Теперь Тома неплохо писал правой рукой, и орфография наладилась. Но его беззаботность исчезла. На уроке он слушал или только делал вид, он понял, как себя вести, чтобы его оставили в покое, но оценки застряли между «посредственно» и «средне». Морис Вирель не мог удержаться от замечаний по поводу плачевного табеля, он нанял студента Горного института, который каждый вечер после уроков два часа занимался с Тома, в четверг он приходил на весь день, а в субботу – после полудня. Репетитор заверял, что Тома относится к занятиям серьезно и старается. В доме не говорили о несчастном случае в Динаре. Сошлись на том, что Тома еще юн и однажды расцветет, как те цветы, которые вдруг пробиваются сквозь снег. Но он не взрослел, отца боялся как прежде, и единственный прогресс был в том, что он научился прятать страх за улыбкой.
В августе тридцать восьмого Морис Вирель пригласил Джеффри Уильямсона, директора гонконгского банка, с которым они собирались объединиться для проведения крупной операции в Индокитае, погостить вместе с супругой несколько дней в Динаре. Перед их приездом Жанна сделала внушение юнцам, Ведите себя хорошо за столом, говорите, только когда вас спросят, покажите гостям, что вы примерные дети. Уильямсоны вернулись из Гонконга несколько дней назад, открыв новую авиалинию, которая позволяет добраться до Парижа всего за шесть дней и восемнадцать остановок – эта невероятная скорость достигалась благодаря трехмоторному самолету Девуатина, а невиданный комфорт обеспечивали диваны и звукоизолированная кабина. Банкир и его жена говорили по-французски с изысканным акцентом и перед ужином преподнесли хозяевам в подарок коллекционные китайские счеты, Это суаньпань из палисандра эпохи Цинь, азиаты двигают эти маленькие шарики с сумасшедшей скоростью и никогда не ошибаются, но я не умею ими пользоваться, кажется, это довольно сложно.
– Вовсе нет.
Все повернулись к Арлене; та взяла счеты из рук Уильямсона и положила на стол. Сначала нужно установить их на ноль, шарики в верхней части сдвинем наверх, а в нижней – вниз. Считаем справа налево, первый ряд – это единицы, второй – десятки, третий – сотни и так далее, тринадцатый ряд, последний слева, – это миллиарды, каждый верхний шарик – это пять единиц. Например, чтобы написать 7812, двигаем шарик в 5000, два по 1000, один по 500, три по 100, один по 10 и два по 1. Арлена медленно передвигала шарики. Обычно костяшками щелкают, но я первый раз пользуюсь счетами.
– Кто вас научил? – спросил ошеломленный Уильямсон.
– Никто, я прочла в номере «Иллюстрасьон» про Китай. Я знаю только две операции: для сложения добавляют второе число к первому, начиная слева, а для вычитания убирают от большего числа. Когда привыкнешь, получается быстрее, чем со счетной машинкой.
Уильямсон протянул руку к счетам, задумался, Арлена стала его направлять, он путал ряды, она исправляла ошибки, и со второй попытки ему удалось написать 2652. Он решил прибавить 1335. Она показала как, и он осторожно передвинул шарики, поправляя себя, Ну вот, у вас получилось 3987.
– И правда легко. У нас не очень много китайских сотрудников, но они используют такие счеты для всех операций.
Морису захотелось попробовать, но он лишь с четвертой попытки сложил 4712 и 5247, У меня просто нет навыка, но это и впрямь не так уж сложно. Настал черед Мадлен, но она запуталась в рядах и пришла к финишу, только когда Арлена задала ей числа из трех цифр. Все сгрудились вокруг стола, советовали, Не этот ряд, другой, или Возьми шарик сверху, чтобы получить 50. Даниэль держался в стороне, всеобщий энтузиазм его не вдохновил, а когда мать предложила ему поучаствовать, он пожал плечами и отошел. Жанна решила не рисковать, сославшись на то, что не сильна в устном счете. Когда захотели попробовать Тома и Мари, Морис запретил, потому что давно пора было ужинать. Уильямсон пытался поговорить с Арленой, но та сидела на другом краю стола и в общем гвалте его не слышала. Во время трапезы взрослые обсуждали только войну в Испании, которая все не кончалась, Скорее бы Франко избавил нас от этой напасти.
