свою, хотя она держалась чуть в стороне и скорее слушала, чем говорила сама, – не получалось расслабиться, она боялась, что выдаст себя и о беременности узнают.

Жены инженеров принимали ее тепло, пытались завязать беседу, но в первый вечер Арлена не знала, о чем говорить, кроме расчетов, которые постоянно правишь, и экспериментов, которые повторяешь тысячу раз, чтобы перепроверить результаты. Жены скучали – их мужья тоже регулярно заговаривали о своей непонятной работе, – но им было приятно, что Арлена не смотрит на них свысока, понимает, как трудно быть домохозяйкой, и задает много вопросов о детях, о воспитании, о проблемах с нянями, о непонятной хвори по ночам и пронзительном плаче, от которого разрывается сердце; они радовались, что наконец-то можно обсудить пользу грудного вскармливания, регулярную помощь бабушек и еще тысячу подробностей, которые не интересуют их супругов.

Однажды вечером Кристина объявила, что беременна, и Колетт поделилась опытом безболезненных родов по методу Ламаза в клинике де Блюэ в Двенадцатом округе, Просто чудо по сравнению с предыдущими родами, настоящая революция. И посоветовала записаться к ним на курсы. Девушек очень тронул искренний интерес Арлены, И ты почти не страдала? Потрясающе. Как, говоришь, зовут доктора? И Колетт изложила ей все детали, о которых муж никогда не хотел слышать.

Наступил день, которого Арлена так боялась. Ее живот стал похож на евклидову сферу. Она пыталась отсрочить момент, когда скрывать станет невозможно, надевала связанный Вивиан широкий серый свитер, несмотря на теплую погоду, покупала на рынке в Лонжюмо необъятные сарафаны, похожие на мешки для картошки, зато скрывавшие округлости. Бабушка провела тест на носовой платок, Арлена подняла его, не сгибая колен, Вивиан предсказала мальчика, а она еще ни разу не ошиблась.

С Ирен все было загадочно. Когда Вивиан приезжала в Жуанвиль, никто ей не открывал. По мнению Арлены, мать выставила дочерей из дома, чтобы спокойно зажить с Роланом, – убедила Одетту перебраться к Жаку, поправ свои железные принципы, избавилась от Франсуазы, посоветовав работу секретарши в «Симка», хотя той не хотелось уезжать в такую глушь, как Пуасси, отправила Жаклин подальше от дома, хотя девочка очень этого боялась, обрела свободу и могла вдоволь ворковать со своим приятелем вдали от нескромных глаз.

– Я знаю свою дочь, – возразила Вивиан. – Ирен не настолько хитрая.

– А я знаю свою мать: когда она что-то вобьет себе в голову, ее с места не сдвинешь.

В клинике де Блюэ Арлена познакомилась с доктором Ламазом, но не смогла посещать групповые занятия из-за работы, поэтому врач дал ей брошюрку, чтобы она делала упражнения дома, и записал в специальную группу по воскресеньям с утра вместе с женщинами, которые тоже заняты на неделе.

В июне ей в голову пришла безумная идея. Доктор Руае считал, что роды примерно пятнадцатого августа, во время отпусков. Арлена подумала, что, если повезет, она увернется от гильотины, родив так, что никто в лаборатории не догадается, надо только распланировать дела и вытерпеть тянущие боли и мигрени. Теперь она отказывалась от приглашений, ссылаясь на усталость. Краситься Арлена перестала давно, но тут купила тональный крем, рекомендованный продавщицей, тот самый, которым пользовалась Одри Хепбёрн, – правда, от подводки для глаз отказалась. Она прятала круги под глазами и впалые щеки под слоем пудры цвета слоновой кости, который придавал коже фарфоровое сияние; в любом случае коллеги были настолько поглощены объемом работы, что не замечали перемен.

В тот вечер, когда группа тестировала систему регулировки кадмиевых стержней, погруженных в тяжелую воду при отключенном котле, и Арлене поручили диагностику американского сервопривода, который обеспечивает точность погружения до полумиллиметра, она обернулась и увидела, что Хоровиц мрачно смотрит на нее. Затем он подошел к ней, Идемте со мной! Она последовала за шефом в кабинет, Хоровиц закрыл дверь, И когда вы собирались мне сказать?.. А?.. Думаете, я слепой? От ужаса Арлена потеряла дар речи, Простите, но…

– Когда срок?

– Где-то в середине августа.

