В понедельник, в первый день учебного года, подойдя к двенадцати мраморным ступенькам, ведущим на крыльцо новенького с иголочки лицея, Арлена помедлила: у нее возникло неприятное чувство, что она здесь чужачка – то ли воровка, то ли обманщица. Ее окружала орава мальчишек в костюмах или пиджаках с галстуками, они с хохотом толкались, окликали друг друга, здоровались и хлопали по плечу, все были друг с другом знакомы. Не окажется ли все сложнее, чем предсказывала мадам Обер? И ни единой девочки в поле зрения. Хотя нет, она заметила трех – разбросаны в толпе, как затерянные вешки в поле, прижимают к себе ранцы и наверняка задаются теми же вопросами. Внезапно кто-то из-за спины сжал ее лицо ладонями, перед глазами замаячили пальцы, и она услышала, Угадай, кто? И другой голос рядом, Не может быть! Глазам не верю! Арлена попыталась распознать голоса по тембру. Ладони разжались, она обернулась и увидела улыбающихся Тома и Даниэля, Ты откуда здесь взялась? – спросил Даниэль.

– Я поступила в старшие классы.

– Точно, я забыл, что Марселен Бертло – первый смешанный лицей во Франции, – сказал Тома. – Да здравствует смешанность! Ты не изменилась. Ну, может, чуть-чуть. Сколько же мы не виделись…

– …Три года.

– Так странно снова тебя встретить, – продолжил Тома. – Надеюсь, мы окажемся в одном классе. Месье Даниэль в упор меня не видит и не желает, чтобы мы были вместе.

Вдруг один из учеников нарочно пихнул Даниэля плечом, тот не обратил внимания на обидчика и повернулся к Арлене, Давай посмотрим на доске объявлений, куда нас распределили. Другой мальчик ударил его сильнее, и Даниэль налетел на Тома.

– Этот говнюк еле на ногах стоит, – бросил первый провокатор и толкнул его обеими руками, чтобы сбить с ног.

– Нам тут петеновцы не нужны! – заявил второй и плюнул ему в лицо.

Даниэль бросился вперед, и оба принялись молотить его кулаками. Тома попытался их разнять. Вокруг собралась толпа лицеистов. Высокий ученик постарше, в сером костюме, бесцеремонно оттащил нападавших за уши, Хватит!

Им пришлось отступить. Даниэль утер лоб носовым платком.

– Отцепись от нас, – закричал один из юнцов. – Он грязный коллаборационист!

– Сначала думай, потом говори, – ответил старший. – Ему пятнадцать, как и тебе. Еще раз замечу – будете иметь дело со мной, тоже мне, смельчаки, двое на одного. Не хочу, чтобы это повторилось, – надеюсь, все меня поняли.

Мальчишки отступили, тихо ругаясь, и растворились в толпе. Высокий парень подошел к Даниэлю, Ты нормально? Не спускай им. Если кто-то тебя оскорбляет, значит чувствует, что ты его боишься. Залепи ему как следует в нос, и он успокоится. А если их много, сразу бей первым, даже если они потом тебя размажут, сражайся за свою честь. Он ощупал правый бицепс Даниэля, Хиловато, тебе бы подкачаться. Приходи тренироваться с нами. Они удалились вместе, поднялись по ступенькам и исчезли за дверями лицея.

– Кто это? – спросила Арлена.

– Пьер Делейн, он живет рядом с Даниэлем, идет в выпускной класс и готовится к поступлению в Сен-Сир[29].

– Это правда, что Даниэль – петеновец?

– Представления не имею.

В этом учебном году, начавшемся в октябре сорок третьего, директор лицея Марселен Бертло столкнулся с неразрешимой головоломкой: комитет гражданской обороны потребовал, чтобы он принял ровно столько учеников, сколько мест в убежище. К счастью, ему удалось обустроить подвалы лицея, и решение было принято: триста учеников единовременно. И не больше. Он еще неплохо выкрутился, многие лицеи и колледжи без подвалов и убежищ просто-напросто закрылись, к великому удовольствию учеников. Выход был лишь один – сократить расписание до основных предметов; правда, пришлось иметь дело с недовольством преподавателей истории, географии, музыки, рисунка и гимнастики, которых он отправил жаловаться Рузвельту или Черчиллю. Занятия отныне шли или с утра, или после полудня, уроки начинались в семь и заканчивались в сумерках, учителя и родители жаловались на расписание, на отмену предметов, на пропуски уроков из-за воздушных тревог или усталости. Арлена и Тома учились с утра, Даниэль – после обеда, они не пересекались, Тома утверждал, что тот их избегает, Он странный, мы все время виделись, и вдруг он отдалился. Знаешь, Мари часто вспоминает о тебе.

– Нет, не знаю.

Тома решил сесть за последнюю парту, согнал с нее одноклассника, сбросив его вещи на пол, поскольку тот не торопился, и махнул Арлене, Здесь нам будет удобнее.

– Ты мог бы его вежливо попросить.

– Сдалась мне его вшивая дружба.

Тома – ученик-уклонист, он решил, что лицей ему ни к чему, знал, что его жизнь будет иной, чем у остального стада, возможно сложнее, ведь того, кто выбирает непроторенные пути, недолюбливают, но он готов был с этим смириться, поскольку строил большие планы. Единственным предметом, который его интересовал, было чтение наизусть, хотя он сказал бы пару ласковых о занудных текстах, которыми их пичкали; но в период всеобщей паники этот предмет убрали, а потому он решил следовать своей судьбе, что бы ни случилось, и не обращать внимания на то, что никто его не поймет и не оценит. На уроках он что-то чиркал в своей черной тетради, преподаватели думали, что он записывает за ними, – он внимательно на них смотрел и лихорадочно строчил. Арлена заметила, что он снова пользуется левой рукой, А я думала, ты стал правшой.

– Все так думают, оно и к лучшему. Но я делаю, что хочу.

Тома взял ручку, открыл синюю тетрадь и принялся изящно писать правой рукой, Открою одну тайну, потому что тебе я доверяю и знаю, что ты меня не предашь. Я сочиняю стихи, но писать их можно только левой рукой, понимаешь, ведь она со стороны сердца. А всякую ерунду можно писать и правой. И пока бомба не разнесет эту шарагу, я делаю только минимум, чтобы выжить.

Арлена кивнула, А я здесь, чтобы учиться, и рада, что меня приняли в этот новенький лицей.

На третьей неделе занятий математик бросил портфель на стол и объявил, Возьмите листок, у нас контрольная. И чтобы тихо! Он написал мелом задачу на доске, Итак, у вас двадцать минут. Затем уселся за стол, развернул газету и принялся читать, поглядывая на прилежный класс. Арлена, опустив голову, уверенно заполняла листок. Почувствовала, как Тома подталкивает ее руку, Подвинь локоть, шепнул он. Выпрямился, привычно скосил глаза и стал списывать по мере решения задачи. Выходя из класса, он ее успокоил, Я изменил кое-что в оформлении, чтобы наши работы не были совсем уж одинаковыми. Ты заметила? Я списываю правой рукой. В благодарность я сделаю тебе подарок. Он достал из ранца страничку и протянул ей, Это одно из моих последних стихотворений, вроде неплохое, я никому их не показываю.

Арлена засомневалась, она учила наизусть стихи как часть обязательной программы, ей нравился Виктор Гюго и Эмиль Верхарн, она получила десять из десяти за «Спящего в долине» Артюра Рембо, которого декламировала уверенно, но без выражения; когда же она прочла текст Тома, то ничего не поняла, слова были какие-то шершавые, неуверенные, нестройные, их словно разбросали по странице как бог на душу положит, не было ни смысла, ни связной истории, ни чувств, а главное, не было рифмы, а поэзия без рифмы – не поэзия, Прости, Тома, но мне не понравилось, лучше уж я скажу честно, чем совру, чтобы тебе польстить, для меня это китайская грамота. Надеюсь, ты не рассердишься.

– Не везет мне, никому не нравится то, что я пишу, кроме Мари, да и та говорит через губу. Но я знаю, чего стою, это не классическая поэзия, я не ищу ни изящества, ни красивости, у меня автоматическое письмо – трудно объяснить, это противоположность случайности или бредятины, нужно опустошить ум, очистить мозг от скверны, от школьного мусора, не изображать трубадура, отбросить сентиментальщину и надуманные чувства, нужно вернуться к первичной энергии, к инстинкту, от которого нас отсекли, прикоснуться к главному, добраться до чистоты и вновь открыть единственную фундаментальную истину – бессознательное.

На следующей неделе раздали контрольные, и Арлена с радостью увидела на своем листке оценку восемнадцать, Хорошо, мадемуазель, так держать. И остолбенела, когда Тома получил двадцать, Я рад видеть, что в этом году вы взялись за разум.

Как уже известно, девочек в лицее оказалось мало – примерно одна на дюжину учеников, – и каждую издалека оценили, как парижский барышник наметанным глазом оценивает лошадей, Честно говоря, не фонтан… Но эти бдительные лицеистки уже прошли безжалостный отбор, на здешнюю terra incognita ступили лучшие из лучших, самые закаленные и целеустремленные, они занимали первые места, не хвастаясь и не делая вид, что им трудно, словно девочки в итоге оказались сильнее, и исконный порядок вещей рушился на глазах его наследников, и мальчики никак не могли ответить на эту угрозу, оцепенев перед такой напастью, им оставались лишь мальчиковые игрища да похотливые шуточки, не производящие на девочек ни малейшего впечатления. Вскоре утренний старший класс разделился на два лагеря: Арлена и остальные. Она впереди, а позади нее – однокашники, которые считают, что заранее проиграли этой невозмутимой брюнетке, возникшей из ниоткуда, и это неизбежно; преподаватели же были единодушны: девочка далеко пойдет. У Тома дела обстояли тоже неплохо, к нему благоволила Арлена, но учился он неровно – то отлично, то посредственно, и никто не понимал, в чем дело.

Мари давно решила, что станет художницей, и когда она объявила, что будет поступать в школу искусств, никто не удивился, даже отец, который подумал, Пусть, если ей это по вкусу, образованная женщина всегда сделает хорошую партию, обзаведется семьей, а пока что ее займет учеба. Это не Тома, который никак не мог определиться, и его приходилось беспрестанно подталкивать, чтобы он двигался вперед. Вирель лавировал между необходимой отцовской строгостью и ненужными ссорами с Жанной – та оберегала своего отпрыска, словно тот был фарфоровым. Что бы там ни говорила жена, он исправил леворукость сына, его твердость принесла плоды, в этом году Тома впервые показал хорошие результаты по математике, но если сыну предстоит закончить Политехнический, чтобы однажды унаследовать отцовское дело, Морису придется на него надавить.

Мари и Арлена встретились так, словно расстались только вчера. Они не виделись три года, потому что это было невозможно.

Во всем виновата война.

Днем Арлена часто приходила делать уроки к Вирелям, пока Мари рисовала – теперь ее заинтересовали витражи, она часами сидела, уткнувшись в толстые книги о кафедральных соборах с репродукциями витражных розеток и окон, разглядывала картинки через лупу, Витраж – это как комикс, в Средневековье люди были неграмотными, но прекрасно понимали зашифрованное послание и библейскую сцену, даже если не могли разглядеть детали с десяти метров. Витраж читается слева направо и снизу вверх, белый цвет символизирует воскрешение, красный – мученичество, северный фасад посвящен Ветхому Завету, а южный, солнечный – Новому. И Мари замолкала, поглощенная деталями, которые только что обнаружила; лупа скользила по цветному панно, она исследовала его тщательно, словно инспектор полиции – место преступления.

Что до Тома, он участия не принимал, просто ждал, когда Арлена решит задачи по математике, и переписывал их по-своему, Спасибо, ты спасаешь мне жизнь. После чего сразу убегал, устраивался в кресле в гостиной, открывал свою черную тетрадь, закрывал глаза и не шевелился так долго, что казалось, будто он спит, затем вдруг выпрямлялся, дыхание учащалось, он хватал ручку левой рукой и начинал быстро строчить свои автоматические стихи, плевать ему было, как это выглядит, иногда он злился на себя, вскрикивал, Черт! Черт! – изучал потолок в поисках вдохновения, лихорадочно набрасывал несколько строк и снова впадал в творческую летаргию. Однажды, когда Тома ушел готовить перекус, Арлена спросила у Мари, что она думает о творениях брата, и та грустно улыбнулась, Я говорю, что мне очень нравится, чтобы сделать ему приятно, но ничего не понимаю, он прекрасно чувствует, что я не в восторге, – кстати, он мне больше не дает их читать.