На следующий день горничная обнаружила на полу счеты – они разбились, шарики раскатились по полу. Морис разъярился, под подозрение попали слуги и дети, но никто не признавался в злодеянии. Арлена предложила починить счеты – собрали обломки дерева и стерженьки, нашли шарики, но, как ни странно, одного не хватало. Обшарили гостиную и соседние комнаты, отодвинули мебель, заглянули под ковры, но пришлось смириться с тем, что одного нет. Вечером после отъезда Уильямсонов Арлена ухватила Даниэля за руку и посмотрела ему в лицо, Это ты их разбил. Он покраснел, яростно запротестовал, Это неправда!
– Я просто знаю, и все.
И восстановленные счеты завершили свою колченогую жизнь в витрине для ценных безделушек, рядом с камеями, табакерками с эмалевыми вставками и рамками, инкрустированными резной слоновой костью, но загадка исчезнувшего шарика осталась. Периодически о ней заговаривали. А потом забыли.
В мае у Мориса появились иные заботы помимо воспитания наследников – война неумолимо надвигалась, никто не знал, что принесет завтрашний день, а для бизнеса это плохо. Когда Жанна сообщила ему, что обе школы отказались выдвигать Мари и Тома на получение аттестата из-за низких оценок, Морис воспринял это решение как несправедливость и предательство, дети ускользали из-под его родительской власти, он не влиял на их жизни. Мари-то ладно, она девочка, умеет читать, писать и шить. Этого достаточно. А вот с Тома дело плохо, весь год его вразумляли, но это ничего не дало. Как заметила Жанна, Лучше уж не выставляться на аттестат, чем провалиться. Нашего сына приняли в шестой класс, вот что важно. У него есть время стать хорошим учеником. Морис утешался воспоминанием о том, что сам он тоже не получил аттестата, однако это не помешало ему окончить Политехнический институт.
Но этим неприятности не исчерпывались. Даниэль, конечно же, без труда сдал экзамен с отличными оценками, но больше всего Морис недоумевал из-за Арлены, которая получила исключительные баллы: десять по арифметике, орфографии, письму и чтению, девять по чтению наизусть, истории и сочинению. Небывалое дело. Результат подпортила жалкая единица за шитье. Она не умеет держать в руках иголку.
Странная девочка, ничего не скажешь.
Морис всегда старался придерживаться мнения, что о людях следует судить не по происхождению, а по делам. Когда Мадлен предложила своей портнихе поехать с ними на отдых, ему не представилось случая возразить, поскольку Жанна не поинтересовалась его мнением. Заметив, что Арлена и Мари стали неразлучны, играют, болтают и рисуют вместе, ходят за руку, и маленькая Шарден обедает и ужинает за семейным столом, Морис спросил жену, Наша дочь все свое время проводит с дочерью прислуги, вам не кажется это неправильным? Жанну вопрос удивил, Но ведь это ее подруга! Морис сказал себе, что должен идти в ногу со временем и было бы непростительной иллюзией противостоять миру, который меняется, не спросив вашего мнения, а потому решил ничего не предпринимать. Тем более что Арлена оказалась удивительной девочкой. А что еще тут скажешь? На десятый день рождения он подарил Тома фонограф марки «Голос его хозяина». На самом деле, это был подарок ради собственного спокойствия – несмотря на строгий запрет, Тома играл с его граммофоном «Одеон», купленным в Лондоне, и мог в любую секунду сломать ручку и поцарапать хрупкий винил на 78 оборотов, неосторожно поставив иглу. Жанна восхищалась качеством звука и невероятным техническим прогрессом – казалось, что в гостиной поет сам Морис Шевалье, Поразительно, каким чудом удается воспроизвести песню на этом кружочке.
– Это проще простого, – сказала Арлена, – и нет тут никакого чуда, один американец открыл, что звук – это вибрация, она проходит через тонкую мембрану, мембрана запускает резец, а тот передает колебания на воск. Когда пластинка гравируется, игла воссоздает движение, записанное в бороздках, и передает на диафрагму, как в телефоне, появляется звук и усиливается рупором.
К концу объяснения воцарилась мертвая тишина; семейство Вирель, как и семейство Янсен, изумленно разглядывали Арлену, Это Эдисон изобрел.
