Отец всегда говорил, В жизни есть те, кто все получает по наследству, и остальные. Он долго смотрел на меня, трепал мне волосы, не заботясь, что разлохматит прическу, и уточнял, Ты слишком мягкий, тебе бы набраться боевого духа, как у меня и моих друзей. Жизнь, парень, – это бесконечное сражение. Потому что те, кто родился с серебряной ложкой во рту, тебя и близко не подпустят, и что-то получить ты сможешь только с боем. Я кивнул, и он продолжил, Когда мы попросили двойную оплату за воскресную ночь и компенсацию за праздники, шеф отказал – мол, мы его разорим, – и пришлось объявить забастовку, мы потеряли зарплату за десять дней, но он потерял намного больше, все подсчитал и понял, что дешевле дать нам то, что мы требуем. Нужно все время сражаться, запомни этот урок, не жди ни от кого подарков. Когда он договорил, в комнату зашла мама, держа праздничный торт с зажженными свечками, отец вздохнул, но не из-за торта, мне пришлось два раза дунуть, чтобы погасить свечки, все зааплодировали и запели по-английски «С днем рождения, Лоран», но знали только первую строчку песни.

Я не спрашивал отца, как он собирается подступиться к матери, с ней не получится бастовать и бороться. Но если мы объединим усилия, вместе у нас получится.

Мама вернулась из Алжира совсем не такой, как прежде, на губах подобие улыбки, даже когда улыбаться было нечему, а еще она, всегда живая и нетерпеливая, способная делать три дела одновременно, стала медлительной и будто витала в облаках. В первые недели она была такой уставшей, что прабабушка снова переехала в Брюйер, чтобы дать ей возможность прийти в себя, мама все время спала, будто бы не ложилась все четыре месяца в Алжире, а когда вставала, то говорила, что чувствует себя вялой, как тряпка, и сидела в кресле, ничего не делая, даже не читала и не смотрела телевизор, только слушала пение дроздов в саду. Врач прописал ей месяц отдыха и лекарства, чтобы восстановить силы; когда он снова ее осмотрел, то сказал, что лучше ей не стало, но она отказалась от второго отпуска и вернулась на работу, заявив, С пилюлями покончено. На следующий день она рассказала, что поговорила с начальником и попросила больше не посылать ее в Алжир. Все решили, что она права и дома ей станет лучше. Незадолго до моего дня рождения она радостно объявила нам, что уходит из КАЭ и переводится в НЦНИ, в отдел теоретической физики, который создается в новом центре в Сакле, чтобы участвовать в проекте, где она займется научными исследованиями, ведь именно это она любила больше всего. Она собиралась присоединиться к группе из двенадцати ученых, четверо работали с ней еще в форте Шатийон, ее радовала мысль, что она будет запускать предварительную программу, рассчитанную на три года, когда все надо расписать на доске – тысячи уравнений, набросков, подсчетов, потому что идея была создать нечто революционное: новую топливную установку с многоцелевым легководным реактором, подходящим для облучения быстрыми нейтронами, но, увидев наши недоумевающие лица, она добавила, что больше ничего сказать не может, потому что это совершенно секретно.

Как обычно.

Проблема заключалась в том, что мы должны были переехать в Сакле, и когда в субботу она решила, что надо посмотреть будущий дом, мы не смогли его найти, кружили часами, несколько раз чуть не завязли, встречные рабочие не могли сказать ничего путного, они размечали улицы в полях и лугах, соединяли их между собой, копали рвы и прокладывали километры труб. Повсюду на этом грязном, отвратительном, пустынном плато виднелись зачатки домов и школ, они выныривали из слякоти среди заброшенных развалин, среди палисадов, обклеенных старыми предвыборными плакатами и рекламными афишами, которые восхваляли будущую застройку и здешние радости жизни, нам говорили, что здесь ходит какой-то автобус, но никто не знал где. Обнаружив этот бедлам, мама вернулась к начальнику и попросила сохранить за ней дом в Брюйере – она будет приезжать на физический факультет на машине, благо это не так уж далеко от нас. Изначально речь шла о нескольких месяцах ожидания до переезда в Сакле, но здания на этой чудовищной стройке вырастали до самого горизонта, и конца этому не было видно, так что через год мама объявила, что остается в Брюйере – здесь мы удобно устроились, а тамошний хаос никогда не закончится.

Эти два года я делал все, чтобы свести родителей, надеясь, что между ними снова проскочит искра, я цеплялся за любой предлог, чтобы они встретились и поговорили, – уверяю, что, увидев их рядом на прогулке или семейных сборищах, как они смеются и болтают, поют и танцуют, даже посторонний человек решил бы, что они настоящая семья, а я видел в их глазах нечто большее, чем дружба или уважение, глаза не обманывают, я видел, как она смеется его дурацким шуткам и как он ее слушает, кивает и впитывает каждое слово.

Да, я ловил эти взгляды, которые не были равнодушными, но дело в том, что их глаза никогда не вспыхивали одновременно.

Я был не единственным, кто задавался вопросом о странности их отношений, – на одном дне рождения, когда я убирал со стола у бабушки Ирен, я услышал, как тетя Жаклин, которая мыла на кухне посуду, спросила у тети Франсуазы, Так Арлена и Пьер вместе или нет? – а та ей ответила, Вряд ли, хотя сама не знаю, у них все так сложно.

Иногда казалось, что они вот-вот поцелуются, но признаю, что такое случалось редко, словно они держались настороже и не доверяли друг другу, я слышал горькие замечания вроде «Ты никогда не поймешь», или «Ты никогда не изменишься», или «Что за глупости?». Эти колкости уничтожали мои надежды и снова разводили родителей по отдельным жизням, а я оставался посередине и пытался склеить осколки. На самом деле, они были не согласны не во всем, как говорила мать, а только в главном, как утверждал отец. Стоило им заговорить на политическую тему, как они превращались в противников, почти во врагов, но разве можно мирно рассуждать о политике, если один – воинствующий пацифист и коммунист, который ночами набирает правую газету, ненавидит де Голля и мечтает его убить, а другая – убежденная сторонница де Голля, превозносящая его до небес за то, что он дважды спас Францию?

По меньшей мере дважды.

Когда объявлялась пресс-конференция де Голля, принимался важный закон или проходила крупная демонстрация, кто-то из них предлагал, Давай сегодня оставим разногласия за дверью, проведем приятный вечер, не будем ссориться из-за новостей. Иногда у них получалось, и жизнь расцветала всеми красками, но достаточно было пустяка, чтобы все полетело в тартарары, невинного замечания вроде «Из-за забастовки мы два часа проторчали в пробках» или «Нет, ты видела этих продажных журналюг по телевизору? В стране больше нет свободы». И прекрасный день заканчивался неловко и горько. Еще одна запретная тема: работа матери, которую она решительно отстаивала, а отец считал непростительной мерзостью. Тот факт, что она отказалась продолжать свою миссию в Алжире, для него ничего не менял, потому что в НЦНИ она проводила все время в Сакле, а это главный центр ядерных исследований. И должен сказать, мама не пыталась ничего уладить. Потому что молчала. Все из-за этой проклятой военной тайны, которую она должна соблюдать под страхом ужасной кары, и ее молчание все портило. Она могла бы все объяснить, когда он обвинял ее в разработке чудовищного оружия и в пособничестве тем, кто уничтожит планету, но она отвечала, Даже если бы я рассказала, ты бы не понял, что я делаю, могу сказать только одно: мы также работаем над развитием промышленности и медицины, и нам еще очень далеко до советской атомной мощи, – кстати, любопытно, что несколько месяцев назад пацифисты не протестовали против взрыва в атмосфере русской термоядерной бомбы, хотя она была в три тысячи триста раз мощнее Хиросимы, да, ты хорошо расслышал: в три тысячи триста раз мощнее! Жар ощущался на триста километров вокруг, все живое исчезло в радиусе сорока километров от эпицентра, а радиоактивное облако три раза облетело Землю. Отец опустил голову. Вот поэтому я сомневаюсь, что однажды они снова будут вместе.

На Пятидесятницу отец пришел облицевать кафелем ванную, потому что, по его мнению, мастер запросил непомерную цену, а сам он сделает лучше и бесплатно. В субботу он взялся за дело, жалуясь, что клей плохо клеит, что начал он не с той стороны, а мама хотела плитку по диагонали, пришлось все переделывать, наконец дело пошло – я подавал плитку и крестики, и стена стала на что-то похожа. Мы втроем поужинали, провели чудесный вечер за игрой в белот, и отец выиграл. Спать мы легли поздно. Утром, когда я встал, в доме было тихо, я пошел к отцу, в гостевой комнате его не оказалось, кровать оставалась едва разобранной, тогда я толкнул дверь в мамину спальню – они лежали в одной постели. Было непривычно, я впервые увидел их вот так вместе и почувствовал себя невероятно счастливым и легким. Те, кто говорит, что молния никогда не ударяет дважды в одно и то же место, ошибаются.

Четыре месяца мы жили странной жизнью, почти нормальной, но и не семейной, потому что на неделе каждый из них оставался у себя – что-то вроде испытательного срока, без нападок и ссор, и никто из них не вставал в позу, – по субботам мы ходили за покупками на рынок в Арпажоне, по воскресеньям все было спокойно, а после обеда скучновато.

Как у всех.

Я подумал, что после того, как они столько изводили друг друга, каждый понял, что, если ты прав в одиночестве, тебе остается лишь злиться в своем углу, а чтобы жить втроем, нужно постараться. Однажды, когда отец вешал в гостиной жалюзи, я подслушал их разговор: отец утверждал, что не сможет перебраться в Брюйер, это слишком далеко от «Франс-суар», а мама отвечала, что не собирается переезжать в Париж, так как любит этот дом, окруженный зеленью, аренда низкая, к тому же всего в двадцати минутах езды от Сакле, Придется хорошенько подумать. И он продолжил сверлить дырки. Я решил, что мы на верном пути и они придумают, как нам жить вместе. А потом случились выборы, ноябрьские забастовки, и мои надежды рухнули. Отец клеил в моей комнате обои, которые я выбрал в Монлери, когда вошла мама с газетой в руках и воскликнула, Вы что, правда собираетесь объявлять всеобщую забастовку? Вы начинаете… Она не успела закончить фразу. Было похоже, что сцепились злобная кошка и разъяренный пес. Отец бросил валик для клея на пол, содрал с себя спецовку и заорал в ответ, Еще как собираемся! И мы покончим с этим прогнившим режимом и с теми, кто его поддерживает. И выскочил вон, хлопнув дверью. Не обняв меня и не обернувшись. В моей комнате так и остался кавардак, мать сказала, что из-за такой мелочи нет смысла кого-то нанимать, она доклеит сама, но что-то пошло не так, обои быстро вздулись, и пришлось вызывать мастера. Отец так и не вернулся в Брюйер. Снова началась позиционная война с затишьями, застоем, лихорадочными вспышками, общим смехом и явным безразличием.

Все надо было начинать сначала.