В комнате ощущалась пустота. Своего рода призрак. Они не говорили о Даниэле. Но он был здесь, с ними, и сердце жгло. Когда Арлена задала вопрос Мари, та ответила, Не говори мне больше о нем! И снова погрузилась в свою прекрасную книгу, нервно переворачивая страницы, Мне бы так хотелось увидеть витражи в Шартре, но в начале войны их сняли и спрятали.

– Это правда, что он петеновец?

Помедлив, Мари пожала плечами, Ты же знаешь, как мы были близки. После разгрома он без предупреждения вычеркнул нас из своей жизни. Когда мы встречаем его, он отходит, когда звоним, он не перезванивает, короче, месье не общается ни с кем, кроме своей банды реакционеров.

В середине ноября, во вторник, ближе к полудню, завыла сирена, ученики и преподаватели спустились в убежище, обустроенное в подвале под школьной столовой, расселись по скамьям, кто-то достал книгу, кто-то тихо болтал с приятелями, время от времени прислушиваясь и пытаясь понять, не приближается ли опасность, – подозрительных шумов не было, но пока не отменят тревогу, нечего и думать отсюда вылезать. Время шло, и это тревожило – они впервые сидели здесь так долго, Похоже, бомбят вокзал в Шуази. Пришли ученики второй смены, все потеснились, освобождая место, многим пришлось стоять, как в метро в час пик, кто-то сел на пол. Вдруг раздались приглушенные звуки работы ПВО, мощный барабанный бой раскатился по зданию, все одновременно вскинули головы, Кажется, палят где-то близко. И снова тишина, сегодня лицей не взорвется. А жаль.

Арлена уткнулась в книгу, кто-то подошел и заслонил свет – перед ней стоял Даниэль, Жарко, правда? Что ты читаешь? Она показала обложку учебника по арифметике.

– Я слышал, ты первая по всем предметам, это хорошо, но не позволяй Тома списывать, хватит ему разыгрывать блаженного, пусть сам поработает.

– Если это ему поможет, ничего страшного, скоро он начнет делать сам.

– Ты оказываешь ему дурную услугу. Рано или поздно его отец все просечет, и тогда конец. Лично я отказался играть в эти детские игры.

Раздался звонок, означавший отмену тревоги, ученики потянулись из убежища, вышли во двор, воспитатели велели им разделиться: вечерняя смена идет в классы, а утренняя – домой, так и не пообедав. Арлена направилась к выходу, Даниэль ее догнал, Тут моя мать хотела выяснить, не нужна ли твоей матери работа, она могла бы вернуться к нам, как раньше.

– Она работает портнихой на студиях в Булони, там снимают без передышки, хотя постоянно включается тревога, потому что англичане бомбят заводы «Рено», но я у нее спрошу, она очень устала вставать ни свет ни заря, чтобы туда добраться, и возвращаться на последнем поезде метро. Я потом тебе скажу.

Арлена вышла из лицея с ранцем в руке и быстро зашагала; почувствовав, что за ней кто-то идет, обернулась и увидела Даниэля, Неохота сегодня заниматься.

– Ну и зря.

– Ты не хочешь, чтобы нас видели вместе?

– Думай как знаешь.

Даниэль нерешительно постоял перед Арленой, опустив голову, и сделал глубокий вдох, Ты меня не так поняла, совсем не так… Если я тебе открою один секрет, ты поклянешься, что никому не расскажешь? Ни Тома, ни Мари?

– Смотри, девчонки не умеют держать язык за зубами.

Даниэль огляделся – последние лицеисты уже исчезли из окрестностей школы, Идем.

В этот час сквер аббатства был пуст, только молодая женщина успокаивала плачущего ребенка. Они уселись на скамейку. Арлена посмотрела на Даниэля, тот уставился в пустоту, Я должен тебе это сказать. Ты-то поймешь. Ведь мы одновременно потеряли отцов. Твой погиб под Стоном, мой – через несколько дней у Дюнкерка… Но он не утонул, как мы думали, и его не похоронили в братской могиле, как мы боялись, – он был тяжело ранен, его подобрали и эвакуировали в Англию, где он вылечился и присоединился к «Свободной Франции»[30]. Целый год мы жили в бесконечном трауре, но однажды днем мама читала в шезлонге свой гороскоп: «Ваша жизнь полностью переменится, и вы начнете ее заново…» – и тут услышала за спиной шум, из зарослей бирючины вылез призрак отца, и с мамой чуть не случился сердечный приступ. Вообще-то, ему нельзя было у нас появляться, он сильно рисковал, но решил, что можно и нарушить правила, чтобы утешить жену. Один раз. И был прав, потому что она очень страдала, впала в депрессию, и я не знал, как ей помочь, но когда она его увидела, к ней вернулась прежняя улыбка. Они долго спорили, сказать ли мне правду, и пришли к выводу, что я достаточно взрослый, чтобы не выдать отца. Ради нашей безопасности мы должны молчать. Я сам отца не видел. Время от времени он передает нам весточки. Кто-то опускает в ящик письмо с несколькими словами надежды: «Я думаю о вас и люблю. До скорой встречи». Прочитав, мы его сжигаем. Именно поэтому мы делаем вид, будто мы сторонники Петена. Чтобы отвести подозрения. Защищаемся, как можем. Могу представить, как тяжело тебе далась гибель отца, понимаю твои сомнения и неуверенность и поэтому знаю, что ты меня не предашь. Мне плевать, что думают другие, они не в счет, но ты – особенная.

* * *

Это были странные, причудливые дни – бурлящая смесь нескончаемой войны и призрачного мира, неподалеку рыщет смерть, готовая унести первого попавшегося, и жизнь, которая дерзко пробивается на поверхность, словно смеясь над ужасом. Накануне генерал де Голль прошел по Елисейским Полям среди ликующей толпы, в то время как фашисты-полицейские стреляли с крыш по народу. Ночью сто десять немецких бомбардировщиков, вылетевших из Бельгии и с аэродрома в Бурже, сбросили бомбы, в том числе фосфорные, на столицу и пригороды, разрушив тысячи домов и убив около двухсот человек, и много дней мрачная вереница из десятков поездов везла пленников из Парижа и окрестностей в лагеря.

Однако в это воскресенье, двадцать седьмого августа 1944 года, берега Марны наводнили рыбаки с удочками, счастливые семьи устроили пикники под сияющим солнцем, сотни купальщиков плескались в воде среди каноэ, водных велосипедов и весел. Четверка из Сен-Мора прогуливалась по набережным. Впервые они видели ресторанчики открытыми.

Ровно в два произошло долгожданное событие: распахнул свои двери «Конвер», закрытый четыре с лишним года, – после капитуляции балы были запрещены. Жо Прива[31] извлек на свет божий и надраил свой аккордеон, столы и стулья по-прежнему были сдвинуты в сторону и накрыты простынями, долгие годы оберегавшими их от пыли, зал казался еще просторнее со своими белыми стенами, мавританским декором и панорамными окнами с видом на земляной склон, спускающийся к Марне. Ни напитков, ни обслуживания, ни официантов – хозяин не предполагал, что откроется так скоро, но всем было все равно, люди не жалели, что пришли, и веселились, хотя всего в нескольких километрах шла битва и стрельба. Временами, когда грохот приближался, все настороженно замирали, пытаясь понять, это угроза или фоновый шум, но поскольку взрывы гремели вдалеке, с облегчением вздыхали – выжившие имеют право на жизнь и будут сейчас танцевать впервые за пять лет. Великий Жо поставил стул на столик с краю террасы – снаружи народу столько же, сколько внутри, пусть его слышат все, – осторожно сел, накинул ремни аккордеона на плечи, размял пальцы. Ему зааплодировала женщина, за ней другая, он не успел сыграть ни одной ноты, а толпа уже приветствует его, раздаются возгласы, Виват! Жо поклонился – он так давно этого ждал, – начал с вальса-мюзет «Эдельвейс», и сразу захотелось танцевать, затем «Лоретта», меланхолический вальс, и так три часа кряду. Все приглашают друг друга, вспоминают забытые движения, которые казались навсегда утерянными, и плевать на оттоптанные ноги, и бог с ними, с соседями по площадке. Жо завел «Яву в миноре», которую публика радостно встретила. Тома и Арлену толкали бедрами танцоры, их захватило всеобщее веселье, Хочешь потанцевать?

– Я не умею.

– Я тоже.

Они повернулись друг к другу, посмотрели, что делают соседи: она положила руки ему на плечи, он опустил свои ей на бедра, и они начали пританцовывать, как остальные.

Не так уж сложно.

Тома взглянул на Арлену, они остановились, и другим парам пришлось их огибать, Ну и как тебе этот тихоня Даниэль? Всех нас водил за нос. Как он мог хранить такой секрет четыре года и ни слова не сказать?.. Подумать только, его мать все это время была в глубоком трауре. Моя мать расстроилась, что Мадлен ей не доверилась, теперь она не хочет приглашать их летом в Динар… Похоже, дядя Янсен близко знаком с де Голлем и работает на Второе бюро[32], он выполнял много заданий во Франции. А Мадлен и Даниэль делали вид, что они за Петена, чтобы их не заподозрили. Все четыре года Даниэля оскорбляли и травили, даже преподы, а он и глазом не моргнул, и никто ни о чем не догадался.

– Да, обалдеть можно.

Вопрос с отдыхом в Динаре решился быстро. В этом году его не будет. Мориса Виреля арестовала ФТП[33] за коллаборационизм, и он провел два с половиной месяца в следственном изоляторе во Френе, ожидая суда. Адвокат утверждал, что его дело – «чистая пустышка», а Сопротивление обвиняло его в том, что он заключал выгодные сделки с немцами и поддерживал связь с режимом Виши. В ноябре дело закрыли, а самого Виреля освободили без предъявления обвинений. Как он объяснил прессе после выхода из тюрьмы, его экономическое сотрудничество с оккупантами было лишь прикрытием, позволяющим поддерживать де Голля, На самом деле я был в Сопротивлении с первых минут.

Несколько должностных лиц Центрального бюро разведки и действий, одним из которых был полковник Шарль Янсен, выступили моральными гарантами и подтвердили следственному судье истинность этой политической позиции – Морис Вирель действительно финансировал сеть Сопротивления, правда неизвестно, какую именно. Многие полагали, что он достаточно хитер, чтобы сидеть на двух стульях, и, как утверждали злые языки, Задавая вопрос, мы уже знаем ответ.

* * *

Тома не был создан для этого современного лицея с панорамными окнами – они, словно киноэкраны, неотступно притягивали взгляд. Старые демоны вернулись, он забыл свои благие намерения стать прилежным учеником и всю белиберду, которую годами вдалбливали ему в голову, он хотел быть там, наверху, в своем воображении он путешествовал на край света. Как не смотреть на эти облака, которые плывут прямо перед глазами? Лохматые, толстые, невесомые, готовые раствориться или слиться воедино, гигантские, безымянные, они звали его, посылая дружеские приветы. Подперев голову рукой, Тома витал вдали, пока Арлена не пихала его локтем, призывая очнуться, и он возвращался на землю, на лету поймав тему урока и стараясь вновь стать нормальным учеником.

До следующего облака.

В первый день учебного года произошел и первый инцидент, за ним последовали другие – их вполне можно было избежать, но казалось, что Тома специально лезет на рожон. Он никого не слушал, ни Даниэля, который советовал не нарываться, ни Арлену, которая тщетно просила быть осторожнее, – и только Мари ни в чем его не упрекала. Во дворе лицея небольшими группами собрались ученики, радуясь, что режим учебы в две смены отменен. Арлена, Даниэль и Тома выяснили, что попали в один класс с научным уклоном, и тут к ним подошел воспитатель, Месье Вирель, вы сегодня утром не успели завязать галстук? Завтра не забудьте.