Жоржа Шардена охватил страх – тот животный ужас, какого он не знал уже двадцать лет, с тех пор как вокруг оглушительно грохотала канонада, взрывы следовали один за другим, подобно тысячам раскаленных гейзеров, земля содрогалась под бомбежками и он ждал, что его разнесут в прах или погребут заживо в зависимости от того, атакуют они или обороняются, – об Аргоннской битве никто не вспоминал, она ведь не обрела славы своих великих смертоносных собратьев, она и убила-то всего девяносто тысяч несчастных, может, потому, что была последней, и когда те, кто выжил, ошеломленные и пораженные тем, что удалось уцелеть, пришли в себя, им поклялись, что она будет самой что ни на есть последней, – но для ее участников эта битва была самой жуткой из всех, каждую секунду они говорили себе, Мы сейчас наверняка умрем, а может, уже умерли, ведь мы в аду.
Поэтому, когда заговорили о новом конфликте и вперед вышли ликующие милитаристы, а стратеги из «Кафе дю Коммерс» радостно вернулись к обсуждению военных планов, Жорж впал в смятение. Каждый день он покупал номер «Пари-суар», прочитывал от корки до корки, чтобы быть в курсе лучшей аналитики и немного успокоиться, пытаясь разгадать тайны, скрытые между строк из-за цензуры, и выявить обманные ходы в шахматной партии, которая разыгрывалась на его глазах между Бельгией, Англией и Германией. Жорж твердил себе, что правительства не могут хотеть новой бойни – обе стороны сражались на Великой войне, пережили кошмарную резню, бесчисленные ужасы, никто на земле и вообразить не смеет, что убийства и разрушения начнутся вновь. Они же не могли забыть? Или все эти смерти и несчастья были напрасны? Он, как и его приятели, был уверен, что перед ними игра в покер, где все блефуют, притворяются решительными, заявляют, что готовы довести дело до апокалипсиса, но в последний момент все остановятся и подпишут договор. Новый.
В самый последний момент.
Потому что война означает мобилизацию мужчин в возрасте до сорока восьми лет.
Об этом болтали техники в студийной столовой, обсуждая лазейки, чтобы увильнуть от опасностей грядущей войны. За шесть месяцев службы в Аргонах Жорж убедился, что нет смысла изображать героя, у него нет ни малейшего желания воевать и закончить так же, как его однополчане, которых посмертно наградили медалями и забыли на печальном военном мемориале; коллеги помоложе называли его пацифистом, он отвечал, что уже воевал и гордиться тут нечем. Он надеялся, что, имея на руках четырех дочерей, получит статус кормильца семьи и будет избавлен от призыва или оставлен в тылу, тем более что он был ранен в бою, легко, конечно, но ключица до сих пор плохо двигается, и все это позволит ему избежать новой опасности. В кои-то веки его бесполезные бабы хоть на что-то сгодятся.
Но вскоре Жорж с ужасом узнал, что не получит никаких поблажек за свое героическое прошлое, а его потомство не считается достаточно многочисленным, чтобы освободить от воинской обязанности. В голове не укладывалось, как в тридцать девять лет он снова поступит на службу, будет шлепать по грязи в дырявых ботинках, выполнять изнурительные упражнения, бегать, как юнец, стрелять из ружья семидесятых годов прошлого века и ждать, пока его не прикончит враг, вооруженный куда лучше, но тут один друг-оператор, разделявший его восхищение Рудольфом Валентино, дал бесценный совет, Подай заявление в армейскую кинослужбу, они ищут операторов, но не говори, что ты плотник на студии, скажи, что ты мастер на все руки и чинишь любую технику, научись ставить и снимать объективы, кассеты, штативы и отражатели, – правда, у нас только и есть что камера «Ле Блэй» с тридцатиметровой пленкой, приходится ее перезаряжать семь или восемь раз, и вот с этим проблема.
Благодаря Валентино, приглядывающему за ним с небес, Жорж избежал призыва в боевую часть – его приписали к 6-му артиллерийскому отдельному полку, в который входили команды операторов девяти армейских корпусов. Задачей этой службы, подчиняющейся Генеральному комиссариату информации с Жаном Жироду[19] во главе, было создание «Военного дневника» и распространение его среди восьмисот тысяч мобилизованных солдат с целью поднятия боевого духа. КАС[20] разместилась в помещениях, реквизированных у студии «Гомо́н», недалеко от парка Бют-Шомон, и операторы девяти армий каждую неделю присылали отснятые кадры, а Жан Деланнуа их монтировал и превращал в двадцати-тридцатиминутные фильмы.