– Досадно! А могли бы сделать прекрасную карьеру… Когда вы уходите?

– Я… я не знаю… когда скажете.

– В конце июля вы как раз закончите исследование остаточных свойств отработанного топлива. Вас это устроит? – (Арлена кивнула.) – А потом чем займетесь? Полагаю, будете сидеть с ребенком?

– Да, и нужно будет найти работу, – может, получу профессорское звание, чтобы работать в лицее.

– Да? Так, может, останетесь здесь? Лично мне вы нужны.

* * *

…Я отказался от Арлены и выбрал Мари, но не для того, чтобы бросить ее, выбор я сделал осознанно. С Мари я хочу провести жизнь, она ждет ребенка, что ж, будем растить его вместе, мне двадцать два, и я из-за нее не пойду на войну. Что я буду делать? Пока не знаю, и это нормально, ведь вчера я был уверен, что поеду на край света сражаться с чужаками. Есть время подумать, может, посоветуюсь с отцом, интересно, что он скажет. Я принимаю это решение не из трусости, я не боюсь умереть или стать инвалидом. Когда решаешь поступать в Сен-Сир, вопросы жизни и смерти выходят на первый план и перестают быть абстракцией. С этой тревогой, с этим древним страхом ты справляешься сам, не слишком раздумывая, в тебе говорит инстинкт, сердце, страсть, но и разум тоже, некая форма разума. Когда идешь в армию, никто твою жизнь не застрахует, ты рискуешь погибнуть за свою страну, именно поэтому люди не понимают военных, ведь большинство не может представить, что есть нечто более важное, чем жизнь, поскольку все стремятся к одному – протянуть как можно дольше, даже если жить невыносимо, даже если придется отречься от себя, принять неприемлемое, выдать трусость за добродетель, безволие – за норму существования и забыть моральные принципы. И когда я спрашиваю себя, что для меня главное, ответ ясен и очевиден, сегодня Мари – центр моей жизни.

До сих пор мы мало говорили о Шарле Янсене, отце Даниэля, а видели его еще меньше, потому что он человек из тени, который не любит выставлять себя напоказ, серые тона ему к лицу, неприметность у него в крови. Когда он среди людей, его не замечают и знают о нем только то, что невозможно скрыть: он военный, окончил Сен-Сир после Первой мировой, женился по любви на богатейшей наследнице, в которую до сих пор влюблен. Его тяжело ранило в битве при Дюнкерке, его спасли в последнюю минуту, когда он тонул, после чего перевезли в Англию, где он выздоровел, поступил на службу к генералу де Голлю и работал под началом Полковника Пасси[50]. После войны оказал кое-какие услуги неосторожным друзьям, в частности Морису Вирелю, которого выручил из передряги. Те, кому он не нравился, утверждали, что он возглавляет спецслужбы, остается «кротом» де Голля и мастерски уворачивается от чисток, нередких в этой загадочной области, остальные довольствовались официальной версией – обычный генерал-лейтенант, работает в штабе на бульваре Сен-Жермен. А когда кто-то назойливо допытывался, чем же в действительности занимается Янсен, тот отвечал, Я должен предвосхищать проблемы и по возможности их избегать. Начальство его ценило, потому что говорил он мало и располагал к откровенности, и наверняка знали о нем две вещи: во-первых, он любит суп и ест его круглый год за каждой трапезой, а во-вторых, никто не называет его по имени, ни друзья, ни коллеги, ни товарищи по выпуску, – то ли он не любит свое имя, то ли не склонен к фамильярности, в любом случае все называют его Янсен.

Когда Даниэль сообщил отцу, что собирается подать в отставку ради Мари, и признался, что пока не знает, кем работать, Прости, что разочаровал тебя, я так хотел, чтобы ты мною гордился, Янсен и бровью не повел, доедая густой раковый суп, который особенно удавался шеф-повару ресторана на улице Сен-Доминик, где он обедал, Напрасно ты, Даниэль, взял улиток, суп просто восхитителен, не хочешь попробовать?.. Ладно, как хочешь… Из Сен-Сира не уходят до окончания учебы, никто так не делает, это выставит тебя в дурном свете. Окончи третий курс, получи звание лейтенанта, а там посмотрим. И потом, ничего страшного, если не поедешь в Индокитай, – разумеется, я говорю как отец, – можно заняться чем-нибудь получше. Я для тебя что-нибудь придумаю, но надо поразмыслить, спешить некуда, еще поговорим. Так или иначе, мама будет в восторге от этого решения, она тряслась от страха… Когда роды?