– Я больше не ношу галстук.

– Это обязательно для старшеклассников.

– Простите, но внутренний устав требует только правильной одежды, а галстук – это аксессуар, указывающий на классовую принадлежность, и потом, это уродство, я не желаю носить петлю на шее.

Воспитатель попытался его вразумить, Все лицеисты носят галстук, это норма поведения. Но аргументы и советы не действовали, и Тома оказался в кабинете директора, которому были знакомы все эти заскоки, Без галстука не появляйтесь.

Среди множества неурядиц в жизни Тома самой неприятной, конечно же, был отец: Морису достаточно было приподнять бровь, чтобы сын стушевался, или отчитать его, зловеще чеканя каждый слог, или же молча посмотреть и вздохнуть, качая головой, словно поражаясь безмерной глупости своего отпрыска, и Тома готов был провалиться сквозь землю. В тот вечер Мари было тревожно, потому что Тома твердо настроился на противостояние – он больше не будет ходить в этот лицей, где только теряет время, он хочет лишь одного: писать стихи, и готов сбежать из дома, если придется. И когда за ужином Морис спросил, как начался учебный год, она испугалась, тем более что Тома замер и уставился в тарелку с супом, Хорошо, мы в одном классе с Даниэлем и Арленой.

– Что за прискорбная идея – позволить девочкам учиться вместе с мальчиками, они занимают чужое место и отвлекают от занятий. Тебе так не кажется?

– Арлена – единственная девочка в нашем классе.

– Ты уже решил, чем хочешь заниматься?

– …Да, я хотел бы писать стихи, – спокойно ответил Тома.

Морис застыл, не донеся до рта ложку с супом-пюре из белых грибов, и разразился хохотом, таким искренним, что засмеялись Жанна и Мари, а затем и сам Тома, Чувство юмора, сынок, это прекрасно, оно тебе пригодится.

Тома знал, что поэтов никто не понимает, такова их участь – быть отвергнутыми и безвестными, а то и презираемыми, но именно страдание и оплеухи, безразличие и враждебность куют их талант, они должны пройти неслыханные испытания, чтобы выжить и выразить себя, а потому назавтра закаленный невзгодами поэт при галстуке отправился в лицей.

Второй инцидент случился несколько недель спустя на уроке английского. Сидя рядом с Арленой, Тома делал вид, что прилежно записывает, а на самом деле левой рукой набрасывал стихи в черной тетради, закрывал глаза, опустошал ум, в голове неотвязно крутилось слово «арбуз», он не понимал почему, арбуза он не ел давным-давно, само название ассоциировалось с «вольнодумцем» и «вонючим» – начало хорошее, процесс идет мощно, шесть строк на одном дыхании, и каждая вибрирует. Тома обожал это ощущение: быть медиумом, который держит перо и улавливает внутренний голос, диктующий строфу. Он перечитал написанное, нашел, что в этом есть некое изящество, может, потому, что писал не он, а существо, спрятанное в его мозгу. Тома, что я сейчас сказал? Тома поднял голову, обнаружил перед собой преподавателя английского.

– Не знаю.

– Вас не интересует то, что я говорю?

– Ваши уроки – это кошмар, вы скучный, вы прививаете нам отвращение к поэзии, и мне у вас учиться нечему.

Тома снова оказался на ковре у директора, который пытался расшифровать записи в черной тетради, Это что за тарабарщина? «Вонючие арбузы»… Ладно, не будем ходить вокруг да около, выбирай себе наказание: или ты извиняешься за дерзость и остаешься на три часа после уроков, или не извиняешься и тебя исключают на три дня.

Тома скорее умрет, чем признает свою неправоту, но если его исключат, то вызовут отца, тот начнет кричать, изничтожит его своим презрением и сарказмом, а Тома пока не в силах ему сопротивляться, он должен закалиться, найти способ вырваться из отцовских рук и не позволять больше издеваться над собой. Нужно немного подождать, набраться смелости для бегства, стать мужчиной, Я извинюсь, но на его уроках можно сдохнуть от скуки.

Когда учитель литературы заболел, его заменил молодой преподаватель, который на первом же занятии попросил учеников рассказать о своих литературных пристрастиях и о том, кем они хотят стать. Последовало недоверчивое молчание, лицеисты переглядывались – они не привыкли к тому, что их просят высказаться, Ну же, смелее, это останется между нами, я только хочу лучше вас узнать, а если не хочется говорить – что ж, не говорите. Встал мальчик во втором ряду и представился, он собирается заняться мебельным бизнесом отца, хотя сам предпочел бы получить диплом бакалавра, но отец считает, что лучше учиться на практике. Снова повисла тишина. Следующим решился Даниэль, Даниэль Янсен, после диплома пойду в подготовительный класс, затем сдам вступительный экзамен в Сен-Сир, но, поскольку школу разбомбили, неизвестно, где будут проходить занятия. Больше никто не вызвался, и учитель обратился к Арлене, Мадемуазель, вы единственная девушка в классе, чем вы хотите заниматься? Арлена помедлила, откинула прядь волос со лба, Мне хотелось бы работать в промышленности, особенно в авиационной, но ни одна инженерная школа не принимает женщин, а информацию найти трудно.

После уроков Арлена подошла к Даниэлю, подождала, пока они останутся одни, Я не знала, что ты хочешь идти в армию.

– А ты не говорила, что мечтаешь стать инженером.

– Быть солдатом, постоянно рисковать собой – это не профессия, невозможно жить, когда над головой висит угроза смерти. И для близких это тяжело.

– Наоборот, это возможность жить ради великой цели и с честью служить своей стране.

– Я бы не могла быть с мужчиной, который предпочитает умереть за свою страну, чем жить ради своей семьи.

– Мы с тобой друг друга стоим: я вот считаю, что женщина-инженер – это оксюморон.

С Даниэлем было сложно – вид у него несерьезный, он вечно улыбается, его убеждения не кажутся искренними, его трудно раскусить. Арлена не понимала, то ли он такой ретроград, то ли провоцирует ее, то ли шутит, ей хотелось бы узнать, что он думает, но это невозможно – вот он уже отвернулся. Даниэля не слишком любили, сказывалась его поддержка Петена во время оккупации, многие скептически отнеслись к его объяснениям и не разговаривали с ним, тем более что он общался со стрижеными учениками, которые готовились поступать в Сен-Сир. Он участвовал в их ночных марш-бросках, спортивных тренировках, посиделках у костра, поднимал гантели, чтобы накачать мускулы, распевал с ними военные песни, продирался через леса Фонтенбло; это они защищали его от однокашников в темные годы, а когда Тома или Арлена упоминали этих фанатиков с их жесткими принципами, он возводил глаза к небу, пожимал плечами или просто уходил. Когда они спрашивали Даниэля о загадочной роли его отца во время войны и о том высоком положении, которое он наверняка займет сегодня, он корчил недоуменную физиономию, Нам-то ты можешь сказать, он правда работает на спецслужбы?

– Я его ни о чем не спрашиваю – когда он сам расскажет, я с вами поделюсь.

Тома считал, что Даниэль стремится походить на отца, быть таким же неуловимым и загадочным, намекать, будто знает нечто важное, но не может выдать тайну, Сами догадайтесь, думайте что хотите. А еще эта его новая манера незаметно передвигаться, замирать за спиной или в кресле, не дыша, наблюдая или подслушивая, сливаться с пространством, словно он хочет стать невидимым. Во дворе лицея он мог стоять один среди гуляющих учеников, опустив голову, ссутулив плечи, засунув руки в карманы, и его словно не замечали.

Можно подумать, он упражнялся в маскировке.

Арлена подхватила грипп и несколько дней просидела дома, пропустив неожиданную контрольную по математике, Три задания, у вас пятнадцать минут. Тома пришлось выпутываться в одиночку. Сидя над сложной задачей по тригонометрии, он успокаивал себя, Без паники, не так уж это сложно, и вообще, это просто кривые углы в дурацких треугольниках. Но синусы и косинусы оказывали пассивное сопротивление. Он поискал помощи у одноклассников, повернулся, вытянул шею, но соседи сзади загородили локтями свои листки; он попробовал решить задачу сам, выписал бессмысленные цифры, с отчаянной мольбой посмотрел на Даниэля, сидящего через проход, но тот пожал плечами и вернулся к своей работе. Когда преподаватель погрузился в чтение газеты, Тома привстал и ухитрился подглядеть ответ у товарища спереди, но решение восстановить не смог. Он нарисовал большой вопросительный знак на своем незапятнанном листке и начал собирать вещи. Внезапно Даниэль сложил вчетверо свой черновик и, поглядывая на учителя, передал Тома, чтобы тот списал.

Через неделю после начала занятий в частной школе Мари дождалась воскресного послеобеденного часа, когда отец раскурил сигару в зимнем саду, растянувшись на бело-зеленом плетеном шезлонге с газетой на коленях, и объявила, что не хочет терять время на уроках, и, не успел он спросить, чего же она тогда хочет, уточнила, Я хочу научиться витражному искусству, я нашла витражиста, мэтра Луи Варнье, который берет меня подмастерьем, ему нужна помощница. Если ты не возражаешь, я начну со следующей недели. Морис Вирель предположил, что это очередная причуда дочери после лоскутного шитья, переплетного дела или золочения дерева, и засомневался. Жанна, устроившаяся на соседнем шезлонге, ждала его решения. Я хочу этим заниматься, продолжила Мари, это невероятно интересно, и сейчас столько разрушенных церквей, а витражистов не хватает. А еще этот витражист работает только для католической церкви.

В этот теплый октябрьский день после вкусного обеда Морису не хотелось ни спорить, ни изображать жандарма, он решил, что даже если это прихоть, то пусть – рано или поздно Мари выйдет замуж, обзаведется детьми и домом, станет заниматься ими, вот что важно, Давай, дочка, если у тебя это серьезно.

Морис считал нынешнее поколение мягкотелым, в его время созревали намного раньше; возможно, война выбила молодежь из колеи, а политика лишила вкуса к жизни – дочь не имеет романтических наклонностей, думает только о своих кисточках, а у Тома нет подружки, он витает в облаках. Впрочем, мужчины последними узнают о сердечных перипетиях в доме, следует расспросить Жанну, женщины всегда в курсе. Мари должна сделать хорошую партию, уж хороших партий предостаточно, сын Янсена стал бы идеальным зятем. Что ты думаешь о Даниэле? – спросил Морис у дочери, рисовавшей на веранде. Он тебе нравится?

Мари покраснела, прикусила губу, ее глаза блеснули – это добрый знак. Морис повернул голову и увидел Даниэля, который читал книгу у него за спиной, Надо же, ты здесь, Даниэль, я тебя не заметил.

Вот так родились слухи, так эти разрозненные элементы оказались вместе. Мари и Даниэль. Главным героям и слова сказать не пришлось. Для всех это было ясно. Даниэль и Мари. Они созданы друг для друга, разве нет? Как Поль и Виржини, как Тристан и Изольда. Главные герои молчали, хотя могли бы возразить, Что еще за выдумки? Мы не согласны. Мы просто друзья детства. Но никто из них не возмутился. Мари была вне себя от счастья: отец исполнил ее заветное желание и разрешил работать в мастерской мэтра Варнье, хотя она думала, что он откажет, и потом, надо признать, Даниэль был единственным мальчиком, который тронул ее, единственным, на кого она смотрела, вздыхая.

Что думает Даниэль, никто не знал – он просто улыбался.

Очень скоро пришлось признать, что для Мари витраж не мимолетное увлечение, а страсть. Она встает ни свет ни заря, едет через весь Париж на метро, потом на автобусе, в восемь часов оказывается рядом с мэрией Сент-Уэна, где трудится до самого вечера в промерзлой мастерской с допотопной дровяной печкой, безропотно соглашаясь на самую неблагодарную работу – удалять из щелей штукатурку и аккуратно снимать мастику, очищать удушливым нашатырным спиртом места, пораженные плесенью или грибком, шпаклевать кистью или большим пальцем, патинировать свинцовые вкладки, прочищать скальпелем вынутые из оправы пластины и выполнять другую работу, столь же кропотливую, сколь и необходимую. Она справлялась со всем, не жалуясь и не жалея сил, и мэтр Варнье, строгий и придирчивый, попросил ее рассортировать стекло по оттенкам, поскольку заметил, что у нее острый глаз, – никто не разберется лучше в этом кавардаке и не составит визуальный каталог. Мари перебрала десятки коробок, содержащих не менее двух тысяч образцов стекла разных цветов и размеров, и обнаружила, что многие из них одного оттенка; ей пришлось разрезать их на одинаковые палочки, потому что цвет меняется в зависимости от площади и толщины стекла, часами сравнивать бесконечно малые различия в оттенках, раскладывать кусочки один за другим по цветовой гамме, и в конце концов она создала каталог из ста пятидесяти двух тонов, который отныне будет служить эталоном для мастерской.