Такие войны – просто мечта. Потому что войны как бы и нет, жизнь в целом все так же прекрасна. Во втором армейском корпусе, на востоке, никто не знал толком, что, собственно, тут делает – врагов не видать, да они и в любом случае не пройдут линию Мажино, все спокойно ждут, солдаты тренируются, офицеры руководят маневрами, генералы инспектируют роты, вручают медали, пожимают руки, иногда появляется министр или кинозвезда, чтобы поддержать боевой дух войск, и снова все ждут. Тишь да гладь, свежий воздух. Жорж был уверен, что в конце концов их отправят по домам, все прекратится и до взрыва, до настоящего побоища дело не дойдет, потому что ни здесь, ни там никто не рвется умереть. Так что их команда снимала непреодолимые укрепления линии Мажино, учения на танках R-35, которые по маневренности не уступали переднеприводным, парад батальона перед военным кладбищем, сценки из повседневной жизни на фронте: парни стряпают, играют в белот, получают письма и посылки, все в прекрасном настроении, спокойны и расслаблены, как на каникулах, им показывают кино и даже вручают награды. Единственное, чего не видно в «Военном дневнике», – самой войны.
И все ждут.
Седьмого мая надежды рухнули, началась проверка числа боеприпасов, артиллеристы потащили снаряды к семидесятипятимиллиметровым пушкам, погребенным в железобетонных казематах на линии Мажино, Они не посмеют напасть, иначе мы их размажем. Без одной минуты апокалипсис. Накануне из казармы Гуро в Суассоне капитан Шарль Янсен снова позвонил Мадлен, Дело плохо, нам не выстоять, укройтесь где-нибудь с Даниэлем, уезжайте, пока есть время. Но Мадлен не поддалась паническим настроениям, И слышать не хочу! Бегство не спасет от судьбы. В случае чего переберемся в Лион, пусть убивают нас там. Лучше умереть дома. Разговор накалился, Янсен начал злиться, Немцы нас раздавят, мы все умрем! Его тон стал резким, и Мадлен бросила трубку. На следующий день она перезвонила мужу, чтобы извиниться за грубость, но капитан не подошел к телефону, и дежурная на коммутаторе сообщила, что казарма пуста – мужчины отправились на фронт.
Жанна и Морис уехали с близнецами в Динар. За два дня до отъезда Жанна раз десять пыталась убедить Мадлен взять Даниэля и отправиться с ними, но подруга вспылила, Отстань от меня, в конце-то концов! Мы остаемся, и точка. Морис предпринял последнюю попытку – перед тем как двинуться в путь, он велел шоферу остановить их «панар-левассор» перед домом Мадлен и стал умолять ее передумать, Мадлен послала его куда подальше, С какой стати мне ехать в Самарканд? Он не понял, о чем она, но времени спорить не было, Позвольте хотя бы забрать Даниэля, вы же должны его защитить! Мадлен засомневалась, подумала, что не имеет права подвергать опасности сына, но Даниэль был настроен решительно, Я ни за что не оставлю тебя одну. На тротуаре они расцеловались и попрощались – но увидятся ли они еще когда-нибудь? Даниэль крепко сжал руку матери. Когда автомобиль Вирелей отъехал, Мадлен сказала себе, что совершила ошибку, и пожалела о своем рискованном решении. Единственный светлый миг этого печального, хоть вешайся, дня – когда Тома помахал ей через заднее окно правой рукой.
За один день Сен-Мор, словно по волшебству, лишился обитателей, как если бы молниеносная эпидемия выкосила городок, – улицы опустели, магазины закрылись, самые бедные ушли пешком, таща набитые чемоданы или нагрузив велосипеды коробками и сумками. Бежали все куда глаза глядят, чтобы спасти свою шкуру. На улице Гамбетта перед входом в магазин Бернара Бонне толпился народ, притом что новые мопеды продавались там за бешеные деньги, по цене подержанного автомобиля, а пять последних трехколесных грузовых велосипедов «Ласточка» ушли по 2900 франков, что в три раза превышало их стоимость; забрали и мотоциклы с велосипедами, которые были отданы в ремонт, и наконец магазин закрылся, потому что все распродали. Но главная беда – везде кончился бензин.