Долгое время мне казалось, что отец преувеличивал, когда заверял, что они расстались только из-за работы матери, работы коллаборациониста, добавлял он, из-за маниакальной секретности, которая делает ее профессию загадочной, какой-то угрожающей. Когда я пытался встать на ее защиту, стараясь убедить отца, что какие-то вещи можно говорить, а какие-то нельзя, он отвечал, что нет никакой тайны, есть лишь конспирация, чтобы покрывать грязные делишки, вранье государства и угрозы человечеству. Я думал, что он, как всегда, преувеличивает. А сегодня я усомнился, не был ли он прав и не скрывается ли за этим обетом молчания что-то другое. Тем более что однажды днем я искал книгу и обнаружил на чердаке тайник – отверстие за дымоходом глубиной с полметра, со съемной деревянной заслонкой. Внутри лежали две старые коробки из-под печенья «Мадлен» фирмы «Коммерси», а в них пачки документов, штук пятьдесят отпечатанных на машинке страниц, все на бланках КАЭ со штампом «совершенно секретно» или пометкой «конфиденциально», и столько же дубликатов на копирке, а рядом – сотни стянутых резинкой пластиковых бейджей с узкой полоской негативной фотопленки, переходящей от серого к черному. Я не знал, зачем мама устроила этот тайник, но догадался, что для нее это важно, иначе она не стала бы возиться и прятать эти коробки с документами, она бы положила их на полку, и я не обратил бы на них внимания, но раз она их спрятала, это что-то значило. Я не знал, что делать. И убрал все на место.

* * *

Наша жизнь изменилась вскоре после того, как я перешел в четвертый класс лицея в Арпажоне. Все началось исподволь, и пока я сообразил, что́ происходит у меня на глазах, было уже поздно, зло стало необратимым. Это случилось субботним днем в сентябре, и было так тепло, что казалось, будто на дворе июнь. Я сидел в саду перед домом в плетеном кресле и читал «Уик-энд в Зюйдкоте», замечательную книгу, которую отец подарил мне на день рождения, – и тут раздалось загадочное постукивание, «тук-тук-тук». Я услышал его еще до того, как увидел, металлический звук приблизился, я поднял голову и заметил на улице довольно молодого человека, его голова возвышалась над забором, и он ковылял, возможно опираясь на трость. Человек был элегантен, в отлично сшитом сером костюме с темным галстуком, и вовсе не походил на здешних мужчин, на которых одежда висела мешком. Он остановился у ажурной калитки, поискал глазами имя на почтовом ящике, но там была только табличка с цифрой 32. Потом бросил взгляд поверх живой изгороди, заметил меня и улыбнулся, Извините, молодой человек, я ищу мадам Арлену Шарден, она живет здесь?

Я поднялся, Да. Какое-то время мы разглядывали друг друга. Если бы я знал, с кем имею дело, я бы ответил «нет». И он отправился бы своей дорогой, уехал бы, и ничего бы не случилось, но мне понравилось его приветливое породистое лицо, я подошел к калитке, он внимательно меня оглядел, Вы Лоран? Я удивился, что этот незнакомец знает мое имя, Я друг вашей матери, давний друг. Я открыл ему, он зашел, поднял голову, словно оценивая дом, потом перевел взгляд на обложку моей книги, О, вы читаете исключительный роман, мало кому удавалось так реалистично передать ужас войны – мой отец едва не утонул в двух километрах от Зюйдкота, он пережил этот разгром на побережье и так и не смог прочесть эту книгу до конца, хотя пытался, настолько она напоминала ему тот ад, а ведь он совсем не неженка. Он протянул мне руку, Я Даниэль.

Волк в овечьей шкуре.

Дверь дома распахнулась, на крыльцо вышла мама, и мы сыграли в новую версию «Раз, два, три – замри». Никто не шелохнулся, она окаменела, он застыл, а я смотрел на них, не понимая, кто заводила в этой игре. Мама первая сняла заклинание, спустилась по ступенькам, подошла к нам, склонив голову набок, словно не верила глазам, заметила трость, на которую Даниэль опирался, на мгновение уставилась на нее, приоткрыв рот, и ее лицо исказилось, словно от боли, Что случилось? – прошептала она.

– Кое-какие неприятности.

Она придержала дверь, он вошел, прихрамывая, и она тихо сказала мне, Это друг из Алжира. Если у меня и были сомнения по поводу смятения моей матери, они исчезли, когда я увидел, что она поставила три кофейные чашки на журнальный столик в гостиной. Она впервые вот так подала мне кофе, но я ничего не сказал, а сделал, как они, – покрутил раз десять ложечкой, но пить не стал, потому что не люблю кофе без молока. Они сидели молча, с покаянными лицами, она украдкой на него поглядывала, он допил свой кофе, вздохнул, Я вез их в аэропорт, когда перед нами остановился «ситроен», оттуда вылез какой-то тип и выстрелил в нас из пистолета-автомата, лобовое стекло взорвалось – это последнее, что я помню; очнулся я шесть дней спустя, медики удивлялись, что я жив, что я выкарабкиваюсь, боль была такая, что я думал, сердце не выдержит и я сейчас умру, меня накачали обезболивающим и морфием, я перестал считать количество операций и процедур, на которых служил подопытным кроликом, одиннадцать месяцев я провалялся в алжирском госпитале, весь утыканный трубками… Мари погибла на месте, Тома был ранен, но мне ничего не сказали, чтобы я не упал духом, а на мои вопросы отвечали: «Мы не знаем». Это отец рассказал, когда приехал ко мне, ему было очень не по себе, ведь стреляли из-за него – он велел арестовать человека, которого я приютил, а его друзья отомстили, думая, что это я его предал. Меня увезли в Париж, в госпиталь, и опять оперировали. Не стану рассказывать об осложнениях, я подхватил тяжелую внутрибольничную инфекцию и думал, что никогда не выберусь, мне понадобился год на восстановление, прежде чем я стал передвигаться без костылей, я продолжаю два раза в неделю ходить к физиотерапевту, остались периодические боли, довольно сильные, но науке неизвестные, хотя я научился с этим жить, надежда вернулась, а еще год я искал тебя, потому что в той стычке потерял бумажник с твоим номером телефона.

Я пересказываю вкратце, я уже не помню всех подробностей, а говорил Даниэль долго, спокойно, словно о ком-то другом, иногда я не понимал его, потому что он обращался не ко мне и я не мог уловить суть, временами он замолкал, уходя в воспоминания, и мы ждали, когда он продолжит свой рассказ, мама слушала его, закусив губу, и не задала ни одного вопроса. Если я правильно понял, у них было назначено свидание, но из-за этой стрельбы он не смог ни прийти, ни предупредить ее.

Когда Даниэль закончил, повисла нескончаемая тишина, мама встала, Сварю еще кофе. Она ушла на кухню, я сочувственно посмотрел на него, чтобы показать, как я сопереживаю его испытаниям, и пошел к матери, сказать, чтобы она не готовила на меня кофе, но ничего не сказал – у нее были красные глаза, и она шмыгала носом, утираясь платком. Впервые в жизни я видел, как она плачет. Она грустно улыбнулась, Вернись, я уже иду. Когда она разлила кофе, он спросил, Может, увидимся на днях? И она ответила, Конечно. В последний момент Даниэль спохватился, Нет, я пью кофе без сахара… Давайте пообедаем завтра все вместе.

– Завтра никак, у племянницы день рождения, и мы должны идти к Франсуазе. В другой раз.

Даниэль кивнул и задал мне кучу вопросов: в каком я классе, какие у меня любимые предметы – и обрадовался, когда я сказал, что у меня хорошие оценки по французскому и по истории с географией, Знаешь, мы с твоей мамой очень давно знакомы, вместе учились в лицее, так вот, она была первой по математике и физике, и меня раздражало, что девчонка обгоняет меня по научным дисциплинам, но пришлось смириться, потому что победить ее было невозможно.

Я повернулся к ней, Ты мне никогда не рассказывала.

– Это было так давно.

Даниэль посмотрел на маму, Думаю, нет смысла тебя спрашивать, чем ты занимаешься.

– Я по-прежнему стараюсь быть лучшей в научных дисциплинах, и у меня по-прежнему проблемы с мальчиками, даже в моем возрасте.

– Я пойду. – Он встал, опираясь на палку. – Сейчас я похож на своего деда, который прошел через Верден, но я обязательно поправлюсь.

Он не захотел, чтобы мама отвезла его в Париж, она вызвала такси, мы прошлись по саду, пока ждали, он восхищался густой геранью. Как хорошо за городом, сказал он. И уехал. Мы вернулись в дом, Так здорово встретить школьного друга. Ты никогда о нем не рассказывала.

– Да, потому что решила смотреть только вперед, – и замолчала.

Я решил, она скажет что-то еще, но она передумала, и до меня дошло, как мало я знаю о ее жизни.

Я жил с мамой в Брюйере уже много лет, прабабушка Вивиан приезжала посидеть со мной, когда я был маленьким, а мама была в отъезде, и я не мог оставаться один, но теперь, когда она решила не возвращаться в Алжир, ее поездки в провинцию стали редкими и короткими. Мы оставались вдвоем утром и вечером, я знал, что она любит, а что нет, что ей нравится, а что не нравится, я изо всех сил старался ей помогать, освобождать от домашних забот, чтобы как можно больше времени проводить вместе. Я ее знаю лучше всех, лучше, чем отец, – когда мы собираемся, то о важном не разговариваем, во всяком случае она не упоминает о своих делах.

А я знаю все.

Когда она вечером на выходных обсуждала что-то с коллегами по телефону, я всегда держался рядом. Когда она звонила из своей спальни на втором этаже, я слышал щелчок в аппарате, который стоял в гостиной на первом, и иногда снимал трубку одновременно с ней – она ничего не замечала, а я слушал, о чем они говорили, пусть даже ничего не понимал. А когда она вешала трубку, я тоже вешал, и она так ничего и не заподозрила. Именно так я узнал, что она работает над проектом атомного реактора последнего поколения со смешным названием: «Осирис». Его должны запустить в следующем году, если успеют, потому что у них возникли проблемы с первичным контуром охлаждения и двудверным шлюзом или чем-то в этом роде. Я никому не рассказывал о том, что слышал, – ни маме, конечно же, она бы разозлилась, ни отцу, а когда тот из любопытства задавал вопросы, я невинно хлопал глазами. Ничем себя не выдавал. Вообще. Я знал и молчал. Однажды, когда мама спустилась, я заметил, У тебя какой-то расстроенный вид.

– Правда?.. Знаешь, когда у меня на работе все хорошо, тут и надо забеспокоиться.

Даниэль позвонил в четверг вечером, когда мама еще не пришла с работы, – он хотел узнать, как дела, спросил, чем я занимаюсь, я объяснил, что готовлю реферат «Пикрохоловы войны»[66] на примерах из «Лагарда и Мишара»[67], но он ничего не помнил об этих войнах, зато хотел пригласить нас на обед в следующее воскресенье и познакомить со своим сыном. Когда я передал приглашение маме, она засомневалась, Можно, а ты что скажешь?