– Где-то в августе, кажется.

– И когда вы поженитесь?

– Мари и слышать не хочет о свадьбе. Она не хочет видеть отца и упрекает мать в том, что та его поддерживала. Жениться без ее родителей как-то бессмысленно, я пытался ее переубедить, но она твердит, что теперь она сирота, что не отгоревала по Тома и ей нужно время. Когда она станет матерью, все изменится. Ладно, я все-таки попробую суп.

В конце обучения четыреста тридцать девять курсантов выпуска получили звание лейтенантов. Несколько лет их готовили к службе в Индокитае, и все они отправились сражаться.

Кроме одного.

То, что они там обнаружили, оказалось хуже самых жутких кошмаров, и они поняли, что подготовлены не так уж хорошо. Сорок два из них там и погибли.

* * *

Жюль Хоровиц не был таким уж феминистом – по правде говоря, вся эта борьба и призывы суфражисток оставались выше его понимания. Заботила его лаборатория нейтронной физики, где приходилось управляться с двенадцатью инженерами и одной севрской выпускницей, которая пахала за двоих. Объем работы был гигантским, выделенных ресурсов не хватало – чтобы достичь поставленных целей, персонала должно быть в десять раз больше, бюджет, конечно, серьезно вырос, но весь был съеден строительством колоссального центра в Сакле на территории в двести семьдесят гектаров. Хоровиц тратил прилично времени на вербовку в аудиториях Политеха, Центральной или других высших школ; убеждая будущих инженеров устроиться в КАЭ после учебы, он использовал доводы в стиле де Голля, чтобы расписать достоинства французского проекта: независимость от американцев, создание атомной бомбы в ближайшем будущем, строительство десятков ядерных реакторов для масштабного производства электроэнергии, что обеспечит промышленное развитие страны, разоренной войной. Он понимал, что завоевал их симпатию, когда видел огонек в их глазах. Он умел играть на патриотических струнах студентов, умел продать мечту, но его поджидал коварный враг, против которого он был бессилен: деньги. Всегда найдется тот, кто задаст роковой вопрос, И какова годовая зарплата? Сегодня-то Хоровиц уже знал, что главное – не отвечать, если не хочешь увидеть презрительную улыбочку на губах этих молокососов, Я вам о чем говорю? О том, как пойти по следам Оппенгеймера и Эйнштейна, о нашей великой нации, о том, что вы можете вписать чудесную главу в ее историю, совершить величайшее открытие всех времен, которое защитит вашу семью и станет вашей гордостью.

– Да, но сколько мы будем зарабатывать?

В итоге приходилось озвучивать месячную зарплату, и даже с учетом надбавок от администрации они будут получать меньше, чем преподаватели, причем без каникул, так что кандидаты к нему не рвались – можно заработать вдвое больше в любой компании, а к концу карьеры разница станет беспощадной. Другими словами, только идеалисты, сторонники де Голля и коммунисты готовы были принять предложение (но последних не пропустит ДТН), так что, находя человека, отвечающего требованиям, Хоровиц вцеплялся в него мертвой хваткой. Он сказал Арлене, что наймет ее до окончания испытательного срока, чтобы доказать, как он ею дорожит. И ни за что не отпустит в частную компанию или в лицей – ведь она находится на уровне выпускников Политеха и держится с ними на равных. Если нужно пересмотреть рабочий график, чтобы она успевала заниматься ребенком, это нетрудно, в конце концов, женщины должны рожать, чтобы пополнить население страны. Но, против всех его ожиданий, девочка нахмурилась, Меня не устраивает должность научного ассистента, я выполняю работу инженера и хочу быть инженером. И с той же зарплатой.

И ровно на таких условиях Арлену приняли в лабораторию нейтронной физики. Когда кадровик напомнил Хоровицу, что новенькая имеет право на шестинедельный декретный отпуск до и восьминедельный после родов, Арлена ответила шефу, Я отлично себя чувствую, работы выше крыши, за меня ее никто не сделает, а когда вернусь, обязательно ее закончу. Когда устану, тогда и отдохну.