Это увлечение стремительно изменило Мари: хрупкая девушка превратилась в деловую сотрудницу, которая, переступив порог мастерской, облачается в рабочий халат и защитный передник, она забыла про косметику, которой и раньше не злоупотребляла, и собирала волосы в обычный хвост. Когда Жанна заметила, что волосы дочери стали тусклыми и жесткими, и посоветовала добавлять в шампунь желток и ложку оливкового масла, та взглянула на мать с недоумением и постриглась под мальчика, что было куда практичней. Но главная перемена, даже революция, произошла в воскресенье, когда Мари появилась дома в черных брюках. Отец поправил очки и подошел к дочери, Ты что на себя напялила? Немедленно переоденься.

– Мне и так хорошо, в мастерской и дома я один и тот же человек, зачем мне переодеваться? Я хорошо себя чувствую и в платье, и в брюках, я остаюсь женщиной на работе и дома, мне удобно в брюках, и я не сниму их, пока не захочу надеть платье.

Жанна и Тома уставились на Мориса, ожидая взрыва, который неминуемо следует за лобовой атакой, но он молча скривился, разглядывая дочь, А ты, Даниэль, почему молчишь? Это и тебя касается. Что думаешь?

– Не знаю, посмотрим.

Даниэль не страдал из-за Мари, пусть режет свое стекло до мозолей, носит рабочий халат или курит махорку – это ее дело и только ее, и все считали, что ей повезло иметь такого покладистого суженого, а Даниэль обнаружил, что стал либералом. Страдал же он из-за Арлены, которая опережала его по всем статьям, отняла его первое место по самым важным предметам, поднимала руку, чтобы ответить на самые каверзные вопросы, вызывалась решить у доски любое заковыристое уравнение, получала поздравления от преподавателя, и тот приводил ее в пример. Даниэлю невыносимо было слышать, как Арлена называет все задачи парой пустяков и как все утверждают, что она далеко пойдет, он-то знал, что никуда она не пойдет, – научные исследования испокон веку были заповедным уделом мужчин, как охота или война, и нет причин, чтобы это переменилось, ведь такова исконная природа мужчины и женщины, а нарушение естественного порядка вещей и невозможно, и нежелательно. Будь она писательницей, их отношения могли бы принять иной оборот, но чего ждать от человека, который присвоил место, по всем законам принадлежащее тебе, Почему ты так стараешься, чтобы стать преподом по математике или физике?

– Я не хочу стать преподом, я хочу стать инженером.

– Женщин-инженеров не бывает, и знаешь почему? Потому что тебя никогда не будут слушаться рабочие на заводе или на стройке, они будут смеяться тебе в лицо, так что зря стараешься.

– Все меняется, это называется эволюцией, раньше первым был ты, теперь я. Ты второй, и знаешь почему? Потому что я лучше тебя.

Событие, произошедшее ровно в пятнадцать часов тридцать шесть минут на уроке французского, навсегда останется в памяти лицеистов, которым довелось его пережить, а те из них, кто обзаведется внуками, будут им с волнением его описывать. Учительница как раз говорила о крепких узах дружбы, связывавших Гюго и Флобера, о подписанной книге «Мадам Бовари» и о том, как Гюго восхищался в ссылке этим шедевром, когда зазвучала сирена. Сирена мэрии, предупреждающая о бомбардировке, не звучала уже почти год. Никто не понимал, что означает эта жуткая, зловещая тревога. Неужели смерть вернется за новым урожаем и будет косить неудачников? Кидаться ли в убежище? Ученики растерянно переглядывались, преподавательница осмотрела улицу из окна, отметила, что все спокойно, попросила старосту класса спуститься и выяснить все у сторожа, но тут дверь распахнулась, и в класс влетел главный инспектор, де Голль объявил по радио, что Германия капитулировала, война кончилась!

Его слова вызвали секундное оцепенение, своего рода неверие – это слишком хорошо, чтобы быть правдой, – но инспектор чувством юмора не отличался. Один из учеников вскочил, вскинул кулаки вверх и заорал, Война кончилась! Кончилась! За ним повскакали остальные, ликуя от радости и облегчения – они праздновали собственную победу, прыгали козлятами и обнимались. Тома сжал Арлену в объятиях, все тискали друг друга, хлопали по плечам, только Даниэль сидел неподвижно, закрыв глаза. Затем он сделал глубокий вдох, встал и тихо запел, но в общей какофонии этого не заметили. Арлена и Тома отдышались и подхватили слова песни, за ними, один за другим, запели их товарищи. Шум стихал, и все громче звучала «Марсельеза». Все стоя пели государственный гимн, чуть медленнее обычного, будто слова, пропитавшиеся войной, были обращены к пропавшим без вести, к бесчисленному множеству тех, кто уже не вернется, и к тем, кого покалечила эта бессмысленная бойня; у многих выступили слезы на глазах, и они их не утирали.

Жизнь началась вновь. Почти как прежде. В июне стали обсуждать отдых в Динаре. Даниэль тянул с ответом, он не знал, когда будет свободен, его товарищи, которые готовились к вступительным экзаменам в Сен-Сир, разрешили ему отправиться с ними на двухнедельную тренировку в окрестностях Шамбери, а потом Пьер Делейн, друг, который поддерживал его в лицее во время войны, пригласил его в дом своего отца в Бургундии. Тома предложил Арлене поехать в Динар, Да, я с удовольствием, уже шесть лет прошло с тех пор, как мы там были все вместе.

Ирен не поддержала эту идею, она рассчитывала, что Арлена заработает денег на летних каникулах, потому что самой ей трудно сводить концы с концами. Феликс согласился взять Арлену на три месяца помощницей в ресторан, та не смогла отказаться. В итоге Тома предстояли одинокие каникулы в Динаре – у Мари была всего неделя отпуска около пятнадцатого августа, потому что мастерская завалена заказами, а она и думать не хотела оставить свой пост. Каждый проект – головная боль, приходится собирать тысячи стекол, выбитых взрывами, придумывать новые изображения символов веры и Страстей, потому что древние секреты красок утеряны и никто не готов посвятить жизнь созданию витражного панно. Ясно одно: работы тут на десятилетия.

* * *

Арлена невольно стала причиной радикального поворота в развитии современного искусства, который, разумеется, остался незамеченным специалистами по сюрреализму, но тем не менее представлял собой эволюционный прорыв, не в обиду брюзгливым умам, придирающимся ко всему. Из-за Арлены – или благодаря ей, как посмотреть, – Тома отказался от автоматического письма и вернулся к более классической форме, понятной всем. Он прекрасно чувствовал, что Арлена не стала поклонницей его творчества, на тот момент оскорбился, но, перечитав свои стихи месяц спустя, сам их не понял, испытав странное и тягостное ощущение, что эту тарабарщину написал кто-то другой. В Динаре у него было время расслабиться и заглянуть в себя, он часами сидел на террасе третьего этажа, глядя в небо, затянутое тучами, и однажды в четверг пасмурным днем он прищурил глаза, и на него снизошло откровение в духе Рембо[34], которое перевернуло всю его жизнь: облака – это не конденсация водяного пара, как утверждают ретрограды-ученые, нет, это божественные знаки, живые существа, несущие послания, воплощения медиумов, которые диктуют божественные тексты тем, кто умеет расшифровывать их причудливые формы. И Тома погрузился в новый стиль – сюжетную поэзию. Это оказалось несравнимо легче автоматического письма, и когда Тома перечитал написанное, то нашел, что стихи великолепны, проникнуты несравненной гармонией, двойными смыслами, скрытыми истолкованиями и ослепительными находками. Он долго не решался отправить творения своей музе, опасаясь ее реакции, но что такое стих, который не прочла вдохновительница автора? И вокруг никого, кому он хотел бы его показать. Поэтому он взял и послал страницу Арлене, Надеюсь, тебе понравится, эти строки написаны для тебя – левой рукой, рукой сердца.

Четыре дня спустя прибыл ответ, Стихи замечательные, намного понятнее прежних, я не специалист, но они мне очень понравились, их приятно читать, только вот что значит: «Мое алеющее тело, впитавшее краски перистых облаков, трепещет в твоем теле из облаков высококучевых»?

Так началась разнокалиберная переписка: с его стороны – лихорадочная, где смешались элементы земные и мечты между строк, обещания счастья и неясный намек, с ее стороны – приземленная, о толпе народа у Феликса, о бесконечных кружках пива с «Пиконом», о стареющем Сильвио, который играет те же мелодии, что и двадцать лет назад, и отказывается исполнить что-нибудь новенькое, о том, как болит спина под конец дня, и о скудных чаевых, А я, когда выдается спокойная минута, перечитываю «Теорию вероятностей» Пуанкаре и каждый день обнаруживаю детали, которые раньше недопоняла, этот человек – гений, провидец, ты должен достать эту книгу, она просто исключительная. Его закон распределения ошибок Гаусса безумно увлекателен, хотя я не совсем вникла во все аспекты примеров эллипса рассеивания.

Тома дорожил одиночеством, ему было хорошо на своей террасе, вдали от суетного мира, здесь он грезил и писал, все больше времени тратил на письма, отчаянно искал верные формулировки, отражающие суть его мысли, по десять раз начинал заново, ему не нравилась манера, он экспериментировал с эпистолярным искусством, впадал в бешенство из-за неспособности выражаться изящно, оскорблял и презирал себя, яростно рвал листки, а потом сжигал получившееся конфетти в пепельнице. Укрывшись в башне из слоновой кости, он отказывался ходить с родителями на регату, гольф или мессу, отклонял приглашения на ужин от их друзей или детей этих друзей. Единственное развлечение – плавать в семь утра на пустынном пляже Эклюз как минимум час, даже при сильном ветре, когда море неспокойно или идет проливной дождь и он один, не считая какого-то шотландца, осмеливается залезть в воду.

Правая рука – левая рука.

Раз в неделю Тома писал Даниэлю, письма оставались без ответа, но молчание его не смущало, он знал, что друг прочтет свою корреспонденцию, когда вернется из Бургундии, где пытается превратиться в воина. Он писал Мари, та отвечала на свой манер, потому что рано уходила и поздно возвращалась, – она посылала карандашные эскизы проекта, над которым работала для церкви под Руаном, где выбило витражи с изображением жизни святого Михаила. Были собраны сотни кусочков, из них предстояло составить головоломку, довольно печальную – половина деталей отсутствовала. А еще он писал Арлене, иногда она удостаивалась двух посланий, в первом из которых он описывал облака в Динаре или морось, застилающую округу, и свое житье-бытье, не такое уж банальное, потому что он все время думает о ней, и каждый день приближает его к той минуте, когда они снова встретятся, а если совсем уж падал духом, то неловкими словами описывал печаль из-за разлуки с любимыми; второе же письмо, послеполуденное, содержало стихи, иногда четыре строчки, иногда две страницы, а бывало, что он сжигал свое творение, едва написав, потому что такова участь посредственных стихов.

Однажды в субботу Жанна так упрашивала сына пойти с ними на семейную прогулку по Тропе таможенника, что тот в конце концов согласился. Впервые ему предстояло вернуться на мыс Ника, где он бросился в воду, надеясь исчезнуть. Прошло уже семь лет. Тома с опаской ждал столкновения с прошлым, но, увидев изрезанный берег и скалы, о которые разбился, сохранил ледяное спокойствие, словно в тот день решил утопиться кто-то чужой. Я вырос, подумал он, какими же глупыми мы бываем в детстве. Родители гуляли, болтая и восхищаясь необъятной далью, словно она им принадлежала. Они уже все забыли? Доставая платок из куртки, Тома, не заметив, выронил из кармана письмо, отец подобрал его, хотел вернуть, но, увидев на конверте имя адресата, убрал в бумажник.