– А это разве не день рождения Николь?

Она возвела глаза к небу. Николь была одной из трех дочерей тети Жаклин. Напомню, что у матери три сестры, у каждой – трое детей, а если добавить мужей, то появляется масса поводов собраться на бесконечный семейный обед, где за столом не меньше двадцати человек. Мама сказала, Позвони ей и скажи, что я устала и мы не придем. Пообедать с Даниэлем будет веселее, и мне хочется познакомиться с его сыном. Хорошо бы вы подружились.

Приятно, что мама об этом подумала. Ведь друга у меня нет. Настоящего друга, который бы все обо мне знал и с которым я мог бы поговорить, а главное, помолчать. Она заметила, что меня никуда не приглашают ни одноклассники, ни соседские дети. Я не любил ни футбол, ни регби, ни «Монополию», мне больше нравилось читать в тишине, и она сказала, Я понимаю, в жизни появляются друзья, когда происходит сцепление атомов. Похоже, что Тома, сын Даниэля, такой же, как я. У него тоже нет друзей, Так что будем делать? Идем или не идем? Да или нет? Я почувствовал, что ей будет приятно, если я скажу «да».

Мы встретились в шикарном ресторане в Булонском лесу и познакомились с Тома. Сказать о нем особо нечего, кроме того, что мы одного роста, он отлично одет и не слишком разговорчив, нас представил его отец, и мама добавила, Забавно, мы с Даниэлем родились в один день, я старше на несколько минут. Моя мать много лет говорила, что это знак, но мы так и не поняли, какой именно. А вот вы родились с разницей в два дня, вы почти близнецы.

– Мы оба Львы, – подтвердил Тома.

И это было практически все, что он произнес за два часа. Когда мама спросила, как у него дела в школе, он ответил, Нормально. Даниэль уточнил, что сын поступил в лицей Марселен Бертло, и мама воскликнула, Ну надо же! И кто у тебя учителя? Они с Даниэлем принялись вспоминать своих преподавателей и говорили о них, как о потерянных друзьях. С тех пор старых сменили новые, только главный повар, кажется, остался, судя по гримасе отвращения, которую скорчил Тома, когда упомянули о столовой. Я сидел напротив мамы – если честно, давно я не видел ее такой веселой, а может, это просто смесь белого и красного вина. Тома слушал, не следя за ними взглядом, а поворачивая голову, словно на теннисном матче, – никогда не видел, чтобы так внимательно слушали. В тот день я узнал, что наши родители не одноклассники, а друзья детства, моя бабушка Ирен работала портнихой у матери Даниэля, и они знали друг друга целую вечность, их разлучила война, и они встретились снова в лицее в Сен-Море. В конце обеда оба замолчали, повисла непонятная пауза, мы заказали десерт, и у меня появилось незнакомое и странное чувство, будто передо мной разыгрывается пьеса, которую остальные уже видели, и всех связывает нечто таинственное. Даниэль рассказывал, что они перестали общаться, когда он поступил в Сен-Сир, бросил взгляд на мать и вдруг осекся, не закончив фразу. Тома долго смотрел отцу в глаза, тот отвел взгляд, поднял руку, подозвал официанта и спросил, когда подадут десерт. Потом мы гуляли по Булонскому лесу. Мы с Тома шли позади, они впереди. Тома вышагивал, заложив руки за спину и разглядывая кончики ботинок, Кем ты хочешь стать?

– Не знаю. А ты?

– Я тоже, но думаю, что стану художником… Так мама говорила. – Он остановился, медленно поднял голову, посмотрел на меня. – Это не был несчастный случай. – И снова пошел вперед, но метров через сто опять остановился. – Ты веришь в астрологию?

– Я об этом никогда не думал.

– А надо верить, потому что это правда, что бы ни говорили идиоты, которые только смеются. Можно предсказать многое, если подойти с умом, и хорошее, и не очень, – например, когда встречаются два Льва, они знают, что могут друг другу доверять, а это очень важно – знать, что можешь кому-то доверять. Верно? У нас, Львов, или всё, или ничего, мы требовательные, бескомпромиссные, не всем это нравится, но мы не отрекаемся от себя, мы люди цельные.

Я подумал над его словами и решил, что мне это вполне подходит, Пожалуй, ты прав.

– Конечно!

Мы дошли до берега озера, мне очень хотелось покататься на лодке, но мама не разрешила, Давай не сейчас. Мы пошли дальше, и я услышал, как Даниэль сказал ей, что теперь он умеет плавать.

* * *

Никто не мог бы предсказать, что встреча моей мамы с другом детства перевернет вверх дном весь наш семейный уклад. Сколько я себя помню, отец был частью семьи, хотя они и не были женаты, и не жили вместе, – его приглашали на дни рождения, на все праздники, мамины сестры и их мужья считали его четвертым свояком, а бабушка Ирен – зятем. Если разобраться, я не знал, как родители договорились о правах отца на посещение, они сошлись на том, что он будет видеть меня на воскресных посиделках, что всех устраивало, – и мамины отговорки, почему вместо семейных встреч мы обедаем с Даниэлем и Тома, недолго обманывали отца, в первую очередь потому, что мы теперь виделись гораздо реже.

Однажды в воскресенье он позвал меня на балкон, где обычно курил, я рассказал ему, что мать встретила лицейского друга, который водил нас вместе со своим сыном в классные рестораны. И тут тетя позвала, Все готово!

Мы вернулись за стол, он вопросительно посмотрел на маму, Это еще кто такой? И в ту же секунду все рухнуло, она послала его куда подальше, Я встречаюсь, с кем хочу, и не обязана перед тобой отчитываться. Он ответил, что больше не позволит морочить себе голову, он требует официального права на посещения, через выходные, и письменного подтверждения, и половину каникул тоже, ему надоело, как она с ним обращается. Все прекратили есть, удивленные таким напором, и начали переглядываться, будто хотели открыть окна и сбежать. Вмешалась бабушка Ирен, И правда, дочка, никто не понимает, почему ты так с Пьером, чего ты ждешь? Чтобы он ушел? Почему вы не живете вместе? Разве так можно – то да, то нет? Что это за жизнь? Поженились бы, хватит его мучить.

Мать отложила вилку, Я что, лезу в твои дела? Я спрашиваю, почему Ролан не обедает с нами, почему ты его к нам не подпускаешь, будто он чужой? Да, все знают, что вы живете вместе и он уезжает, когда приходим мы. Так вот что я вам скажу: хватит с меня воскресных обедов. Вы все меня уже… Вставай, Лоран, мы уходим.

Я запротестовал, Мы же еще не доели!

– Ничего страшного!

Она вскочила, бросила салфетку на стол и вышла, ни с кем не попрощавшись.

Через несколько дней за завтраком мама небрежно сказала, Кстати, со следующего года ты будешь видеться с отцом каждые вторые выходные. Так будет проще.

* * *

Первый телефонный звонок раздался в конце дня, в среду, после того бурного обеда. Услышав звонок, Лоран выскочил из кабинета, где занимался, и бросился в гостиную, думая, что это отец, Алло?

– Алло, Лоран, это я, Тома.

– Привет… Мама еще не вернулась из Сакле.

– А я хотел поговорить с тобой.

– Да? О чем?

– Просто так… Ты занят?

– Нам задали «Сожаления», нужно определить причины меланхолии Дю Белле в «Счастлив, кто, уподобясь Одиссею…»[68], тут голову сломаешь.

– А я люблю поэзию. Мой дядя был великим поэтом. Ты его читал?

– Нет, мы сейчас проходим шестнадцатый век. А о чем ты хотел поговорить?

– Ни о чем таком. Я не знаю, увидимся ли мы в это воскресенье.

– Надо спросить у твоего отца. Он дома?

– Нет, я живу в Сен-Море, с бабушкой Мадлен, а отец – в Париже, на улице Суффло, но я туда и заходить не хочу, слишком много воспоминаний, иногда он сюда заезжает, но сейчас очень занят проблемами со спиной, позавчера был тяжелый приступ. А чем занимается твой отец?

– Он типограф во «Франс-суар», набирает газету, которую мы читаем каждый день, правда, работает по ночам.

– Хорошо, что мы можем поговорить, я дам тебе свой номер, позвони, если хочешь.

Так Лоран и Тома начали созваниваться каждый день, иногда звонил один, иногда другой. Разговаривали не меньше часа. Встречаясь за воскресным обедом, они продолжали беседу с того места, на котором закончили вчера.

В середине декабря Арлена сообщила сыну, что ей придется поехать в новый центр в Кадараше, это на юге, чтобы помочь команде, которая создает лабораторию для изучения облученного топлива. Лоран удивился: обычно мать не вдавалась в подробности – все равно никто не понимал, чем она занимается. Проблема в том, уточнила она, что я еду на десять дней и меня не будет на Новый год, – хочешь, я попрошу Вивиан приехать, или лучше побудешь с отцом?

Лоран долго не раздумывал – он любил бывать у отца, правда там тесновато и похоже на кемпинг, но главное, он свободен весь день. Когда Лоран предложил взять с собой Тома в бассейн на Турель в воскресенье, отец долго раздумывал, Мне не нравится, что вы общаетесь, не хватало еще, чтобы я приглашал сына этого типа, – ты бы лучше перестал с ним видеться. Конечно, сказал Лоран, который собирался встретиться с Тома после обеда, чтобы поболтать без посторонних. На самом деле Тома слушал, а Лоран рассказывал о последних семейных дрязгах, Такое ощущение, что они нарочно усложняют себе жизнь.

– Взрослые всегда говорят, что думают о тебе и все делают ради тебя, но это неправда – они делают то, что им выгодно, а потом убеждают себя, будто это ради твоего блага. Иначе бы меня здесь не было, и тебя тоже.

– Ты как-то сказал, что смерть твоей мамы не была несчастным случаем.

Тома грустно улыбнулся, Я покажу тебе то, чего никогда никому не показываю. Оба потягивали горячий шоколад на террасе отеля «Бребан» на Больших бульварах, они только что посмотрели потрясающий спагетти-вестерн, в котором после финальной перестрелки никто не выжил. Тома скинул куртку, стянул свитер, расстегнул рубашку, обнажил левое плечо и показал розоватую припухлость, В машине раздался взрыв, пуля вошла в лопатку с одной стороны и вышла с другой, не раздробив кости. Боль была ужасной, я уже терял сознание, когда увидел, что мамина голова откинута назад, а лобовое стекло изрешечено пулями, и тогда я понял, что это конец, все, жизнь кончена, я заорал, я не хотел отключаться и думал: «Я сплю!..» Потом ничего не помню. Когда я очнулся в больничной палате, мой дедушка по отцу сидел у кровати и держал меня за руку. Маму убило на месте. Это был не несчастный случай и не теракт, а месть, за плохие поступки всегда мстят.

Тома застегнул рубашку и надел свитер.

– Представляю, какой это был кошмар для тебя и твоего отца, наверняка он тоже очень страдал.