В понедельник одиннадцатого августа пятьдесят второго года, когда Арлена чинила свои счеты, из которых выпал стерженек, левую ногу свело судорогой, и она пошатнулась – начались первые схватки. Рожать она собиралась в клинике де Блюэ, но такси, которое вызвал Хоровиц, запаздывало. Так что Арлене помогал военный санитар, и она без особых мучений к середине дня родила мальчика весом три кило триста граммов, с черной курчавой шевелюрой и двумя боксерскими кулачками. Все сошлись на том, что это первые роды внутри форта Шатийон, и никто не знал, случайность это или же им подмигнула судьба.

Хоровиц с командой скинулись и подарили Арлене настоящую английскую детскую коляску, как у королевы Британии, и не уставали восхищаться спокойным малышом. Вивиан перебралась в шале, чтобы помогать с Лораном, Ирен же, взглянув на внука, заявила, что он вылитый Жорж, и принесла фотографию начала века, где голенький кудрявый шестимесячный дедушка лежит на животе, – и действительно, сходство было поразительным.

В следующий понедельник Арлена появилась в лаборатории, Я ненадолго, кое-что проверить. Она снова вернулась ближе к вечеру, и назавтра, и через день. И тогда, глядя, как Арлена снова щелкает своими китайскими счетами, Хоровиц подумал, не присмотреться ли к выпускницам женской Высшей школы, Девочки явно заинтересованы, и у них есть преимущество – они не слишком требовательны.

* * *

Когда Даниэль, грязный и мокрый, вернулся с ночных тактических учений, его вызвал генерал Файяр, командующий центром Коэткидан, – человек не из приятных, и вдобавок всегда тревожно, когда большой босс уточняет через ординарца: незамедлительно. Патрулирование прошло без эксцессов и инцидентов, – правда, местные жители жаловались на минометы и стрельбу боевыми патронами, но начальство не обращало на это внимания. Что он мог натворить, чтобы его так срочно выдернули? О своей отставке, намеченной на конец октября, он никому не говорил. Явившись, Даниэль отдал честь, Простите, генерал, я сразу пришел к вам и не успел переодеться.

– Вольно. В виде исключения я принял телеграмму от вашего отца. Куда ж я ее дел? – Генерал порылся в бумагах на заваленном письменном столе. – А, вот она: «Роды прошли хорошо, мать и дитя здоровы. Но с Мари есть сложности. Срочно позвони. Янсен». Если хотите позвонить отцу по моему телефону, я выйду. Передавайте привет Янсену, он был моим крестником в Сен-Сире.

В поезде на Париж Даниэль прокручивал в голове телефонный разговор с отцом и то изумление, даже ужас, который охватил его, когда он узнал, что Мари решила назвать сына Тома, Ты представляешь? Как могла ей в голову прийти такая дикая мысль? Мадлен, а она гораздо терпеливее меня, объясняла ей, что это неправильно, это вызовет путаницу, но ты прав, Мари упряма как ослица. Когда я сказал, что оба родителя должны быть согласны, она ответила, что все решено, а если мне не нравится, ничего не поделаешь, она все равно назовет сына Тома, и это хорошо, что бы я ни говорил, ведь так будет жива память о его покойном дяде.

От вокзала Монпарнас Даниэль дошел пешком до роддома Боделока, где двадцать три года назад рожала Мадлен, но Мари с утра покинула свою палату вместе с младенцем. Когда он появился на бульваре Бон-Нувель, Мари показала ему сына, спящего в белой колыбельке, Это Тома, смотри, какое чудо.

– Слушай, не нравится мне, что ты его так назвала, тяжело нам будет с этим именем, давай выберем другое.

– Поздно, Даниэль, после роддома я зашла в мэрию Четырнадцатого округа и зарегистрировала его под этим именем.

– Могла бы сначала поговорить со мной.

– Я думала, тебе будет приятно, ты любил Тома, он был твоим другом.

– Да, я любил его как брата, но теперь я буду звать сына и сразу вспоминать Тома, думать о нем – невозможно ведь постоянно жить с этим.

– Прости, но это окончательное решение.

– Я не согласен. Я просто не смогу звать его Тома. Я выберу другое имя. Жером вроде неплохо, как думаешь?

– Его зовут Тома. Ты привыкнешь.

– Никогда!

Мари также запретила сообщать своим родителям, что она благополучно разрешилась от бремени, «Я как Коломба[51], я не прощаю». Но Мадлен рассказала Жанне и Морису о рождении ребенка, о битве за его имя, показала фотографии, и Жанна расплакалась, Поверить не могу, что моя дочь настолько нас ненавидит, я ведь все для нее делала. Морис без конца повторял, Надо набраться терпения, она поймет, что я действовал исключительно ради Тома. Через несколько месяцев, когда Даниэль с Мари уехали на две недели в Италию, доверив сына родителям, Мадлен предупредила подругу, и та повидала внука тайком.