Перед ужином Тома собрался выйти, но Морис Вирель, читавший газету в библиотеке, окликнул его, Иди-ка сюда, нам нужно поговорить.

– Потом, папа, я кое-что потерял на улице, скоро вернусь.

Морис помахал распечатанным конвертом. Тома сел в кресло напротив, вцепился в подлокотники и опустил глаза, отец пристально на него посмотрел, Ты меня знаешь, я не из тех, кто ходит вокруг да около, поэтому просто скажу: как поэт ты не блещешь, но мне это безразлично, поскольку никто не покупает поэзию, а вот тот факт, что ты посылаешь эти стихи Арлене, весьма огорчителен. По двум причинам: во-первых, тебе не на что надеяться с дочерью горничной.

– Ирен – портниха в кино.

– Брось! Когда-нибудь все это станет твоим, твоим и твоей сестры, тебя ждет гораздо лучшее будущее. Если у тебя нет ни на йоту амбиций, ты ничего не добьешься, рядом должна быть женщина, на которую ты можешь положиться, а эта девочка, хоть и умная, не поднимется выше секретарши. Вполне возможно и даже вероятно, она заинтересована больше, чем ты думаешь. Так что отныне с ней покончено, слышишь? Покончено! Отбиться от своего круга – одна из худших ошибок в жизни. Поверь, это всегда выходит боком. Вторая причина – в этом году экзамены на бакалавра, надо много заниматься, с твоими средними оценками мало шансов попасть в подготовительный по математике и еще меньше – поступить в серьезный институт, я уж не говорю о Политехническом или Центральной школе. Придется очень постараться, чтобы пробиться, так что давай думать вместе. Либо ты сейчас же даешь слово, что оставишь эту девочку, забудешь свои глупости и возьмешься за математику, станешь заниматься, как положено в твоем возрасте, например как Даниэль, поступишь в подготовительный, и тогда все хорошо. Или же я отсылаю тебя в пансион в Швейцарии, где тебя заставят взяться за ум. Тебе решать.

Тома разглядывал узоры на ковре – он никогда не обращал на этот ковер внимания и теперь был удивлен изяществом арабесок, узоров, тонкостью оттенков. Как можно по нему ходить, не замечая? Ведь этот ковер должен висеть на стене, словно это картина. Отец прав, он середнячок в математике, но у него на свой счет нет иллюзий, он не поступит в подготовительный и тем более не пройдет вступительные экзамены, ему хочется улететь с облаками, хочется быть с Арленой, слушать, как она говорит и смеется, читать ей свои стихи, потому что он уверен: рано или поздно его стихи получат признание. А еще Тома знал, что он лишь червяк, мокрица, неспособная противостоять отцу, возразить, послать куда подальше: стоит тому заговорить своим суровым тоном – и он тушуется, стоит чуть повысить голос – и он поджимает хвост, как в худшие дни детства. И тогда Тома решил выбрать окольный путь, он стал мастером обходных маневров, так ведь проще, главное – спастись, не пойти ко дну, выиграть время, время, чтобы окрепнуть и повзрослеть, чтобы дать отпор отцу и сказать все, что он о нем думает, не склоняя головы, Да, папа, ты прав, я сделаю, как ты говоришь.

* * *

Выпускной год промчался, как облака, учились все те же, Тома списывал у Арлены, она ему позволяла, заметив, что теперь он все время пишет левой рукой, Ну и что, тебе это мешает? Тома решил не выдавать себя, он выбрал свой лагерь – лагерь сомнамбулических стрекоз, существ бесполезных, тех, кто видит по-другому, он проводил бесконечные ночи в трущобах Сен-Жермен-де-Пре, а утром, бледный, в растрепанных чувствах, вваливался в лицей, чтобы отдохнуть, больше не носил галстук, курил «Боярд» в маисовой бумаге, якшался с прихлебателями, пропойцами, поэтами, чьих имен еще никто не знал, и воровал их сборники, он вернулся к сюрреализму после того, как встретил нескольких последних живых реликтов журнала «Большая игра»[35], он написал уйму стихов, которые читал Арлене, и той, по ее словам, они очень нравились, или же вкладывал свои творения в ее тетради и учебники, чтобы она нашла их вечером, когда сядет заниматься.

Так она будет думать о нем.

Однажды в воскресенье он поцеловал ее в губы, положил руку ей на грудь, но она смотрела на него с таким ошеломленным видом, что он никогда больше так не делал. Он был счастлив, потому что видел ее каждый день, сидел рядом с ней в лицее, она лидировала в гонке, заставляла его собраться и открыть учебники, устраивала головомойку, чтобы он начал зубрить, Не будь дураком, Тома, займись делом, хотя бы ради того, чтобы отец оставил тебя в покое. Сегодня у всех поэтов есть диплом бакалавра.

Но Тома не слушал – он достиг важной вехи, у него созрел безумный замысел, поначалу он не понимал, грезит он или, наоборот, в кои-то веки нащупал реальность, потом осознал, что это и есть выход, его будущее, и с тех пор двигался в этом направлении. Он расспросил мать о своих имущественных правах сейчас и потом, когда станет совершеннолетним, ему трудно было ориентироваться в запутанной семейной ситуации – где капитал отца, а где матери. Жанну эти детали не интересовали, она предпочитала, чтобы всем занимался Морис, тот прекрасно умел приумножать семейные деньги, а женщины не разбираются в финансовых схемах и налоговых тонкостях, но она не хотела, чтобы сын беспокоился, деньги у него будут. И тогда Тома приступил к тщательной разработке своего плана.

* * *

Арлена не заметила, что Даниэль переменился, и такой крутой поворот было трудно себе представить – откровение снизошло на него во втором триместре на сочинении по литературе.

Это и было самым странным.

Обычно этот несерьезный предмет вызывал у него легкое презрение, он считал литературу не более чем дамским развлечением для кафе. Главное – писать без ошибок, чего он давно добился, а остальное лишь болтовня и потеря времени, которое лучше потратить на математику и физику. Он недоверчиво и с незнакомым волнением прочитал тему, которую преподаватель вывел на доске: «Наши настоящие враги – это мы сами. Боссюэ», У вас два часа. Даниэль взглянул на Арлену и Тома, которые сидели в соседнем ряду слева. Арлена не отрывала глаз от темы, затем повернулась и посмотрела на него долгим взглядом. И тут Даниэль подумал, А вдруг это правда?

Как сблизиться, если нет ни единого мостика, если мы только смотрим друг другу в глаза и глупо улыбаемся, если не создаем более глубокие связи? Даниэль хотел доказать Арлене, что у них гораздо больше общего, чем она думает, а различия, пусть и очевидные, второстепенны. Отныне на каждой перемене он пускался в рассуждения, спрашивая мнения Арлены, реже – Тома. После уроков он приглашал их в соседнее бистро, чтобы поговорить, Ведь если не разговаривать, то как узнать друг друга по-настоящему?

В середине апреля за чашечкой дымящегося кофе с молоком Тома сказал Арлене, Ты видела? Рада, наверное, ведь вчера женщинам разрешили становиться судьями.

– К счастью, да, но еще столько неравенства, что руки опускаются.

– Не преувеличивай, – заметил Даниэль, – положение дел улучшается, но постепенно, нельзя же исправить все ошибки мира по щелчку, они – неотъемлемая часть жизни.

– Тем более нужно стараться улучшить нашу участь на этой земле, – ответила Арлена. – Принимать ошибки как неизбежность – значит быть на стороне правых, а бороться против несправедливости – на стороне левых.

– Эй, я никогда не говорил, что против перемен, наоборот, я всегда за эволюцию, но в разумных пределах.

Эта дискуссия, как многие предыдущие и последующие, мало что изменила, но лишний раз показала, какая пропасть разделяет их представления о мире. Воцарилось тягостное молчание, Даниэль заказал еще три кофе с молоком.

– Вот я, например, – сказал Тома. – Я бездарь в математике, и, вообще-то, это несправедливо, ведь моей вины тут нет. Правда, я мало занимаюсь, но даже когда старался, оценки лучше не становились… Кстати, я сейчас читаю одну книгу, она вышла пару лет назад, это история маленького принца, который высадился на незнакомой планете, просто потрясающе.

Да, перемены случились, и небывалые: еще вчера они казались невозможными для этих двух упрямых птенцов – внутренние метаморфозы у одного, внешние у другой. Арлена впервые в жизни внимательно посмотрела на себя в зеркало умывальни и призадумалась. Сняла резинку с короткой косички, открыла лоб, распустила волосы по плечам, долго их расчесывала, откидывала направо, потом налево, нет, лучше снова направо, но все равно что-то не то, Надо сходить в парикмахерскую, решила она. Как заведено, по воскресеньям Ирен превращалась в цирюльника, раз в месяц она стригла дочерей портновскими ножницами, всех четырех, став специалистом по стрижке «каре», – десять минут на каждую, к тому же бесплатно. Пока Арлена не заявила, Я хочу отрастить волосы.

Арлена порылась в ящике шкафа, рассматривая скудный набор косметики, которую Ирен использовала по торжественным случаям, нанесла немного тонального крема на щеки, чуть-чуть помады на губы – результат не очень, и она задалась вопросом, как же стать женственнее.

Вечером за ужином Одетта не удержалась, Мам, ты видела? Арлена подкрасилась. Ирен посмотрела на дочь, Ой, а я и не заметила, я тебя научу.

– Можно взять твой берет?

Арлена нашла свой стиль именно потому, что не умела делать прическу, – черный фетровый берет Ирен заломлен вправо и скрывает половину лба, такого больше никто в лицее не носит. Она хотела взять у матери взаймы черный непромокаемый плащ, но та скривилась, Нет, только не плащ, так не делается. Ученики провожали ее взглядами, когда она шла через двор, не обращая ни на кого внимания. Через несколько дней в этом самом школьном дворе Даниэль объявил Тома и Арлене, что не станет поступать в Сен-Сир после бакалавра, а будет готовиться к экзаменам в инженерную школу, Которую? Еще не знаю. Война закончилась, нужно по-другому строить будущее.

– Поверить не могу! – сказал Тома. – Ты же об этом с детства мечтал. С чего ты вдруг передумал?

– Я думал над тем, что мы пережили, и с помощью курса философии сделал выводы насчет совести и моральной ответственности. Главное – быть счастливым и радоваться жизни.

– Ты прав, – согласился Тома. – Видел, какая Арлена стала красивая, когда подкрасилась?

– Да, видел.

* * *

В середине мая произошло невероятное событие, которое мало кто заметил. Вернее, три события. По результатам контрольной по математике Арлена стала первой с девятнадцатью баллами, а Даниэль получил шестнадцать, поделив второе место с одноклассником, что само по себе удивления не вызывало. Раньше Даниэлю очень не нравилось, когда его обгоняли. В конце ноября он утверждал, что ему просто не хватило времени, всего пяти минут, чтобы переписать все с черновика, иначе оценка была бы выше, чем у нее. Без сомнения. В марте он получил всего пятнадцать – опять проклятущее второе место – и сетовал в разговоре с Тома, Интересно, она-то что собирается делать со своими хорошими оценками, а? В лучшем случае станет училкой по математике в шестом классе. Но в этом последнем триместре Даниэль довольно улыбнулся, будто сам стал первым, и подошел к Арлене после уроков, Поздравляю, рад за тебя.

– У тебя тоже отличный результат.

Тома же получил несчастные шесть из двадцати, Не знаю, как я буду на экзамене. И ушел, весь мрачный.

Короче, Даниэль переменился. Произошло ли это само собой или он приложил усилия? Об этом знал только он сам. Пользуясь отсутствием Тома, он предложил Арлене проводить ее, они прогулялись вдоль берега Марны и присели на скамейку, Тебе и правда идет этот берет. Ты уже знаешь, что будешь делать после диплома?

– Мне нужно разузнать, какое образование доступно для девочек.