– Я сказал, что все забыл, потому что так было проще, но я отлично помню все, что было до этого, и мама такого не заслужила. – Тома помолчал, задумавшись. – Знаешь, в чем причина этой трагедии? – Он посмотрел на Лорана, тот молчал. – Ты не понял? Правда?.. У тебя глупый вид, когда ты корчишь такую мину. Где сейчас твоя мать?

– Ее послали в центр в Кадараше, она звонит каждый вечер около восьми.

– Очень мило с ее стороны помнить о своем дорогом сыночке, когда она так занята, – вот у моего отца никогда нет времени позвонить.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что твоя мать сейчас вовсе не в Кадараше, она отдыхает в Венеции с моим отцом, который тоже наплел мне, будто должен пройти курс лечения в Швейцарии.

– Ты шутишь?

– Я очень серьезен. Мой отец и твоя мать не просто друзья детства, они любят друг друга, они встретились в Алжире – я точно знаю, я там был и все помню. А сейчас они в Венеции, в отеле «Гритти». Можешь сам позвонить, попроси позвать к телефону господина Янсена или госпожу Шарден, портье тебе ответит: «Подождите, я посмотрю, где ключи… А, они вышли… – и добавит: – Передать им что-нибудь?» Можешь заодно проверить, что они живут в одном номере.

– Ерунда, они друзья… просто друзья, мать бы мне сказала.

– Конечно, когда будешь говорить с ней вечером, попроси прислать открытку из Кадараша и привезти миндальное печенье из Экс-ан-Прованса.

Нахлынувшая волна унесла Лорана с этой шумной террасы, по телу разлился незнакомый жар, дыхание участилось, сердце бешено заколотилось.

– Зачем ты врешь? Это не так! Это все неправда!

– Смешно, ты весь покраснел. Понимаю, как ты разочарован. А главное, это так досадно для твоего отца.

– Ты мерзавец!.. Или сошел с ума! И ты врешь! – Лоран встал, схватил свое пальто. – Ты просто грязный врунишка, все, ты мне больше не друг!

Вернувшись в квартиру отца, Лоран решил выяснить, правду ли говорит бывший друг, не слушая внутренний голос, который твердил, что проверять ни к чему. Сначала он нашел в справочнике номер телефона этого отеля, затем поговорил с оператором международных звонков, которая сообщила: «Для Италии сорок минут, вы подождете?»

– Да, – ответил Лоран.

Он уселся на стул, взвесил все за и против, три раза передумывал и пришел к выводу, что если есть на земле человек, которому можно полностью доверять, то это его мать, а не Тома, с которым он познакомился три месяца назад, и не так уж хорошо его знает. Через полчаса телефон зазвонил, Лоран взял трубку, услышал мужской голос, «Hotel Gritti», ascolto[69].

– Извините, вы говорите по-французски?

– Конечно, месье.

– Можно ли позвать к телефону мадам Арлену Шарден?

На том конце провода мужчина несколько секунд помолчал, Оставайтесь на линии, номер триста семь, соединяю. Три гудка, и ответил женский голос – Лоран узнал голос матери, Алло?.. Алло?.. Алло?.. И он положил трубку.

Лоран должен был разозлиться, но, как ни странно, злости не было, только пустота внутри, в которой не за что ухватиться, на губах появилось нечто вроде ухмылки, он ругал себя за наивность, хватит быть таким слабым, надо принять неизбежность, да и что он может изменить? Никогда он не увидит своих родителей вместе, давняя мечта рухнула, Я туго соображаю, раз не заметил признаков того, что они не просто друзья, – их взгляды, долгие улыбки, чуть задержавшаяся рука, частые приглашения… Что я скажу отцу?.. Он-то все еще надеется, он ее по-прежнему любит и так расстроится… Я ничего не скажу. Внезапно зазвонил телефон, Это мама, как раз восемь, не возьму трубку, скажу, что меня не было дома, но она ведь перезвонит завтра. Он взял трубку, Алло?

– Алло, Лоран, это мама, как дела?

– Все хорошо, а у тебя… нормально день прошел?

– Да, порядок. Чем ты сегодня занимался?

– Ходил с Тома в кино на вестерн.

– Хорошо, что вы куда-то ходите вместе, он приятный мальчик.

– Иногда трудно понять, что он думает.

– Это верно, он немного замкнутый, но чем больше вы будете видеться, тем будет легче. Завтра не смогу позвонить, так что поздравим друг друга с Новым годом через два дня, целую тебя.

– И я тебя целую.

Повесив трубку, Лоран пожалел, что забыл попросить ее прислать открытку и привезти миндальное печенье, Но теперь, когда я все знаю, что это изменит?

Ночью Лоран не мог уснуть, он ворочался и без конца включал свет, чтобы посмотреть на часы. Утром в семь пятнадцать, когда Пьер пришел с работы, он обнаружил одетого Лорана, который накрыл на стол и приготовил еду, Замечательно, дружок, но с чего бы это?

– Потому что мы редко видимся.

– Это точно, проблема всех, кто работает по ночам.

– И как дела в газете?

– Если честно, я не должен ничего говорить из-за профсоюза, но с шефом и главным редактором все идет хорошо. Самое сложное – это последний час, когда все статьи сыплются одновременно, это немного напрягает, но мы привыкли, каждую ночь одно и то же. Позавчера сломался линотип, и началась беготня. Иногда ругаемся с журналистами, которые опаздывают, но потом все вместе идем выпить. Да, если хочешь первый выпуск, там статья о «Тур де Франс».

– А как дела с мамой? Ты никогда об этом не говоришь.

– День на день не приходится. Летом думали, не сойтись ли снова, все шло хорошо, и вот опять она отдалилась. Я и двух слов ей сказать не могу. Интересно, что там с этим школьным приятелем и почему вы с ним обедаете каждое воскресенье? Если между ними что-то есть, ты ведь мне скажешь?

– Конечно… но ничего нет.

На неделе Пьер купил подарок для Арлены – плоскую коробку в темно-синей глянцевой бумаге – и не сказал, что это, просто положил на буфет. Лоран не отставал, и в конце концов Пьер признался, что там шарф из шетландской шерсти. Он осторожно развернул упаковку, чтобы показать, Очень мягкая ткань, ей понравится, и держит тепло. Было трудно приладить ленточку обратно, она все время соскальзывала, и ему пришлось закрепить подарочную бумагу скотчем.

Все утро последнего дня года Лоран ждал звонка матери. Услышать ее голос – не каприз, а потребность, он хотел, чтобы она поздравила его с Новым годом и пожелала, чтобы сбылись самые заветные его мечты, и тогда он спросит, можно ли сказать, какое у него главное желание, она, конечно же, ответит «да», и он признается, что больше всего на свете хочет, чтобы его папа и мама были вместе. Это все, чего он хочет на Новый год, единственный подарок, о котором он просит.

Другого и не нужно.

В то утро телефон звонил без перерыва: сестры и зятья Арлены, Ирен, родители Пьера, его друзья, товарищи по профсоюзу. Пьер и Лоран передавали друг другу трубку, повторяя одни и те же самые искренние пожелания и передавая одни и те же поцелуи. Вивиан пригласила их на обед, ей нужна была их помощь, чтобы расправиться с прекрасной бресской курицей. Лоран бросался к телефону на каждый звонок. Не дергайся ты так, сказал Пьер, она наверняка уже звонила, но у нас все утро было занято, а из провинции не пробиться, вечером точно попробует еще раз. Они уже собрались к Вивиан, Пьер открыл дверь, тут зазвонил телефон, и Лоран подскочил, Алло!

– Привет, это я, Тома, как ты?

– Для Нового года не фонтан… Прости, что я тебе такого наговорил, ты был прав.

– Я всегда прав, и я не сержусь – я через это уже проходил. Не буду поздравлять тебя с Новым годом, пожелания нужны только тем, кто верит в чудеса, а год будет таким, каким мы его сделаем… Я хочу сказать тебе кое-что очень важное: Львы никогда не теряют надежды, они сражаются… вместе… до самого конца.

* * *

В пятницу, через неделю после возвращения, мать объявила, что в воскресенье они обедают с Даниэлем и Тома, и Лоран не нашел, что возразить, это стало частью ритуала. Он ничего не спросил о так называемой командировке в Кадараш. Когда она приехала, он пристально на нее посмотрел, У тебя усталый вид, тяжело вот так вкалывать постоянно, тебе надо отдохнуть. Арлена глянула на себя в зеркало, поправила волосы, Я не чувствую себя усталой, надо просто сходить в парикмахерскую… А как у тебя с Тома?

– Ну… Как бы тебе объяснить? У нас разница в два дня, но кажется, что он старше – внимательно слушает, задает вопросы, а сам ничего не говорит.

– Но ведь у него погибла мама, ужасно такое пережить – жуткая, жестокая смерть. В юности мы с Мари были как сестры, а потом потеряли связь. Хорошо, что вы подружились… Кстати, они придут на обед к нам.

– Ты сама будешь готовить?

– Жаркое с картошкой фри, это не так уж сложно, на закуску устрицы, продавец их откроет, а на десерт закажу пирог из кондитерской в Лонжюмо. Еще надо купить вино. Что пьет Тома?

– Кажется, горячий шоколад.

В назначенный час Даниэль и Тома пришли с великолепным букетом алых роз, его пришлось разделить на две вазы, и остались еще десять, которые Арлена поставила на стол. В этот день многое случилось в первый раз.

В первый раз Тома приехал в Брюйер, Это настоящая деревня. Я показал ему свою комнату, дом и сад, Ну как тебе? Он не ответил. Они выпили аперитив в гостиной, мама наготовила закусок на целый полк, но предупредила, чтобы мы не наедались. Даниэль спросил, как я провел каникулы. Несколько раз сходили в кино с Тома, ответил я.

– В юности я обожал кино, не был там целую вечность. Может, сходим в следующее воскресенье?

– Да, было бы здорово, – отозвалась мать.

Наверное, они ждали, что мы захлопаем в ладоши, но мы промолчали. Тома допил апельсиновый сок, посмотрел на отца, Кстати, я тебя еще не спросил, помогло тебе лечение в Женеве? Даниэль, кажется, удивился, взглянул на Арлену, затем на сына, А ты не заметил? Теперь я хожу без палки.

В первый раз мы обедали вчетвером дома, а не в ресторане, без протокола, словно таких семейных обедов были уже сотни. Почти нормальная семья. За этим столом, в этой столовой мы все, должно быть, чувствовали одно и то же – мы не понимали, близкие мы люди или нет, любим ли друг друга или все это иллюзия, спектакль, который мы разыгрываем для отвода глаз. Когда мама внесла дымящееся жаркое, Даниэль встал, Погоди, я сам. Он вел себя как настоящий хозяин дома, Замечательно, прожарилось очень хорошо. Нарезал каждому по два ломтика. Мне много не клади, попросила мать.

– Я не люблю мясо, мне только картошку, – сказал Тома.

– Ну и зря, отличное мясо, – заметил Даниэль.