По мнению Янсенов, Мари все усугубляла тем, что отказывалась крестить сына, И слышать не хочу об этом религиозном бреде, если вам охота покривляться в церкви, дело ваше, а я туда ни ногой, разве что полюбоваться на фрески и витражи. Мари была не только упряма, но еще и искренна, предельно искренна. Ее можно было осуждать за жесткость и непримиримость, она и правда была не слишком сговорчива, но так проявлялась ее огромная любовь к брату-близнецу – да, она не знала меры и бывала резка, не шла на уступки, но к чему компромиссы? Мари чувствовала – и с полным основанием, – что ее не понимают, что ей приписывают дурные умыслы, потому что она не подчиняется желаниям других, но ей было плевать, это их проблема, ведь она в итоге получила все, что хотела.

* * *

Арлене было трудно привыкнуть к Лорану – это же поразительно, два дня назад дом был пуст, жизнь протекала вовне, а теперь ее ждал он, словно гость, ставший центром внимания, и смотрел своими серьезными глазами. Они без конца глядели друг на друга, и Арлена пыталась понять, как ей удалось создать этого человечка, – эта загадка сбивала ее с толку; к тому же ребенок почти не плакал. Работая в лаборатории, она всегда знала, когда идти к нему, когда она нужна ему, и никто из коллег не позволял себе замечаний, когда она отлучалась его покормить, – к счастью, шале находилось в двухстах метрах; если же она запаздывала, что случалось нередко, младенцем занималась Вивиан, а Лоран терпеливо ждал. Иногда Арлена приносила работу домой, особенно после полудня, ссылаясь на то, что ей нужна тишина, чтобы сосредоточиться, а в лаборатории слишком шумно, она садилась за обеденный стол, одним глазом поглядывая на спящего в колыбельке сына, выстраивала в столбики замысловатые уравнения и выполняла сложные операции на логарифмической линейке или на китайских счетах; очень скоро она заметила, что Лоран прислушивается, следит за ее рукой, бегающей между стерженьками, и в ответ на четкий сухой перещелк косточек вдруг улыбается или радостно дрыгает ножками, и пользовалась этим – счеты стали не просто сверхбыстрым калькулятором, но и генератором хорошего настроения, который вызвал первый смех ее ребенка.

Не единожды Арлена засыпала во время кормления грудью, или засыпал Лоран, или они оба. Однажды утром, около половины пятого, Арлена проснулась и не смогла больше уснуть, Я так не могу, в ближайшие дни надо сказать Пьеру, что у него есть сын, понять, рад он или нет и меняет ли это что-то между нами. Для меня это изменило все. В конце концов, у малыша должна быть семья, то есть отец и мать. В идеале, чтобы они жили вместе. Нужно попробовать. Обязательно.

Арлена не знала, как лучше поступить. Но, как часто говаривал Хоровиц, Не получив результата, нельзя узнать, успешный ли эксперимент, нужно проверить in vivo[52]. Вивиан посоветовала написать Пьеру и объяснить, почему до сих пор молчала, Когда мы говорим вслух, то часто ссоримся, тут уж не до объяснений, для меня это всегда было кошмаром, особенно если это твой бывший, – ведь дело не в ребенке, а в ушедшей любви, которая на самом деле никуда не уходит, и это все усложняет. А когда пишешь, есть время подумать и подобрать слова. Арлена ответила, что на бумаге все эксперименты заканчиваются успешно, но в реальности все меняется, поэтому лучше встретиться лично, пусть даже это приведет к ссоре. Она отвергла идею встречи на улице Реомюр – обоих будет поджимать время – и решила приехать к Пьеру домой в выходной день, тогда они все успеют.

В следующее воскресенье она положила Лорана в королевскую коляску, но спохватилась – будет неудобно на лестницах в метро – и отправилась в путь с ребенком на руках.

Арлена устроилась на террасе «Кафе де ля Мэри» на площади Гамбетта, не отрывая глаз от входной двери дома Пьера, Когда он выйдет, я его увижу, а если его долго не будет – что ж, позвоню в дверь, но сейчас он, наверное, еще спит. Она заказала кофе с молоком, уложила Лорана на колени и вздрогнула, Эй, что ты здесь делаешь? Она обернулась – за спиной стоял Пьер с продуктовой корзинкой в руке и смотрел на ребенка, Кто это?