– Я имел в виду каникулы, Мари зовет в Динар, но мне не хочется, между нами кое-что было в том году, но теперь с этим покончено, я ее очень люблю, но скорее как сестру. Вот думаю, не поехать ли нам туда вместе.

– У меня каникулы будут только по воскресеньям, надо зарабатывать деньги, мать нашла мне на лето место в столовой булонских студий.

– Ладно, я останусь в Париже, буду забирать тебя с работы, погуляем, посмотрим Париж как туристы, я никогда не был ни на Эйфелевой башне, ни на Монмартре.

– Я тоже.

– У меня для тебя подарок. – Даниэль достал из ранца сверток из бежевой бумаги, обвязанный голубой тесемкой. – Я увидел это в витрине и кое-что вспомнил.

Арлена потянула за тесемку, развернула и обнаружила палисандровые китайские счеты с тринадцатью рядами, Ой, какие замечательные.

– Когда будешь ими пользоваться, думай обо мне.

* * *

В воскресенье на Троицын день лето немного поторопилось с приходом, судя по толпе, которая устремилась на Марну. Война стала далеким воспоминанием, ресторанчики были набиты битком, отовсюду доносились отголоски аккордеонов, на обоих берегах некуда было ступить: семьи устроили пикники на белых скатертях, водные велосипеды прокладывали путь между шлюпками. Словно каникулы наступили до срока. Мари и Арлена медленно гребли на арендованной лодке. Сидящий на носу Даниэль опустил руку в воду, на корме Тома подбадривал девочек, следя за движением на реке. Мари прикурила сигарету, бросив весло, лодку начало разворачивать, Осторожней! – крикнул Тома. Вставай! Давай, Даниэль, сядем на весла, пусть девочки отдохнут. Все поднялись, расставив руки, словно эквилибристы, и осторожно поменялись местами на узком суденышке, которое начало раскачиваться. Мари держалась за Тома, Арлена – за Даниэля, качка усилилась, лодка дернулась, едва не перевернувшись, они закричали, Мари схватилась за Даниэля, тот потерял равновесие, взмахнул руками в пустоте, упал навзничь в реку, взметнув гигантский фонтан, всплыл, отчаянно забил ладонями по воде и ушел в глубину. Даниэль! Даниэль! – крикнула Арлена, Мари рухнула на колени, пытаясь разглядеть его в мутной взвеси, Тома нырнул, на мгновение исчез, появился вновь, Ничего не вижу! Снова нырнул. Мари и Арлена лихорадочно осматривали поверхность воды, тянулись секунды, смертельные, бесконечные. Через полминуты Тома вынырнул, «Я его не вижу!», набрал воздуха и снова погрузился в реку. Подплыли другие лодки, люди позвали подмогу с берега. Мари и Арлена, закусив губы, схватились за руки. Сколько он продержится? Две минуты, три? Невозможно оставаться под водой так долго. Внезапно всплыл Тома, держа за шею Даниэля без сознания, медленно отбуксировал его к берегу, люди зашли в реку выше колена и потащили Даниэля вверх по откосу, какая-то женщина раздвинула толпу, наклонилась над утопленником и начала массаж сердца, обессиленный Тома упал на колени, Арлена подвела лодку к берегу, прыгнула в воду, Мари за ней. Они добрались до вершины откоса, когда Даниэль начал корчиться в судорогах и изрыгать воду.

На следующий день Арлена отправилась в Сен-Мор к Даниэлю – шесть лет она не была в этом огромном доме, скрытом за стеной, сверху вниз на нее смотрели те же высокие пышные деревья, а она осталась такой же маленькой. Ей открыла служанка в белом переднике, оставила ждать у двери, появилась Мадлен, Как же ты выросла! Совсем взрослая девушка. Она обняла и поцеловала Арлену, До чего же я рада тебя видеть! Утром я нашла незаконченное черное платье, которое шила твоя мать, я так жалела об ее уходе, как она?

– Более-менее, работает портнихой на студиях в Булони. Я пришла узнать, как Даниэль.

– Утром заходил доктор.

– И что сказал?

– Что ему пора научиться плавать.

Дом Янсенов показался Арлене еще внушительнее, чем она помнила, парк – величественнее, а внутри обстановка словно засияла, Мы только что покрасили стены, стало лучше, верно? Мадлен подошла к лестнице, положила руку на перила, подняла голову и крикнула, Даниэль, иди сюда, Арлена пришла.

На третьем этаже появился Даниэль, сбежал вниз и оказался перед Арленой, Я хотела узнать, как ты.

– Сама видишь, как будто ничего и не было.

Мадлен ушла в гостиную, закрыла дверь. Даниэль и Арлена стояли лицом к лицу, Я сижу над тригонометрией, через три недели экзамен на бакалавра, нужна хорошая оценка, чтобы поступить на подготовительный, а это не так-то просто. Постараюсь попасть в спецкласс, если получится, и подготовиться к вступительным. А ты что собираешься делать?

– У девочек нет особого выбора. Ладно, не буду мешать тебе заниматься.

Они молча пошли рядом, он украдкой на нее поглядывал, У меня к тебе есть разговор. Ты веришь в сверхъестественное? В оккультизм?

– Не верю. Все можно объяснить, даже если мы пока не знаем как.

– Согласен… Ты знаешь мадам Надию?

– Ясновидящую моей матери?

– Моя тоже к ней ходит… Так вот, с помощью магического шара и своих заумных идей она довольно четко все предсказала. В начале войны, когда отец исчез, она вопреки всякой логике убеждала маму не терять надежды: «Не надевайте траур, он вернется». Ей привиделся офицер в форме, хотя он держался в тени – мы еще не знали, что отец укрылся в Лондоне и поступил на службу в разведку. Три месяца назад она долго думала над предсказанием насчет меня, в ее видениях был тонущий корабль или грузовое судно, смертоносные волны, утопленник, и она сказала: «Его спасут, сердце остановится, но забьется снова, все закончится хорошо». Мать пожала плечами – я учился в лицее и не собирался плавать на кораблях, вот она меня и не предупредила.

– Просто невероятно.

– Это еще не все. В следующий раз ей привиделась церковь и новобрачные, которые идут под скрещенными шпагами и дождем из лепестков, она описала мою свадьбу, мол, будущую жену я знаю давным-давно и женюсь совсем скоро, а невеста – красавица в чудесном белом платье и фате. Мы жили в большом доме у моря, похожем на дом Вирелей в Динаре, вместе с детьми. Два мальчика, которые играют друг с другом. Родители убеждены, что я женюсь на Мари, и они в восторге, но я-то думаю не о Мари.

– Ты же не веришь в эту чушь. Абсурд какой-то… Знаешь что, Даниэль, мы не поженимся и не заведем детей. Я никогда не выйду за тебя.

– Почему? Я тебе не нравлюсь?

– Сам знаешь, что не в этом дело, просто сейчас нелепо строить планы. Мы на все смотрим по-разному, мы из разных слоев общества, мы не уживемся, ты консерватор, я – нет, ты мечтаешь о женушке у очага, а у меня нет призвания быть домохозяйкой, и я пока не собираюсь ни выходить замуж, ни рожать детей, для меня главное – настоящая профессия и независимость.

Даниэль подошел к Арлене, положил ей руки на бедра, их лица были всего в трех сантиметрах друг от друга. Обоим было непросто, она ни разу не целовалась с мальчиком, да и он, если не считать беглых поцелуев с Мари, был неопытен. Он привлек ее к себе, крепко прижал губы к ее рту, а затем улыбнулся ей.

* * *

Обратный отсчет пошел за неделю до экзамена на бакалавра, когда учеников отпустили повторять пройденное. Чтобы укрыться от буйных сестер, Арлена пряталась на кухне, подперев дверь стулом, перечитывала записи, вспоминала каждый урок, словно он был вчера, повторяла упражнения за год, которые учитель раздавал им вместе с исправлениями, но они ей казались слишком легкими. Не скрывается ли за этим неприятный сюрприз? В последний день занятий пришел директор, чтобы подбодрить класс: обычно экзамен сдают меньше пяти процентов учеников, но им не о чем волноваться, потому что их хорошо подготовили.

В субботу осталось двое суток до судного дня. Арлена боялась только философии, она не очень понимала все эти многословные рассуждения, не видела смысла в бесконечных спорах, эти интеллектуальные выверты были слишком абстрактны и оторваны от реальности, принцип рассуждения «тезис – антитезис – синтез» ее раздражал, потому что умозаключение должно быть окончательным – ты либо прав, либо нет, поэтому она учила конспекты наизусть, чтобы получить хотя бы минимальный балл, и сейчас в третий раз повторяла, Кант стремится отвратить человека от его природы, облагородить человеческий разум, избавить человека от присущего ему эгоизма и личных интересов, чтобы он получил способность мыслить непредвзято… – когда в дверь кухни забарабанили, Оставь меня в покое, я работаю!

– Тут на лестнице молодой человек, он хочет тебя видеть, – сказала Одетта через дверь.

– Иду, – крикнула Арлена. – Скажи, пусть подождет секунду.

Она встала, слегка волнуясь, собралась было отодвинуть стул, подпирающий дверь, но передумала, посмотрела в маленькое кухонное зеркало, распустила косу, пальцами расчесала волосы, пощипала себя за щеки, выскочила в коридор, оттолкнув сестру, и та пошла за ней в спальню, где Арлена торопливо стянула свитер и надела белую блузку, Сиди здесь, Одетта, и только попробуй сунуть нос. Затем кинулась к входной двери, сделала глубокий вдох, распахнула ее с широкой улыбкой и увидела Тома, А, это ты!

Несколько секунд они стояли лицом к лицу, Мне нужно было тебя увидеть, это важно.

– Ну, заходи.

– Нет, давай лучше пройдемся, мне хочется подышать воздухом.

Они спустились по улице Аристида Бриана до Марны и зашагали вдоль берега, мимо пожилого рыбака, уставившегося на неподвижный поплавок. Арлена бросила взгляд на Тома, Как у тебя дела с повторением пройденного?

Тома достал пачку «Житан» из кармана куртки, предложил Арлене – та отказалась, покачав головой, – прикурил, держа сигарету левой рукой с пятнами чернил, Обойдутся без меня. Я не пойду на экзамен, иначе меня там раскатают в пух и прах, и это будет катастрофа, ты же знаешь моего отца.

– Не дури, нельзя отступать, у тебя есть все шансы.

– Я в научном классе и полный бездарь в математике. Наверняка провалюсь.

– Тебе может попасться билет, который ты знаешь, ну или наверстаешь баллы на других предметах – ты же так старался, нельзя сдаваться, не попробовав. И потом, в этом году реформа бакалавриата, придираться не будут, ты же слышал, что сказал директор: «Стране нужны бакалавры, которые будут ее восстанавливать». Даже если ты провалишься, это не страшно, такое бывает, пойдешь на второй год, твой отец смирится. Я вот уверена, что ты можешь сдать экзамены. Ну пожалуйста, ради меня.

Тома подошел к Арлене, посмотрел ей в глаза, Давай уедем прямо сейчас, все равно куда, на Юг, на край света, куда захочешь, я все выяснил, у меня есть деньги, мы будем счастливы. Можем пожениться, если хочешь. Я очень давно об этом думаю и все подготовил, а потом понял: сейчас или никогда, мы убежим от этих ограничений, задышим полной грудью, станем свободными.

– Сейчас не время, я-то хочу сдать на бакалавра, учиться дальше, получить профессию.

– Умоляю, уедем вместе, нас ждет прекрасная жизнь, ты даже не представляешь.

– Я не хочу уезжать, Тома.

– Значит, не хочешь ехать со мной.

– Ни с тобой, ни с кем-либо еще, я хочу изменить свою жизнь, получить интересную профессию, стать независимой, понимаешь? Бегство не решит твоих проблем. Тебе придется противостоять отцу, сказать ему, кто ты есть и чего на самом деле хочешь.

Тома резко отвернулся, Арлена удержала его, глаза у него покраснели, она обняла его, крепко прижала к себе, он ее оттолкнул, Ты меня не любишь.

– Ты мой лучший друг.

– Я не хочу быть твоим другом.

– Тома, экзамен через два дня, не делай глупостей, обещай, что придешь и постараешься сдать. Поговорим потом, на свежую голову.