Мы принялись за это отличное мясо, дегустируя его с видом знатоков, кроме Тома, который жевал ломтики картошки фри, а затем повисла тишина. Не та тишина, которая наступает после вкусного жаркого, когда мы думаем, не положить ли всем по четвертому куску, а себе взять пятый, – нет, это было тягостное молчание, означавшее, что говорить больше не о чем. И тут мама откинулась на спинку стула, Дети, мы должны кое-что вам сказать. Я посмотрел на нее, Тома продолжал жевать. Может, послушаешь? – сказал Даниэль. Тома наколол ломтик на вилку, положил вилку на тарелку и уставился на маму, та улыбнулась ему и набрала в грудь воздуха, Так вот, мы с Даниэлем уже давно думаем, что было бы хорошо жить вместе, одной семьей. В прошлом мы пережили много горестей и бед, от которых до сих пор больно, поэтому решили думать о завтрашнем дне. Тома, вы с отцом пережили страшную трагедию, забыть о ней нельзя, но можно оправиться и попробовать жить дальше. В юности я хорошо знала твою маму, я бы с удовольствием о ней рассказала, если захочешь. Мы с Даниэлем знакомы с самого детства. Это старая история, мы расстались против воли, потом снова встретились и поняли, что хотим быть вместе. А вы, мальчики, к счастью, хорошо ладите, и мы подумали, что пора двигаться вперед, представить общее будущее, чтобы в нашей жизни были свет и счастье. Но мы ничего не сделаем без вас. Мы пойдем дальше только с вашего согласия, мы ничего вам не навязываем – если эта идея вам не нравится, если вы против нашего союза, что ж, оставим все как есть.

Мама по очереди оглядела нас, Тома поднес к губам вилку с забытой картошкой, пожевал, обреченно пожал плечами. Она ждала, когда мы выскажемся, но в голове было на редкость пусто. Мне ли решать такие вещи? Меня удивило не то, что она открыто признала их связь, а то, что сразу предложила жить вместе… Ну, Лоран, что ты об этом думаешь? – спросила мать.

– Не знаю… Это так неожиданно.

– Мы прекрасно понимаем, что для вас это трудный период, – сказал Даниэль. – Я не хочу стать чужаком, который вторгся в вашу жизнь, я здесь не для того, чтобы заменить тебе отца, я буду другом, который рядом, когда ты в нем нуждаешься… А ты, Тома?

– Я?.. Меня это не касается, я живу с бабушкой и дедушкой, и меня это устраивает, не хочу уезжать из Сен-Мора.

– Понятно, что вы растерялись, – продолжил Даниэль. – Это нормально, но мы сделаем все, чтобы ваша жизнь не перевернулась с ног на голову. Обдумаем, обсудим не торопясь, месяцев шесть-семь. Сейчас ничего не меняем, вы учитесь в своих лицеях до конца года, я пока подыщу большой дом на четверых, чтобы Арлене было удобно ездить в Сакле, в долину Шеврёз или Версаль, потому что там есть хорошие лицеи, а потом мы вместе примем решение.

* * *

За следующие месяцы Лоран понял, что его мнение никому не интересно. Когда это родители слушали детей? Может, прямо объявить, что он не согласен жить с Даниэлем, – не то чтобы он имел что-то против самого Даниэля, тот ему даже нравился, но эта новая ситуация разрушит все его надежды. Однажды вечером, когда они с матерью смотрели телешоу, он повторял про себя, Надо набраться смелости и сказать ей.

Прямо сейчас.

Несколько раз Лоран открывал рот, но не мог произнести ни слова, щеки пылали. После финальных титров он набрал в грудь воздуха, словно собирался нырнуть, Знаешь, мама, мне не нравится эта идея жить вчетвером, пусть лучше каждый остается у себя, это не помешает нам иногда видеться. Арлена быстро закивала, к Лорану вернулся нормальный цвет лица, Сынок, это настолько важная вещь для всех нас, что торопиться нельзя, нужно все обдумать, чтобы не принимать поспешных решений. Мы же договорились, что отложим все на несколько месяцев, чтобы лучше узнать друг друга, а главное, взвесить все за и против. Видишь ли, ты не один на свете, я думаю о тебе постоянно, но и ты должен обо мне подумать, понимаешь?.. Я сказал «да», но не был уверен, что действительно понял.

Я рассказал об этом Тома, когда мы встретились в четверг, чтобы пойти в кино. Он полминуты разглядывал свои ботинки, Ничего удивительного, они явно всё уже решили. Взрослые никогда не уступают. Они идут до конца, даже если подозревают, что ошиблись, а говорят красиво только затем, чтобы подсластить пилюлю. Но меня-то это не касается, я поговорил с бабушками и дедушкой, объяснил, что хочу жить с ними в Сен-Море, что для учебы лучше остаться в старом лицее, и они согласились. Бабушка Мадлен собирается поговорить об этом с отцом, она ждет подходящего момента. А ты бы хорошенько подумал, вряд ли тебе с ними будет плохо.

– Заткнись, это будет ужасно, мой отец все еще надеется.

Я описал ему последний обед у тети Франсуазы по случаю дня рождения моей кузины. Сначала мать в очередной раз решила не ходить, а встретиться с Даниэлем, Мне эти собрания осточертели! Она попросила меня позвонить ее сестре и сказать, что у нее отчет в понедельник и все воскресенье она будет работать дома. Бабушка перезвонила через десять минут и отругала мать. Я это подслушал по второму телефону, Ты что, издеваешься? Уже в четвертый раз у тебя отчет в понедельник! Ты совсем перестала к нам ходить. Если ты больше не хочешь нас видеть, скажи прямо, но не держи меня за дуру, все прекрасно знают, что у тебя кто-то есть, а ты от нас скрываешь.

– Вот уж не тебе делать мне такие замечания.

В итоге мать отменила встречу с Даниэлем, и мы отправились на семейный обед. Бабушка была счастлива. Отец наконец-то вручил маме рождественский подарок, красивый шарф в синей упаковке, она была тронута его вниманием, Он мне и правда очень идет, это мои любимые цвета.

– Это шотландка из Шотландии, – уточнил он.

Она поцеловала его в щеку, и все зааплодировали. Мама грустно улыбнулась, а я… мне бы порадоваться, сказать себе, что не все потеряно, что есть еще надежда, но именно в ту секунду на меня обрушилась вся правда. Кузины пристали ко мне с вопросами, хотели знать, что мы делали в другие воскресенья, с кем встречались, они терзали меня битый час, но я выстоял. Когда подошел отец и стал слушать, о чем мы говорим, мне пришлось врать, У мамы куча работы, поэтому мы не приходили. Отцу мой ответ принес облегчение. На самом деле маме не хватало духа сказать ему, что между ними все кончено насовсем, – наверное, она убеждала себя, что со временем он сам все поймет.

Мама с Даниэлем жили в разных ритмах. Она уходила не позже половины восьмого утра, не возвращалась раньше восьми вечера и два-три дня в неделю разъезжала по центрам КАЭ в Маркуле или в Кадараше, с которыми сотрудничал центр НЦНИ в Сакле. А Даниэль тем временем искал жилье, где все мы будем счастливы. Однажды вечером он заехал без предупреждения с едой из кулинарии в Монлери, и мы стали ждать маму. Он поинтересовался, что я сейчас читаю. Я только что закончил «Шагреневую кожу». Наверное, я рассказывал убедительно, потому что он ее у меня одолжил, а еще задавал вопросы о предметах, которые мы изучаем в лицее, думал вместе со мной над домашним заданием. Когда пришла мама, он подробно описал свои дневные изыскания, и они целый час обсуждали планировку дома, взвешивая достоинства и недостатки, а после ужина он уехал в свою парижскую квартиру. Каждый день Даниэль просматривал короткие объявления, затем обзванивал владельцев и колесил по долине Шеврёз. Перед дорогой он засекал время, и если до Сакле получалось более получаса, то продолжал разведку, в обратном случае соглашался на визит, но всегда отвечал «нет» – он был из тех придирчивых клиентов, которые доводят агентства недвижимости до умоисступления: этот дом недостаточно большой или неудачно расположен, слишком шумно, слишком далеко, слишком близко от вокзала, от лицея или от магазинов, сад никудышный или сосед напротив. Через три месяца упорных поисков он объявил, Я нашел редкую жемчужину, вот увидите, это ровно то, что нужно. В субботу днем мы собрались в Версаль. В последний момент Тома не захотел садиться в машину, С какой стати мне смотреть дом, в котором я не буду жить, я не уеду из Сен-Мора.

– И все же ты поедешь с нами, – сказал Даниэль.

– Ни за что! Ты сказал, что прислушаешься к нашему мнению, так вот: я хочу жить с бабушками и дедушкой.

– Я устал от твоих капризов, Тома, и я уже говорил: что бы ты ни вытворял, своего ты не добьешься и не сможешь меня разозлить. Поехали!

Мы сели назад. Тома молчал всю дорогу. Когда взрослые обращались к нему, он не отвечал, демонстративно глядя в окно. Когда мы приехали, он отказался вылезать, Не пойду!

– Я как раз хотел, чтобы ты посторожил машину, – сказал Даниэль. – Если кто-нибудь появится, гавкай громче.

Вместе с риелтором мы стали смотреть дом – это оказался старый трехэтажный особняк с дюжиной комнат и запущенным парком, вроде и город, а по ощущениям будто в деревне. Тома появился, когда мы уже зашли внутрь. Агент показал большую гостиную и прилегающую к ней столовую, библиотеку и довольно современную кухню, Надо слегка обновить, но ничего серьезного, без капитальных работ, крышу перекрывали пять лет назад, а бойлер как новенький, спальни на втором этаже, в каждой своя ванная. Мама засомневалась, Дом слишком большой, как мы будем его содержать?

– Возьмем домработницу, – сказал Даниэль. – У нас будут помощники, и в саду тоже.

Лестница была немного крутая. На втором этаже оказались четыре просторные спальни, и мама повернулась ко мне, Ну что, выберешь свою комнату?

– Как-то здесь невесело.

– Чтобы не сказать мрачно, – добавил Тома.

Затем агент показал Даниэлю и маме третий этаж, чердак и подвал.

– Ну что, ребята, нам повезло, – сказал Даниэль, – Работ здесь всего ничего, и место идеальное. Лицей Ош, где я учился, в четверти часа ходьбы, станция до Парижа в десяти минутах, а Сакле – в двадцати.

Лицо матери осветилось. Я вздохнул, Тома возвел глаза к потолку. Мы вышли на улицу – погода была такой же серой, как наше настроение, – сели на крыльцо, и я прошептал, Нас обдурили.

– Кто бы сомневался, – сказал Тома.

– И что нам теперь делать?

– Выбирать обои. Вот увидишь, скоро они объявят о свадьбе, а мы будем шаферами.

– Не смешно.