– Это Лоран, твой сын.

– Ты серьезно? – Пьер рухнул на стул, переводя глаза с Арлены на малыша. – Я… я такого не ожидал.

Они помолчали, Лоран размахивал ручками.

– Хочешь подержать? – Арлена передала ему младенца, Пьер неловко его ухватил. – Ему три недели.

– Почему ты ничего не сказала?

Арлена пожала плечами, Пришлось разбираться с массой проблем, а главное, с работой, я боялась ее потерять, если узнают, что я беременна, потом все уладилось, я получила жилье рядом с лабораторией, и Вивиан приехала помочь – слава богу, без нее я бы пропала. Я решила кормить грудью, так лучше, кормлю по восемь раз в день, совершенно вымоталась, болит спина, грудь, и все время хочется спать… Когда я его регистрировала в мэрии Фонтене-о-Роз, меня спросили о дате и месте твоего рождения, а я их не знала.

– Я тебе все скажу. Это что получается по времени?

Пьер начал подсчитывать на пальцах.

– Он точно твой сын, не сомневайся… Знаешь, я тут подумала, что мы могли бы стать семьей ради ребенка, он не отвечает за ошибки родителей.

Пьер на секунду задумался, покачал головой, Слишком поздно, Арлена, поезд ушел. Назад хода нет, и не только из-за твоей работы, с этим мы бы как-нибудь разобрались – дело в том, что мне удалось тебя забыть. Мне было очень плохо, когда мы расстались. Однажды вечером я даже приехал в Городок, потому что больше не мог, я оставил записку у твоей соседки по комнате, чтобы она тебя предупредила, но…

– Мне никто ничего не сказал! Что ты хотел?

– Я был в отчаянии, запутался и хотел быть с тобой, вот и все. Я ждал… Я подумал, ты решила меня помучить и надо потерпеть, может, мы сумеем склеить осколки. Прошли недели, и я взял себя в руки. А еще я подумал, что нельзя до такой степени отрекаться от себя, ведь если забыть, кто ты есть, что останется? Невозможно отказаться от своих убеждений, и я тащил свою тяжелую ношу, но боль в конце концов исчезла. Однажды я осознал: «Надо же, я не думал о ней вот уже… черт-те сколько». А потом встретил девушку, с которой у нас общие взгляды, и сумел отодвинуть тебя в сторону. Я снова смог жить без тебя. В общем, жить с человеком, чьи взгляды и работа настолько выбешивают, – так себе идея. А еще меня до сих пор злит, что ты все испортила из-за своих амбиций и гордыни, не выношу таких людей, которые притворяются, будто работают на благо человечества, а на самом деле его уничтожают. Мы будем все время ссориться, мы будем несчастны, и ребенок тоже. Я помогу с Лораном, можешь на меня рассчитывать, буду забирать его, когда смогу, буду им заниматься, но мы… вместе… нет, это невозможно. Постараемся хотя бы остаться друзьями, раз уж нас связывает этот малыш, – это лучшее, что мы можем для него сделать.

* * *

Даниэль больше не думал об Арлене, разве что мельком, когда проезжал через Жуанвиль к родителям на ужин. Они окончательно потеряли друг друга из виду, его даже не интересовало, что стало с девушкой, которую он так любил, ее образ застыл в памяти, будто она тоже умерла. И Арлена не думала о нем, работа целиком поглощала ее, приходилось ежедневно улаживать тысячу дел, жизнь была расписана до секунды и крутилась между Лораном и лабораторией. Отныне Даниэль и Арлена жили в настолько далеких мирах, что их встреча казалась невозможной.

Говорят, что молния никогда не бьет дважды в одно и то же место. Но любой математик вам скажет: у каждой прямой в бесконечности существует точка, через которую проходят все параллельные ей прямые и в конце концов пересекаются. Пересечение судеб Лорана и Жерома-Тома тоже казалось маловероятным, они родились с разницей в два дня и ничего не знали о бурных событиях, которые предшествовали их появлению на свет, о горечи и злости, которые невольно связали их друг с другом, о чем никто им не расскажет, – однако именно они тринадцать лет спустя напишут судьбу своих родителей.

Удар молнии. Во второй раз.