– …Я все знаю.

– Что ты знаешь?

– …Ты такая же, как все!

Он дернул плечами, отступил на несколько шагов, выхватил из внутреннего кармана куртки пять листков, скомкал их, бросил на землю и быстро ушел. Арлена подобрала разбросанные ветром бумаги – почерк нечеткий, она с трудом разобрала несколько строк, а когда подняла голову, Тома уже не было.

Арлена позвонила со стойки оживленного бистро, повесила трубку, устроилась за круглым столиком, на котором дымилась чашка кофе с молоком, разгладила ладонью смятые листки и попыталась разобрать стихи Тома. С начала года он затеял игру: давал ей свои творения, но не в руки, а исхитрялся незаметно подсунуть в карман, или в учебник, или в ранец, или в шерстяную шапочку, и в самый неожиданный момент из тетради появлялось неразборчивое четверостишие, иногда два; однажды она обнаружила бумажный ком в пенале и не могла понять, как он умудрился его туда запихнуть. А игра заключалась в том, что стихи не обсуждались, словно отпала нужда говорить «мне понравилось» или «так себе», поэтому Арлена не упоминала эти строки из ниоткуда. Зачем обсуждать поэзию? Это была их тайна, она хранила все листки в картонной папке, полагая, что однажды Тома сам о них заговорит или попросит вернуть. Несколько недель назад источник иссяк, – может, она что-то не так сказала? Арлена с удивлением осознала, что листает учебники и тетради, роется в карманах в поисках стихов, она не понимала, почему перестала их получать.

Даниэль зашел в кафе и подсел к Арлене. Та пересказала разговор с растерянным и отчаявшимся Тома. Даниэль задумчиво произнес, Тома давно махнул на все рукой. Две недели назад я заметил, что он не занимается, предложил помочь с математикой, тогда он заявил, что не идет на экзамен, он боится отца, паникует при одной мысли о том, что будет, когда он провалится, он хотел спрятаться у тети в Бельгии, но та не согласилась, нужно разрешение родителей. А сегодня он предложил тебе уехать. Он бежит от реальности, играет в непонятых про́клятых поэтов[36], хочет, чтобы его жалели и твердили, какой он гениальный, хотя его стихи – ерунда.

– Не ерунда, это сначала было что-то невнятное, а сейчас он стал писать лучше. Одно стихотворение вообще замечательное. Но странно, что Тома не смывает с рук чернила.

– Да, я тоже заметил. Экзамен послезавтра, идти или нет – решать ему, но он убежден, что провалится, что пора выступить против отца и освободиться. Что может сделать Морис Вирель, кроме как обругать его? Ничего. Тома должен был привыкнуть, но перед отцом он чувствует себя ребенком. Я позвоню ему, чтобы поддержать. А ты действительно считаешь, что его стихи хороши?

Арлена нерешительно прикоснулась к мятым листкам, но передумала, аккуратно сложила их и убрала в карман: стихи принадлежат ей, и Тома бы не понравилось, если бы она их показала. Даниэль сел к Арлен на скамейку, поцеловал в губы, допил ее кофе и закурил сигарету, Предупреждаю, я много занимался, и мои оценки на бакалавра будут лучше твоих.

Разве что по физкультуре, улыбнулась она.

* * *

Ученики заходят в класс, занимают места за столами, расставленными подальше друг от друга. Взять с собой можно только пенал. Надзиратель ходит между рядами, раздает билеты, Если вам нужна бумага для черновиков, поднимите руку. У вас два часа. Выходить запрещено, обратно вас не пустят. Тома не знает никого из этого лицея в Венсене, он читает правила экзамена: в первом вопросе нужно выбрать одну из трех задач – третья, уравнение эллипса с осями симметрии, вроде несложная, а вот во втором задании – пять вопросов по тригонометрии, они обязательные и куда сложнее, чем кажутся. Тома смотрит на экзаменационный билет, словно тот собирается выдать все секреты, а его товарищи принимаются за дело. Надзиратель садится за стол на подиуме, достает из сумки книгу, начинает читать, время от времени оглядывая аудиторию. Тома хочется встать и сдать чистый лист, это было бы круто. Он ведь твердо решил не приходить, убежденный, что провалится, но накануне позвонил Даниэль, они проговорили целый час, Тома сопротивлялся как мог, но друг сумел найти слова, чтобы убедить его попытать счастья. Или он сам передумал. Выше голову! Мы сражаемся против коварного врага, превосходящего по численности, но храбрость принесет нам победу. Тома записывает первый пример на черновике, пытается вспомнить, как решал такую же задачу несколько месяцев назад. Вроде получается. Он выстраивает убедительное доказательство, достойное пера серьезного бакалавра. Остается полтора часа на основное задание. Он ныряет в лабиринт. За каждым поворотом – враг. Тома терпеть не может тригонометрию, тангенсы, синусы и косинусы. Давно выношенная ненависть. Геометрическое место точек N и P тормозит все дело. Придется рискнуть, надзиратель спокойно читает, товарищи корпят, не поднимая носа. Будь что будет. Тома открывает пенал, достает одну из двух шпаргалок, сложенных в гармошку из шестнадцати квадратиков – с обеих сторон они исписаны всеми мыслимыми уравнениями, тригонометрическими формулами, смежными углами и неравенствами. Находит ответ, который поможет преодолеть препятствие, выдыхает. Олимпийское спокойствие и облегчение. Шпаргалку он читает с трудом, слишком мелко написано. Благодаря этой чудесной помощи он разделывается с первой задачей, вторая потруднее, он переворачивает благословенный листок, ищет спасительное решение и вдруг слышит, Вам помочь? Тома поднимает голову – рядом стоит надзиратель, он и не слышал, как тот подошел. Этот гестаповец берет шпаргалку, с видом знатока внимательно ее разглядывает, Для вас экзамен окончен. Я позвоню директору!

Тома шел по незнакомому кварталу. Он знал, что́ его ждет, отец выпустит ему кишки и вырвет глаза за то, что он опозорил семью, и на этот раз мать ничем не поможет. Как ни странно, он не волновался и не боялся, словно не его уличили в жульничестве. Он чувствовал себя изможденным и уставшим. Хотелось преклонить колени, помолиться, лечь на тротуар, закрыть глаза и проспать много лет, не думая ни о чем, главное – чтобы без снов, наши грезы – наш приговор. Спектакль окончен. Он сел на скамейку, левой рукой достал сигарету, сунул в рот и забыл про нее – так и сидел с коробком спичек, не прикурив, и твердил себе, что должен ясно мыслить, сделать выводы из неудач, понять, почему никто не принимает его всерьез, почему он не может выбраться из ямы, но даже эта задача казалась непосильной. Все равно ничего не получится. Единственное, о чем он думал, – это о море, хотелось заплыть подальше, так далеко, как не заплывал ни один человек. Правая рука – левая рука. Сколько раз ему повторяли, что он должен быть реалистом? Он вернется на оставленный путь. Перейдет по ту сторону границы. Где будет спокойно. Где никто не станет учить его, кем он должен быть. И где он, возможно, узнает, кто же он на самом деле.

Правая – левая.

Тома писал за столом в своей комнате, пальцы в чернилах. Перечитывал, комкал страницу и бросал в мусорную корзину к десятку других черновиков, начинал новое письмо, вымарывал, зачеркивал, рвал на мелкие кусочки. Вытряхнул два ящика секретера, запихнул в холщовую сумку эти жалкие бумажки вместе с содержимым мусорной корзины, пролистал свой дневник, схватил ножницы и методично вырезал страницы, пока не осталось ничего, что можно прочесть. Он столкнулся с горничной, которая протирала перила белой тряпкой, Я пойду гулять, Мишель, к ужину не вернусь. Закрыл за собой парадную дверь, спустился по ступенькам, но вместо того, чтобы выйти на улицу, направился в глубь сада за лавровую изгородь. Исчез в сторожке садовника, появился оттуда с веревкой, обмотанной вокруг плеча, и лестницей. Приставил ее к каштану, бросил на землю бумаги из сумки, методично поджег их спичкой. Вскоре пламя пожрало все листки. Он забрался на лестницу, надежно привязал веревку к ветке, накинул на шею петлю, затянул потуже, посмотрел на свое прошлое, сгорающее у ног, и бросился в пустоту. Лестница упала, он подергался секунд десять и застыл, свесив руки вдоль тела.

Труп Тома обнаружил в конце дня садовник, удивленный, что украли лестницу. Что, кроме банальностей, можно сказать о Жанне и Мари, когда он в панике побежал за ними? Мать страшно закричала, кинулась поднимать сына, садовник с женой пытались образумить ее, сказать, что уже бесполезно, но она с такой яростью приказала ей помочь, что они безропотно повиновались; втроем они приподняли мертвый груз и ослабили веревку, потом, выбившись из сил, отпустили Тома, и тот начал вращаться вокруг своей оси, словно в нем еще сохранялась искра жизни. Отвяжите моего сына, велела Жанна.

– Но, мадам, нужно подождать полицию, мы не можем…

Жанна не дала ему договорить и зарычала, Отвяжите его! Садовник прислонил лестницу к дереву, но не сумел развязать узел и высвободить Тома, и хозяйка спокойным голосом распорядилась, Нужно отпилить ветку. Он принес пилу из сторожки и с величайшим трудом выполнил задачу. Жанна приняла сына, уложила на землю, сняла с шеи веревку. Казалось, что Тома спит, лицо было расслаблено. Жанна легла на него и заплакала. Мари все это время стояла в стороне, словно действия матери ее не касались. Она заметила обуглившиеся остатки у подножия дерева, порылась в обгорелых листках – ничего нельзя было спасти, удалось извлечь лишь пожелтевший клочок бумаги, на котором она разобрала наклонный почерк брата: «Я завещаю тебе свою ненависть».

Так и не удалось определить, была ли то уцелевшая фраза из письма или отрывок стиха. У Мари сомнений не возникло: брат отправил ей послание, письмо предназначалось ей, но в последний момент он передумал, и лишь одна строка избежала уничтожения; родители и Даниэль пытались убедить ее, что такое совпадение невозможно, что это чудом уцелевший фрагмент стиха, которому не следует придавать излишнее значение, но Мари не отступилась ни на йоту, ибо знала истину. Она единственная, кому Тома доверял, единственный человек на земле, перед кем он открывался. Они все-таки близнецы и понимали друг друга без слов. Хуже всего то, что от стихов Тома ничего не осталось, он же давал их читать только Мари, которая не относилась к ним всерьез, о чем теперь горько жалела, Даниэлю, который пробежал их по диагонали и пришел к выводу, что это чепуха, и Арлене, которая не могла их оценить, потому что равнодушна к поэзии. Мари и Даниэль не знали, что Арлена – единственная хранительница этих текстов. И теперь никто не узнает, был ли Тома великим поэтом.

А он это знал.

Похороны состоялись только через девять дней. Все затянулось из-за ожесточенного сражения между Вирелями и кюре Сен-Мора, который был категорически против того, чтобы гроб Тома вносили в его церковь, поскольку самоубийство – грех столь тяжкий, что усопшему не положены святые таинства. А ведь отец Делано – не чужой человек, его принимали у Вирелей, верных прихожан. Несмотря на мольбы Жанны, кидавшейся к его ногам, священник не уступал: каноническое право запрещает религиозный ритуал, тело самоубийцы нельзя хоронить в освященной земле, только за пределами кладбища. Его непреклонная решимость столкнулась с напором Жанны, Мой сын христианин, у него есть право на отпевание в церкви, где он был крещен и где принял первое причастие. Семья устроила погребальную часовню в гостиной, и над телом Тома в белом гробу восемь дней совершались бдения. Морис попытался подключить мэра, депутата и прочих знакомых, чтобы переубедить священника, но это ничего не дало.

Янсенов потрясла эта утрата, и Мадлен с Даниэлем, чтобы поддержать друзей в трудную минуту, не покидали дома Вирелей и участвовали в ночных бдениях. Когда Морис Вирель оказался бессилен убедить кюре Сен-Мора, Шарль сказал, Я посмотрю, что можно сделать. Полковник был не из тех, кто хвалится своими связями. Поразмыслив, можно было предположить, что он остался близок к де Голлю, хотя тот недавно покинул политическую сцену. Его истинное положение, как и должность, оставались загадкой, а когда какой-нибудь смельчак решался задать прямой вопрос, тот отвечал туманно, Обеспечиваю четкую работу наших служб. Никто толком не знает, как ему это удалось, но в следующее воскресенье полковник долго говорил с Морисом по телефону и заверил, Все улажено.