У Тома и Лорана вошло в привычку созваниваться вечером в среду, чтобы решить, на какой фильм они пойдут в четверг. Вначале это приводило к жарким спорам, потому что вкусы у них не совпадали: Тома любил американские детективы и боевики, желательно с субтитрами, а Лоран – французские комедии и приключения. Тогда, чтобы не ссориться, они решили, что на одной неделе выбирает один, а на следующей – другой. В тот вечер, когда Тома позвонил Лорану, чтобы предложить «Убийство» Кубрика, который снова шел в Латинском квартале, Лоран отказался – ему нужно было перепроверить работу по математике, теорема Фалеса и вычисление биссектрисы его окончательно запутали, и распутаться не получалось, а мать требовала, чтобы он получил средний балл.

– А ты защищайся! Математика – вещь бесполезная. Считать умеешь – и ладно.

– Вчера она заставила меня доказывать теорему до пол-одиннадцатого вечера – она не понимает, почему мне непонятно, и хочет, чтобы на этот раз я получил средний балл и меня приняли на подготовительный к бакалавриату.

На следующий день, пока Лоран путался в косинусах, раздался звонок в дверь, он спустился и увидел Тома, Меня отец подвез, у него встреча с архитектором по поводу дома в Версале, заберет меня вечером. Ты уже закончил?

– Я в затыке, опять мне влетит.

Тома включил телевизор, где шли черно-белые немые комедии, сел на диван, Лоран – в кресло, Тебе-то повезло, у тебя таких проблем с отцом нет.

– Я так и не понял, почему он меня не трогает, – то ли потому, что я отучил его ко мне лезть, то ли потому, что ему в принципе на меня глубоко плевать, но результат один: он не вмешивается в мое образование и позволяет спокойно жить у своих родителей.

– А почему теперь, когда он выздоровел, вы не живете вместе?

Тома посмотрел на Лорана с печальной улыбкой, Потому что он меня не любит, а я его ненавижу. Если бы я его больше не увидел, если бы он сегодня погиб в аварии, я был бы самым счастливым мальчиком на свете.

Лоран вытаращил глаза, Но почему?

Тома вздохнул, словно устал объяснять, Ты ничего не знаешь? Лоран покачал головой. Мама целиком доверяла отцу, а он ее предал. Когда с кем-то живешь, когда у тебя семья, нельзя объявлять по телефону, что ты уходишь, надо сказать это в лицо… Представляешь, по телефону! Мама была в ужасе, она не подозревала, что между моим отцом и твоей матерью есть что-то, кроме дружбы. Ее мир рухнул, она решила поехать к нему в Алжир, а я увидел, что она в жутком смятении, и заставил ее взять меня с собой. Вначале она возражала, но я сказал, что не отпущу ее одну и что меня это касается не меньше. Мы прилетели на следующий день после объявления независимости. Честно, она хотела только одного: спасти семью. Сначала отец отказывался обсуждать это при мне, но потом показал себя таким, каким и был под своей вежливой маской: мерзким, эгоистичным и безжалостным. Он не слушал маму, не дал ей ни единого шанса сохранить семью, он уже все решил, просто выкинул нас, он хотел жить с твоей матерью. Отец вынес нам смертный приговор, наплевав на мамины страдания и на мои тоже. Якобы он меня не выносил, потому что у меня то же имя, что у дяди. Он был злобным, резким, ничего не слушал. И хотел избавиться от нас поскорее, чтобы встретиться с твоей матерью, повез нас в аэропорт, и по дороге случилась перестрелка.

– Какой кошмар!

Тома закрыл глаза – возможно, его одолели призраки прошлого – и глубоко вздохнул, На самом деле это отец ее убил, из-за него она умерла, он виноват, он в ответе за все… И что я должен теперь делать? Простить? Забыть? Сказать: ладно, жизнь продолжается? А как же мама, кто заступится за нее? Кто подумает о ней? Две недели отец был в коме, между жизнью и смертью. Медики думали, что шансов мало, и говорили, что у него на редкость выносливый организм, они никогда не видели, чтобы человек с такими ранами вышел из комы, а я молился, чтобы он там и остался, чтобы его сердце не выдержало. Я так надеялся, что он отправится туда, куда спровадил ее… В госпитале Алжира дедушка Янсен сказал мне: «Это было покушение, и однажды отец все тебе расскажет, если сможет и если захочет». Когда через год после десяти операций отца перевезли во Францию, я задал ему вопрос, и он ответил: «Это был несчастный случай». Я сказал, что ничего не помню, не знаю, поверил ли он, но мы об этом больше не говорили… Несчастный случай! Перед первым причастием я признался священнику на исповеди, что желал смерти отцу – хотел простить и обрести мир с самим собой, но не получилось, ненависть оказалась сильнее. Священник ужаснулся, он напомнил, что Христос простил тех, кто его распял, и что прощение – лучший способ приблизиться к Господу. Я ответил, что меня удерживает мама, я не хочу предать ее и забыть. Он не отпустил мне грехи, и я не смог причаститься, но мне было плевать, потому что я больше не верю в этого Бога, который позволил ее убить… Ей было всего тридцать четыре. Вот почему я сделаю все, чтобы помешать отцу быть счастливым. Но правда в том, что я не знаю как.

– Хорошо, что ты мне рассказал, я и не знал, что у наших родителей все так давно и серьезно. Теперь для моего отца все кончено, мать к нему не вернется.

Тома встал и выключил телевизор. Лоран, весь красный, потерянно качал головой, затем выпрямился, У меня тоже есть тайна, я о ней никому не говорил, может, ты знаешь, что с этим делать. Он встал, поднялся по лестнице, Тома – за ним. На втором этаже Лоран опустил откидную лестницу, ведущую на чердак, Идем.

Лоран откинул люк, и они оказались под крышей, Это за дымоходом. Он отодвинул деревянную заслонку, закрывавшую угол между дымоходом и стеной, открылось темное отверстие, он засунул руку внутрь, вытащил две деревянные коробки из-под печенья «Мадлен» фирмы «Коммерси», Сейчас увидишь, это так странно. Он положил их на картонную коробку, разложил два садовых стула, и они уселись друг напротив друга. Лоран открыл первую коробку, достал пять пачек именных пластиковых бейджей, скрепленных резинкой штук по сто, в каждый вмонтирована узкая негативная фотопленка, переходящая от светло-серого к черному, Не знаю, зачем она это хранит, должна быть какая-то причина. Еще пять пачек по сотне более широких негативов были перевязаны бечевкой. Тома просмотрел несколько пленок при свете лампы, задумчиво вытянул губы. Тут имена и фамилии, некоторые с военными званиями, сказал он, щурясь, шестьдесят второй год, и рядом цифра. Не знаю, что это.

Лоран снял крышку со второй коробки, вытащил полсотни машинописных бланков КАЭ с отметкой «конфиденциально» или штампом «совершенно секретно» справа вверху и пачку, обернутую папиросной бумагой, Может, ты в этом разберешься. Он вручил первую пачку Тома, который просмотрел каждую страницу, Это про атомные взрывы в Алжире перед независимостью. Что-то пошло не так, солдаты и техники облучились. Ты читал эти бумаги?

– Нет, там колонки цифр, графики, я подумал, что все равно в этом ничего не понимаю.

– Если твоя мать так тщательно спрятала эти документы, значит дело серьезное, их и читать опасно. Везде штамп «совершенно секретно», такие наверняка запрещено держать дома. Но они все старые, уже три года прошло, может, они вообще потеряли ценность.

– В таком случае она бы их выбросила, – заметил Лоран.

– Надо узнать поточнее. Мне спросить не у кого, и потом, надо доверять человеку, с первым встречным не поговоришь… Кстати, у тебя же отец работает во «Франс-суар», он наверняка знает журналистов, которые поймут, важно это или нет.

– Мне как-то неловко перед мамой, она ведь спрятала эти документы не для того, чтобы я ими разбрасывался.

– Поздно, выбирай, на чьей ты стороне, не получится отсиживаться посередине, чтобы тебя все любили. Мать врала тебе, она скрыла, что встретила моего отца и хочет жить с ним. Она уехала с ним отдыхать и наплела тебе с три короба, потому что считает тебя малявкой, которого можно водить за нос, а он и слова не скажет. А вот отец твой никогда тебе не лгал… Серьезно, поговори с ним, а уж он разберется, так будет лучше всего.

* * *

На первой странице «Франс-суар» огромный заголовок жирным шрифтом шириной в пять полос гласил:

ПРАВИТЕЛЬСТВО ЛЖЕТ! НОВАЯ ХИРОСИМА!

Ниже фотографию устрашающего атомного гриба обрамлял более мелкий текст: «Как минимум тысяча человек подверглись радиационному заражению во время двух взрывов в Алжире в 1962 году. Все эти годы военное руководство заверяло, что риск облучения отсутствует, ситуация под контролем. Сегодня у нас есть доказательства того, что неоднократные инциденты с серьезными последствиями для здоровья двух-трех сотен военнослужащих были умышленно скрыты. Читать на стр. 2 и 3».

Излишне говорить, что язвительная передовица, написанная главным редактором, и сама статья с редким обилием подробностей, снимками дозиметрических пленок с наложенными пояснениями и внутренним отчетом КАЭ, в котором подтверждалось значительное загрязнение, произвели эффект разорвавшейся бомбы. В следующие два дня интерес публики подогрела публикация переписки на самом высоком уровне, в которой армия отдавала приказ отрицать факты и замалчивать их серьезность, а также внутренних документов Управления военно-прикладных исследований, предупреждающих о катастрофических последствиях взрыва первого мая в ближайшем и отдаленном будущем.

В кафе, на предприятиях, в университетах и семьях только и говорили что об этих разоблачениях. Сюжет подхватили на радио, попытались добыть доказательства, взять интервью у министров или получить заявления от политиков, но тщетно – большинство увильнули, в то время как социалистическая и коммунистическая оппозиция устроила скандал. В теленовостях, хоть они и были под ведомственным контролем, об этой теме упомянули вскользь, причем ведущий комментировал сюжет осторожно и уклончиво. На заседании парламента министр обороны, вызванный по случаю скандала, туманно упомянул об иностранном заговоре, но, поскольку лично присутствовал при том трагическом взрыве, косвенно подтвердил факты, заявив, что, не разбив яиц, омлета не приготовишь. Под наплывом доказательств премьер-министр в конце концов признал, что могли быть допущены ошибки на уровне младшего звена, но при этом сгладил последствия и обещал создать комиссию по расследованию.

Арлена с изумлением обнаружила статью во «Франс-суар», когда приехала на неделю в Маркуль с двумя коллегами, чтобы изучить преимущества метода замещения, который заключался в модификации облученных топливных элементов без замены ядра реактора. Уже три года она работала в НЦНИ в Сакле над созданием нового реактора «Осирис», запуск которого намечался на конец года, и сейчас пришла в ужас, увидев в газете военную тайну, – в частности, дозиметрические снимки, прошедшие через ее руки, которые неопровержимо доказывали, что люди, носившие эти бейджи, получили дозу радиации намного выше допустимой.

Перед отъездом Арлена позвонила Вивиан и спросила, не может ли та приехать в Брюйер и присмотреть за Лораном, пока ее не будет, но бабушка пожаловалась на боль в коленях. Повесив трубку, Арлена вслух произнесла, И что мне теперь делать? Лоран оскорбился, Я уже не маленький, не нужно со мной сидеть, просто купи продуктов, а я сам разберусь. В результате Арлена решилась оставить его одного, забила холодильник доверху, попросила соседок приглядывать, и Даниэль обещал заехать проверить, как дела.

Когда в понедельник вечером она позвонила сыну из гостиницы, Лоран сразу ответил, Погоди, я приглушу телик.

– Дома ничего не случилось?

– Нет, все в порядке.

– Никто не вламывался?.. Ограбления не было?

– Нет, ты что!

Положив трубку, Лоран сразу перезвонил Тома, чтобы поделиться тревогой, даже страхом – мать ему не поверила. Вернувшись, она обнаружит, что документы пропали из тайника, а раз нет следов взлома, она заподозрит, что это его рук дело, сразу подумает про отца во «Франс-суар», задаст ему вопрос, не повышая голоса, долгим пристальным взглядом посмотрит в глаза, и он не выдержит, Это будет конец!

– Верно, я второпях об этом не подумал, – признал Тома. – Скажешь ей так: однажды вечером ты обнаружил, что дверь в кухню открыта, но в доме все было на месте, и ты решил, что просто плохо ее закрыл. Так себе объяснение, но мать задумается. А если она будет настаивать, скажи, пусть заявит о краже в полицию… Но главное – отвлекающий маневр. Скажи ей, медленно и уверенно, что ты долго думал и хочешь жить не со мной и моим отцом, а со своим, а если она начнет упираться, то потребуешь, чтобы тебя переселили к отцу. Будь решительным, тогда мать начнет сомневаться, потому что тебя любит, и отступится, но ты должен твердо стоять на своем. А я объявлю отцу, что категорически отказываюсь от этой совместной жизни. Если мы надавим каждый со своей стороны, им придется уступить… Кстати, скоро Пасха, я на неделю уеду с бабушкой и дедушкой в Динар – если хочешь, поедем с нами.

– На короткие каникулы я уеду к отцу, он специально берет неделю отпуска, чтобы мы побыли вместе. И потом, если я скажу маме, что не хочу с вами жить, странно ехать с тобой на каникулы. Нам лучше пока не встречаться, на крайний случай созвонимся.

В пятницу вечером, вернувшись из лицея, Лоран обнаружил, что дом открыт, весь свет потушен, а Арлена сидит на диване в гостиной, пальто валяется на кресле, чемодан так и остался в прихожей. Лоран подошел, Ты приехала раньше. Что-то случилось?

– Нам надо поговорить, сядь. – Лоран опустился в кресло напротив. Арлена с непроницаемым лицом посмотрела на сына. – Ты ничего не хочешь мне сказать?

– Контрольную по математике написал, все отлично, только не успел ответить на последний вопрос, а остальное решил. Результаты объявят после каникул.

– Это хорошо… Послушай, кто-то украл важные документы с моей работы, но воров в доме не было. Как ты это объяснишь?

Лоран нахмурился, напомнил себе: я должен говорить медленно, Однажды вечером я увидел, что дверь в кухню открыта, но следов взлома не было, наверное, я забыл закрыть ее утром, но раз ничего не пропало, я решил, что это не страшно.

– Я спрятала эти документы на чердаке в двух деревянных коробках, и они исчезли, причем нет никаких следов. Они ведь не могли взять и испариться.

– Я никогда не лазил на чердак, что я там забыл?

– Лоран, если ты что-то натворил – признайся, мы поговорим об этом, и я не стану тебя наказывать. Как грабители могли узнать, что я спрятала эти документы именно за дымоходом? Перед уходом они аккуратно закрыли люк и подняли лестницу. Это нелогично, воры обычно так не стараются, они спешат, ломают двери, роются повсюду, выворачивают ящики, потрошат матрасы, открывают коробки, они ищут деньги, драгоценности – а тут взяли только снимки и бумаги, которые не имеют ценности ни для кого, кроме тех, кто знает, что это за документы.

– Если у тебя что-то украли, заяви в полицию.

– Пожалуйста, не держи меня за дуру. Ты поставил меня в чудовищное положение.

– Я просто забыл запереть кухню… А кстати, пока тебя не было, у меня было время подумать и решить: я отказываюсь жить с Тома и Даниэлем. Они для меня чужие, мне не настолько нравится Тома, чтобы с ним жить. Ради чего тогда? Если ты решишь жить с Даниэлем, я лучше уеду к отцу.

Арлена с тревогой выпрямилась, долгое время молчала, Мне казалось, вы хорошо ладите. Лоран, не надо меня шантажировать. Только не сейчас. Даниэль очень хорошо к тебе относится, Тома тоже. Мы могли бы стать настоящей семьей.

– Моя семья – это ты и мой отец. И все. Тома мне не брат, он просто друг, мне вполне достаточно, что мы иногда видимся. Я не хочу менять свою жизнь – или оставляем все как есть, или в следующем учебном году я буду жить у отца.

– Это невозможно! Он уходит на работу в шесть вечера, а возвращается в семь утра. Вы будете иногда пересекаться, но он не сможет заниматься тобой. И ты видел, где он живет? У тебя даже не будет своей комнаты, тебе придется спать на диване в столовой. К тому же вряд ли ему будет удобно – я думаю, у него есть подружка. На самом деле, сейчас не время об этом говорить, у меня масса проблем.

– Говорю, когда могу, тебя же вечно нет дома. Сейчас начались пасхальные каникулы, завтра поеду к отцу и поговорю с ним.

– Нет, дай мне время, я должна подумать.

Ночью Арлена не могла уснуть. Она вышла из спальни, приоткрыла дверь к Лорану, но тот спал. Спустилась на первый этаж, устроилась в кресле, перебрала в уме факты, выстроила их по порядку. Это чистая логика, игра, в которой у нее нет соперников, Как воры узнали, что я спрятала документы на чердаке? Им пришлось бы обшарить весь дом, комнату за комнатой, но они ничего не тронули, а отправились прямиком наверх. Я все тщательно спрятала, я одна знала про тайник. Ясно, что Лоран его нашел. Но зачем он взял документы, какой смысл? Вывод был очевиден, но Арлену встревожило то, как сын отпирался. Он ни на секунду не смешался, говорил с видом оскорбленной невинности. Но раньше она ни разу не ловила мальчика на вранье – когда он проказничал, он не только этого не скрывал, но и сам признавался. Арлена вернулась к логическому анализу, Я могла пропустить какую-то деталь, незаметную, но важную; она закрыла глаза, сосредоточилась, но вывод остался прежним, Это Лоран, все факты против него, но, возможно, есть какой-то неизвестный фактор. Однако я знаю своего сына, если он говорит, что не брал, я ему верю. Или есть что-то еще? Но что? Я сойду с ума.

Встав утром, Лоран обнаружил, что мать спит на диване. Приготовил кофе, поставил его на журнальный столик, Арлена открыла глаза, села, он налил кофе в чашку, Поджарить тебе тост?

– Я знаю, что это ты.

* * *

Даниэль зашел в приемную, где стояла жара, как в тропической оранжерее, двое пожилых мужчин кивнули ему в знак приветствия, он сел в стороне, глянул на часы. Больница – это долго, а у него кончалось терпение. Он устал от этих врачей, которые только и могли, что назначать дополнительные анализы и отправлять на консультации к профессорам, столь же беспомощным, как они сами. Это длилось уже четыре года. После той проклятой засады. Никто так и не определил, что за боль разрывает ему живот, – она отпускала на несколько недель и внезапно скручивала снова, когда он читал газету или смотрел телевизор, будила его среди ночи, будто в него вонзили раскаленную иглу, – мучительные спазмы, которые исчезали через пять минут или через два дня и оставляли его выжатым, как тряпка. Даниэль с трудом сдержался, чтобы не обругать последнего корифея, который битый час разглядывал его снимки на негатоскопе, почесал подбородок и скептически оглядел пациента, Все прекрасно зажило, я ничего не вижу, потому что видеть тут нечего – по моему мнению, это имеет психологическую природу, я могу вас направить к проверенному специалисту. Сегодня Даниэль пришел к очередному специалисту, но сам уже две недели ничего не чувствовал. Снова придется пересказывать весь свой крестный путь: выстрелы, кому, восемь операций, бесконечное поэтапное выздоровление, внутрибольничную инфекцию, противоречивые диагнозы, предъявить рентгеновские снимки и анализы из медицинской карты толщиной сантиметров в тридцать. Даниэль пощупал живот в поисках затаившейся боли, которая только и ждала, чтобы выплеснуться, и вдруг подумал, А если ничего нет? Нет явных нарушений, механических или органических, но причина, невидимая на снимках или в анализах крови, прячется, словно чудовище, в моей голове?

Сомнение – это уже уверенность.

Даниэля охватила горечь: он ошибся и всегда это знал, хотя сотню раз утверждал обратное. Сейчас он осознал это ясно, как никогда, и если он прав, это возвращается поруганная мечта и мучает его, Я не должен был уходить из армии, это самая страшная ошибка в моей жизни. Я хотел порадовать Мари, показать, что готов, не жалуясь, пожертвовать всем ради нее, отдать ей все, лишь бы облегчить страдание из-за смерти Тома и помочь пережить горе, но она не оценила моей жертвы. В армии сбылась бы мечта моей юности – да, я мог бы погибнуть в Индокитае или в Алжире, как большинство моих товарищей, но я бы служил, сражался, прошел бы путь, назначенный судьбой, не исключено, что я был бы тяжело ранен, но с оружием в руках, сражаясь за свою страну, а не в этой злосчастной перестрелке.

Даниэль не стал дожидаться очереди; он покинул приемную, оставив на полу сумку со всеми снимками и анализами, и, не ответив медсестре, ушел из больницы, С армией покончено, там не нужны подранки. Я знаю, что меня исцелит, и мечту свою я исполню, никто мне не помешает.

Когда Даниэль открыл дверь своей квартиры, зазвонил телефон, и он поспешил войти. Звонила Арлена, вся на нервах, она быстро заговорила, не спросив, как дела, он так и остался стоять у столика с пальто в руке, У меня очень важный разговор. Читал статью во «Франс-суар» о последствиях атомных взрывов? Ответить она ему не дала, Так вот, это я. То есть нет, информацию передала не я, но я прятала документы у себя несколько лет, и они исчезли.

– С ума сошла! Зачем ты так рисковала? Это же военная тайна.