По словам Мориса Виреля, который обсуждал этот вопрос с полковником в приватной беседе, тот дошел до парижского архиепископа, которому было за что расплатиться из-за своего петеновского прошлого. Как бы то ни было, отец Делано покинул приход на время церемонии. Мари остановилась у входа в храм, Идите без меня, я подожду здесь, ноги моей больше не будет в церкви. Сам наместник епископа отслужил мессу в церкви Святого Николая. Видимо, никто не нашел ничего дурного в том, что католическая иерархия согласилась даровать таинства грешнику, ибо, как напомнил викарий в проповеди, Тома исполнилось всего семнадцать, он еще не был совершеннолетним, и помнить следует лишь о его страданиях и о том, что никто не протянул руку помощи, когда он в этом так нуждался.

На аллеях кладбища Рабле собралась непривычная толпа. Родственники, друзья, соседи, соученики ждали своей очереди, чтобы поклониться гробу, которому предстояло занять место в семейном склепе, и выразить соболезнования близким покойного. Жанна прятала заплаканное лицо под черной вуалеткой, слева от нее Морис уверенно пожимал руки незнакомцам, справа стояла Мари, глядя в пустоту и не поднимая рук, люди приветствовали ее кивком и двигались к выходу. Арлена и Даниэль стояли в очереди. Даниэль, весь бледный, взял Арлену за руку, Это моя вина, я должен был поддерживать его, как настоящий друг, он спас мне жизнь, а я не помог ему, накануне его смерти мы час говорили по телефону, его трясло, он был в панике, не хотел идти на этот экзамен. Я так радовался, что уговорил его, хотя знал, что он не сдаст, мне казалось, он нагнетает обстановку, пусть хотя бы постарается. Если бы я принял его таким, какой он есть, если бы чуть больше уважал его, он бы остался с нами. И знаешь, я уверен, что он подозревал насчет нас, и мне от этого не по себе.

– Да, подозревал. Думаю, он давно запутался и потерялся, и никто не мог ему помочь.

Подошла очередь Даниэля, он приблизился к Мари, та разрыдалась, бросилась в его объятия, он прижал ее к себе, погладил по спине, зашептал слова, которых она не услышала. Затем Мари выпрямилась, утерла слезы носовым платком. Вслед за Даниэлем подошла Арлена, хотела обнять Мари, но та отпрянула, Ты убила Тома!

– Что ты такое говоришь?

– Это ты виновата в его смерти! – и с яростью оттолкнула ошеломленную Арлену.

Даниэль отвел ее в сторону, Идем отсюда.

В этот чудесный июньский день на усыпанном цветами кладбище и закончилась история четверки из Сен-Мора. Среди общего горя и смятения. Никто из свидетелей той сцены не понял, что имела в виду Мари, даже ее родители – они решили, что дочь сорвалась от напряжения во время нескончаемой церемонии, от опустошения и потрясения после смерти любимого брата и того могильного чувства, которое может ощутить только близнец, когда второго близнеца предают земле.

Нет, никто не понял.

Кроме Даниэля и Арлены.

* * *

Во дворе лицея Марселена Бертло собрались ученики, которые ждали результатов экзаменов на бакалавра и расталкивали друг друга, едва лаборант вывешивал списки на доске. Арлена стояла внизу лестницы, поджидая Даниэля, и поглядывала на часы. Четверть одиннадцатого. Кто-то из одноклассников сказал, Арлена, видела? Ты прошла, и только у тебя оценка «превосходно».

– Правда? Спасибо.

Лицеисты расходились маленькими группами, Арлену звали с собой друзья, но она отказалась. Вышел преподаватель математики, поздравил с оценкой, Кем вы хотите стать по профессии?

– Мне бы хотелось стать инженером.

– Тут выбор небольшой, только Высшая школа электрики, самое сложное – не поступить, а найти работу после, женщин в эти отрасли не берут. А почему не бизнес-школа или университет?

– Мне это неинтересно, я знаю, что будет нелегко, но все же хотела бы попробовать стать инженером.

– Тогда вы должны закончить подготовительный, но только один лицей принимает девушек. Желаю вам удачи.

Арлена подождала еще немного и неуверенно двинулась прочь, так и не повидав Даниэля.

На следующий день она поехала на метро в Париж, заплутала в улочках Латинского квартала, с трудом нашла вход в лицей Фенелона, мимо которого прошла, не заметив. И заполнила заявление, чтобы поступать на факультет высшей математики.

Даниэль исчез, о нем ничего не было слышно, и Арлена не знала, что делать. Она раз за разом проходила мимо дома Янсенов в надежде его увидеть, звонила из кафе – никто не отвечал, снова позвонила в субботу, ответила женщина – Янсены уехали на отдых, не передать ли сообщение? Арлена повесила трубку, сказала себе, Надо набраться терпения, он наверняка тяжело переживает смерть Тома, на днях он точно объявится. Будем надеяться, что ничего серьезного не случилось.

В понедельник она приступила к работе на студиях в Булони. Когда Ирен объявила, что нашла ей на лето место с неплохой зарплатой – сорок часов плюс сверхурочные двадцать пять процентов, Арлена подумала, Отлично, научусь готовить и заодно посмотрю, как снимают фильмы, это будет здорово. Ее ждало двойное разочарование. Съемок она не увидела, на площадку допускались только техники, перед ней появлялись только неизвестные актеры и статисты в костюмах, которые приходили пообедать или поужинать и не слишком-то любезничали. Такие звезды, как Даниэль Дарьё или Жюль Берри, в столовую не заглядывают, им доставляют прямо в гримерки блюда от парижских рестораторов. Кулинарных успехов тоже не случилось, ее наняли чистить по пятьдесят кило картошки утром и после полудня, мыть и класть в картофелерезку, стараясь не отхватить себе палец, затем бросать во фритюрницу на восемь-девять минут, Потому что в кино любят хрустящий картофель, объяснял месье Бернар, хозяин столовой. Когда вечером закончишь, протри раковину, чтобы блестела.

А хуже всего не отупляющая работа, саднящие пальцы, тяжеленные ведра воды, брызги кипящего масла на руках, не сальные шуточки техников и не вечные упреки месье Бернара, что она слишком медлительная, – хуже всего этот запах жира, он стоял в носу, пропитывал кожу, волосы, одежду и не исчезал, несмотря на постоянное мытье с пемзой. Когда кто-то смотрел на Арлену в метро, ей казалось, что к ней принюхиваются с двух метров. Ночью она просыпалась от вони фритюра в носу, ее чуть не выворачивало, и тогда она думала, Хорошо, что Даниэль не видит меня такой. Каждый день она бежала к почтовому ящику в ожидании письма или открытки, где будет написано, Я вынужден оставаться в Динаре, с нетерпением жду встречи, целую. Но так ничего и не получила, ни словечка. Она не знала, как понимать это молчание, Наверняка что-то случилось. Но что?

* * *

Мари плачет. Плачет не переставая, часами лежит на шезлонге лицом к морю на террасе третьего этажа, слезы текут сами, она их даже не замечает – и ничем не занимается, абсолютно ничем, только лежит на этой террасе, стараясь согреться под бледным послеполуденным солнцем. Ей все время холодно, она кутается в пестрое стеганое одеяло, которое много лет назад сшила из лоскутов, и яркая расцветка выделяется на фоне ее черной одежды. В те времена, едва приехав в Динар, Мари устремлялась в библиотеку, открывала какую-нибудь чудесную книгу и принималась рисовать, но сейчас она лишь разглядывает горизонт. Даниэль сидит с ней столько, сколько может. Просто чтобы побыть рядом. Ему так хотелось бы ее отвлечь, заставить наконец-то улыбнуться, но он не знает, что сказать, как подбодрить, поэтому они молчат – да и нет таких слов, которые смогли бы ее утешить, Даниэль их не знает и повторяет вслед за Жанной и Морисом, что время лечит, надо лишь подождать, пока она оправится, иногда он сжимает ее руку. Мари никогда не отличалась хорошим аппетитом, но теперь она совсем не ест, машинально жует яблоко, которое разрезала на четыре равные дольки, и это весь ее завтрак, второе яблоко она съедает после полудня. Она никогда не садится за стол с родителями и Даниэлем. Когда все ложатся спать, она устраивается в гостиной у камина, разжигает небольшой огонь, даже в августе, хотя некоторые дни довольно жаркие, и утром ее находят спящей в кресле, прикладывают палец к губам, шикают друг на друга, чтобы не разбудить, ходят на цыпочках; обычно она просыпается ближе к полудню, с осунувшимся лицом и бледная, как порошок аспирина. Морис Вирель, у которого терпение никогда не было главной добродетелью, решает, что пора бы Мари встряхнуться, но когда он говорит, Надо выходить из дома, дочка, прогулялась бы по Тропе таможенника, подышала бы свежим воздухом, она смотрит сквозь него, словно он прозрачный, и не отвечает.

Однажды вечером, когда Вирелей не было дома, Даниэль и Мари сидели в гостиной перед горящим камином, и она спросила, Что произошло между Тома и Арленой? Даниэль не ответил. Он писал ей стихи, он был влюблен в нее?

– Я никогда не говорил об этом ни с ним, ни с Арленой. Думаю, она относилась к нему как к брату.

– В воскресенье перед смертью Тома пришел ко мне, было уже поздно, он сел на кровать и сказал, что предложил ей с ним уехать, пожениться, но она отказалась. У меня глаза на лоб полезли. Он был не в себе, дрожал, как в лихорадке, говорил: «Она относится ко мне не так, как я хочу, я ей не нужен, у нее другое на уме, я-то думал, что она особенная, а она как все». Он повторял: «Я чувствую себя униженным, понимаешь? Меня предали!» Я сказала ему идти спать и что мы потом поговорим. Назавтра был экзамен. Я совершенно не заметила, что он в полном смятении, я ничего не увидела, а думала только о том, что он отрывает меня от учебника, представляешь?

– Ты не виновата, и никто не виноват. Проблемы Тома возникли не вчера.

– Если бы ты что-то знал, ты бы сказал?

– Конечно.

* * *

В последний четверг августа, выходя с работы после девяти вечера, Арлена решила, что у нее начались видения: прислонившись к дверце машины, ее ждал Даниэль. Заметив ее, он затушил сигарету и пошел навстречу. Выглядел он хорошо, загорел, Я заходил к вам, твоя сестра сказала, что ты здесь. Как работа? Ты довольна?

– Вначале было тяжело, потом привыкла, буду здесь до конца сентября, и, кстати, меня приняли на подготовительный в лицей Фенелона.

– Это хорошо, у него отличная репутация.

– Повезло, ведь другого нет. Почему ты исчез?

– Мне нужно было подумать. Понадобилось время, чтобы разобраться… Я мог бы написать, но решил прийти сам и сказать тебе… у нас ничего не получится, все кончено.

– Что?

– И я женюсь на Мари. Не сейчас, потому что еще траур и у меня учеба, но мы обручились. В Динаре.

– Ты влюбился в Мари?

– Я ей нужен, а она нужна мне, ей очень тяжело, и я хочу ее поддержать. Наши семьи в восторге. И еще я буду поступать в Сен-Сир, как всегда хотел. Армия – наша семейная традиция. Мари это не смущает. У нас с тобой все равно бы не сложилось, во всяком случае не продлилось бы долго. Как ты говорила, мы на все смотрим по-разному. Мы и сами слишком разные. Вот. Прости, такова жизнь, надеюсь, мы останемся друзьями.

– Это вряд ли.

Они постояли еще немного, глядя друг на друга, словно боялись расставания, Арлена прикусила губу, подавив волну то ли печали, то ли гнева, не разобрать. Даниэль шмыгнул носом, Тебе не кажется, что тут странный запах? Арлена обошла его и двинулась к метро. Какое-то время он смотрел ей вслед, затем ушел в противоположную сторону.