– Я сразу поняла, что армия решила скрыть правду о ядерных взрывах в Сахаре, четыре из которых привели к сильнейшему заражению. Для них это был второстепенный вопрос, начальство им не интересовалось. КАЭ был под пятой у министерства, директора подчинялись приказам, они думали только о своей карьере. Результат: облучились три тысячи человек, тысяча получила высокую дозу. Сотни военных и техников, не говоря о местном населении, заболеют лейкемией и раком в ближайшие годы, они не уйдут спокойно на пенсию, и никто их не предупредит. Когда случится болезнь, им скажут: «Просто не повезло». Они не получат никакой профилактики и, разумеется, никаких компенсаций за ущерб, потому что не смогут установить причинно-следственную связь между облучением во время службы в Алжире и болезнью в зрелом возрасте. Это человеческая бомба замедленного действия, а главное, ложь на государственном уровне, которая убьет сотни людей, доверявших своей стране и справедливо полагавших, что их защитят. Я выбрала свой путь не для того, чтобы стать сообщницей преступления, я отказываюсь участвовать в заговоре молчания. Облученные люди имеют право знать истину, – возможно, заболеют единицы, но даже если один человек – все равно это слишком. К несчастью, кошмар неизбежен. Такова статистика. У нас есть цифры из Невады, и они ужасающие. Вот почему я взяла эти документы – тогда никто не обращал на них внимания. Я хотела сохранить неопровержимые доказательства, чтобы установить эту связь, и собиралась вручить их жертвам, когда придет время. Чтобы они добились признания ущерба, чтобы получили компенсацию – поэтому я забрала именные бейджи, их невозможно оспорить… Теперь мне придется как-то оправдываться – как считаешь, они смогут меня отследить?

– Вряд ли ты уже попала в их поле зрения – ты же ушла из КАЭ три года назад, а сейчас работаешь в НЦНИ. ДТН сначала будет искать среди тех, кто еще на месте, ты в списке, но в самом низу. Это может занять месяцы и годы, но рано или поздно они до тебя доберутся; главное – не говори лишнего по телефону. Не доверяй никому, особенно знакомым. И даже если правительство пожмет плечами и сделает вид, будто похоронило это дело, контрразведка не отцепится и будет продолжать расследование, пока не выяснит имя предателя. Для них это вопрос выживания, иначе кому они нужны.

– Меня тревожит другое: кто-то выкрал документы из моего дома, но никто не знает, где тайник. Кроме Лорана. И это еще не все – он вел себя мерзко, я никогда не видела его таким агрессивным, он и слышать не хочет о совместной жизни, отказывается жить вчетвером в одном доме, собирается спросить у отца, можно ли переселиться к нему в следующем учебном году. Не знаю, что и думать. Что будем делать?

– Я съезжу к родителям в Сен-Мор, поговорю с Тома, – может, он что-то знает. Встретимся в восемь вечера у Макса.

* * *

Ресторан на набережной Монтебелло медленно заполнялся, магнитола тихонько наигрывала ду-воп, хозяин отказал двум клиентам, которые не забронировали места. Арлена ждала за столиком в глубине зала; она посмотрела меню, допила бокал шампанского, с легким беспокойством посмотрела на часы. Появился Даниэль, постоял напротив нее – ворот его рубашки был расстегнут – и рухнул на стул, Я труп, у меня чуть сердечный приступ не случился. Он налил стакан воды, выпил залпом, Бывали у меня чудовищные дни, я думал, что худшее уже позади, – так вот, худший день в моей жизни был сегодня. Я виделся с Тома. Даниэль ослабил галстук, словно ему не хватало воздуха, подозвал официанта. Бокал шампанского, месье?

– Принесите-ка бутылку. Сегодня я был на волосок от того, чтобы ударить Тома, а он этого и добивался, мне удалось сдержаться, не хотелось доставлять ему такое удовольствие. Этот мальчик или больной, или испорченный, или все вместе. – Глаза Даниэля увлажнились. – Это какой-то кошмар. – Он подождал, пока официант откупорит бутылку и разольет вино. – Мы сейчас закажем.

Он бросил взгляд в меню. Официант записал в блокноте выбранные блюда и отошел. Даниэль выпил бокал и сразу налил еще. Арлена выпрямилась, посмотрела на него, Ты же знаешь, что можешь все мне рассказать.

Даниэль взглянул на нее с грустной улыбкой, Это Лоран… Арлена молчала, он наклонился к ней, Тома рассказал мне все в подробностях – Лоран уже несколько лет как нашел этот тайник на чердаке, за дымоходом, но не знал, что с ним делать. Они были вместе, ты на неделю уехала в Маркуль, они открыли оба ящика, отправились к Пьеру, и тот сразу понял цену этих документов. Просто находка для антимилитариста. Он обратился к знакомому журналисту, тот сразу сообразил, какую выгоду может извлечь из этого газета… На мой взгляд, Пьер воспользовался ситуацией, чтобы заодно свести счеты с тобой. Самое ужасное, что оба наших мальчика осознавали последствия своего поступка, они взвесили за и против, подумали и стали действовать. Намеренно.

– Тома лжет! Лоран поклялся, что он тут ни при чем.

– Ты заметила хоть одну нестыковку? Откуда я мог все узнать, если не от него?

Арлена опустила глаза, ее губы задрожали, кулаки сжались, Я просто не верю, я не понимаю, зачем Тома пошел на это псевдоразоблачение и выдал Лорана.

– Потому что ты не знаешь Тома, этот ребенок – моя кара, с ним я каждый день вкатываю в гору свой камень. Он обвиняет меня в смерти Мари, и для него счастье – доставить тебе неприятности. Его единственная цель – навредить тебе. Ты не представляешь, как он тебя ненавидит, ведь это из-за тебя я бросил его мать, он принял у Мари боевую эстафету. А Лоран… Плевать ему на Лорана с высокой колокольни, он манипулировал им, чтобы добиться желаемого, а желает он причинить нам зло. Но прежде всего он хочет отомстить за мать и наказать нас: меня – за то, что я ее бросил, а тебя – за то, что ты ее заменила.

Арлена была раздавлена, она опустила голову и пробормотала, А может, ты преувеличиваешь? Твой сын ни разу не проявлял ко мне ни малейшей враждебности, он мне очень нравится.

– Я и сам обманулся, он умеет скрывать истинные чувства и обиду. Сегодня он впервые выплюнул все это мне в лицо, настолько был уверен, что разгромил нас и мы расстанемся. Я с ужасом обнаружил, что мой сын – исчадие ада. И если он осознает, что у тебя нет тех неприятностей, на которые он надеялся, то отправит анонимный донос, как во время войны, и тобою займется полиция.

Официант расставил на столе закуски, хозяин вытащил пластинку из стопки за стойкой и поставил на диск проигрывателя, до них донеслись воздушные ономатопеи The Swingle Singers, Арлена прислушалась, закрыла глаза, Прости, но мне кусок в горло не лезет.

– Не страшно, я тоже не очень голоден.

Даниэль подлил ей вина, она положила ладонь на свой бокал, И что нам теперь делать с детьми, Даниэль? Это же кошмар. Лоран меня просто убил, я ведь так старалась, чтобы ему не навредило наше расставание с Пьером. Следила, как бы не сказать дурного о его отце, подчеркивала, что мы друзья, и все шло хорошо… Я совершенно раздавлена, в голове не укладывается, что меня предал собственный сын. Мне противно, и хочется все бросить.

Даниэль пристально на нее посмотрел, А может, уедем вдвоем? Оставим все как есть: твоего сына с Пьером, моего с моими родителями. Пора перерезать пуповину, мы им не только не нужны, они будут рады от нас избавиться… Мы ведь имеем право на счастье?

– В общем, да… Мы же этого всегда хотели?

– Я бы с удовольствием пожил в Италии, в Риме, как ты на это смотришь?

– Я никогда не была в Италии.

– Или в Нью-Йорке?.. Поедем куда захотим и будем жить так, как должны были с самого начала…

Арлена осушила свой бокал – она слишком много выпила, голова кружилась, Даниэль говорил, размахивая руками, у нее горели щеки, в ушах стоял ровный гул, и она подумала, что вот он, момент истины, ей предстоит принять главное решение в жизни, Итак, поезд мчится в ночь без остановок и больше не берет пассажиров. Я на великом распутье. Было бы гораздо проще составить уравнение из вариантов выбора и присвоить им коэффициенты по степени важности, как-то рациональнее решить эту задачу, прежде всего устранить миазмы прошлого, не позволить им влиять на будущее, создать теорию выбора, по которой можно вычислить единственно верное решение, – короче, не делать ошибок и всегда выигрывать. Но нельзя все время размышлять, взвешивать за и против, ждать, снова раздумывать, передумывать, откладывать на завтра, на послезавтра, спрашивать мнение тех, кому доверяешь, – на самом деле в какой-то момент надо прыгнуть в пустоту и надеяться, что парашют раскроется.

– Ну так как?.. Что ты об этом думаешь?

– Я не поеду в Италию и в Соединенные Штаты тоже не поеду, я останусь здесь… Если я потеряю Лорана, это будет ужасно, куда хуже, чем проиграть, я не могу бросить его одного – это все равно что уничтожить себя. Нам еще предстоит пройти долгий путь вместе, прежде чем он встанет на крыло. Я собираюсь вернуть сына, мы все друг другу объясним, поговорим по душам. Возможно, на повышенных тонах, но это будет просто шум, ведь никто из нас не хочет, чтобы все закончилось вот так, нам предстоит пережить вместе много всего, прежде чем он станет мужчиной. Я знаю Лорана: он наверняка очень страдает, так что будем разбираться с глазу на глаз. Невыносимо думать, что я уеду без него, буду жить дальше без него. У меня претензии к Пьеру, не к Лорану – Пьер не справился с ролью отца, он использовал сына в своих интересах… Я не только не жалею, что взяла эти документы, но и готова за это ответить… Жаль, конечно, если я останусь одна, но это вряд ли – нас хоть и немного, но достаточно, чтобы поддержать друг друга. Отрекаться от себя я не хочу.

– Я уже говорил, тебя ждут большие проблемы – рано или поздно тебя выследят, подадут на тебя в суд, оклевещут, все от тебя отвернутся, ты станешь изгоем. Сражаться с армией бесполезно, они слишком сильны, у тебя нет шансов на победу, они тебя растопчут.

– Возможно, но игра стоит свеч. Если я сбегу, дело точно замнут, некому будет поддержать пострадавших людей в их борьбе. Я остаюсь еще и поэтому – не могу смириться с мыслью, что побеждает наглейший, ведь проигрываешь не когда тебя побеждают, а когда отказываешься сражаться. Я знаю, что бой будет неравным, что они сильнее и заставят дорого заплатить. Меня могут посадить в тюрьму или выгнать – пусть попробуют, я не поддамся, даже если будет страшно. И потом, я знаю руководителей служб, которые осуждают случившееся, инженеров и техников, которые тоже возмущены, – они откажутся покрывать эту мерзость, я знаю, в каких досье находятся остальные доказательства и как их интерпретировать. Нас придется выслушать.

Даниэль долго смотрел на Арлену, Что ж, значит, никакой Америки. Останемся здесь и будем бороться.

Когда нет выбора между плохим и хорошим решением, нужно прыгнуть в ледяную воду, выплыть и выжить. Истина в том, что мы никогда не принимаем решение, противоречащее нашей сущности, это решение мы знаем с самого начала, потому что оно – наша история.

Мы не выбираем, мы просто идем по намеченному пути и всегда достигаем того, чем являемся.