Десятого мая наступление немцев в Арденнах застало врасплох французское командование, которое ждало решительного штурма в Бельгии и Голландии; в результате немецкого прорыва французская армия оказалась окружена с флангов и рассечена надвое. Двенадцатого мая немецкие танковые части без труда взяли Седан, вызвав массовое бегство гражданского населения, которое смешалось с войсками, идущими на фронт. Группа Жоржа освещала события в 3-й бронетанковой дивизии 21-го армейского корпуса для «Военного дневника». Они снимали исход, смятение, разделенные семьи, пробки на дорогах, сломанные машины, пикирующие «юнкерсы», общую панику. Самое странное, что, когда обстановка накалилась, Жорж не испугался, Мы же не воюем, мы вроде журналистов, нас не должны трогать. Пятнадцатого немцы взяли Стон, стратегически важную деревню на холме, и получили контроль над долиной Мёз. Французская армия бросила в бой сорок две тысячи человек, но немцев было вдвое больше. Завязалась яростная битва, которая длилась четыре дня и четыре ночи, городок стерли с лица земли – его брали и отдавали семнадцать раз, – французские танки перешли к обороне при поддержке пехоты и один за другим выходили из строя. К вечеру семнадцатого числа, учитывая интенсивность боев и пользуясь тем, что 91-й полк французской пехоты вновь укрепился на холме, главный оператор приказал собрать оборудование и уезжать, пока можно, – немецкие танки поднимались по дороге от Гранд-Армуаз, и был риск, что они перережут все пути эвакуации. Будь что будет. Машина армейской кинослужбы прямо по полям устремилась к ближайшему населенному пункту, трясясь на ухабах, но уперлась в непреодолимую расселину, водитель вынужден был остановиться и развернуться, и тут выстрел из немецкого танка взметнул фонтан земли слева. Шофер прибавил скорость, второй выстрел прошел справа, пассажиры в ужасе, метрах в двухстах – лес, если они доберутся туда, то будут спасены, водитель выжал газ до упора, виляя из стороны в сторону, чтобы уйти от прицела, но третий выстрел оказался удачным. Или неудачным, как поглядеть. Машину разнесло в клочья, остатки загорелись. Жорж не страдал, он погиб на месте, как и двое его коллег.
Ирен не тревожилась. От Жоржа вестей не было, но и до мобилизации он не часто давал о себе знать, так что она привыкла. Ровно четвертого мая ей приснился странный сон, а может, кошмар, не разберешь. Этот сон она прекрасно помнила, в отличие от других, которые сразу испарялись. Она увидела Жоржа, одетого в форму пехотного стрелка (что за глупость эти сны, Жорж носил штатскую одежду), он идет с винтовкой в руках (что тоже чушь, он должен держать кинокамеру), за ним трое солдат. Они спускаются по полю к опушке леса. Внезапно немецкий пулемет выпускает очередь, скашивая всех четверых, и они падают на землю. Тишина. Затем Жорж начинает шевелиться, отряхивается. Он встает, его не ранило! Берет свою камеру на штативе (теперь у него есть камера) и удаляется. Немцы стреляют автоматными очередями, пули сыплются вокруг него, выбивая комья земли, но ни одна не попадает. Он удаляется, насвистывая, улыбается Ирен, машет ей рукой, Что может значить этот сон? Говорят, у каждого сна есть скрытый смысл. Да, но какой?
Много лет подряд Ирен будет сниться тот же сон с бесконечными вариациями. Иногда Жорж отряхивает от пыли гимнастерку, иногда он в пиджаке, поправляет галстук, приглаживает волосы среди летящих пуль, ни одна из которых в него не попадает. Один раз убили только солдат позади него. В другой раз он сидит на белом першероне. Но Жорж, как и всегда, улыбается, элегантный и обольстительный.
Ирен узнала о гибели мужа только два месяца спустя; однажды вечером, вернувшись от Мадлен, она извлекла из почтового ящика письмо от Министерства национальной обороны и войны, в котором сообщалось, что Жорж Шарден погиб на поле битвы. У нее помутилось в глазах, земля ушла из-под ног, она потеряла сознание прямо в общем коридоре, пролежала на полу бог знает сколько, очнулась в темноте с шишкой на лбу, не понимая, с чего это она валяется на кафеле, с трудом поднялась, зажгла свет, увидела открытый почтовый ящик, скомканное письмо, все вспомнила, ее словно ножом пронзило, она задрожала, закричала, вцепилась зубами в кулак, переполошила соседей. В тот вечер, в том мрачном коридоре ее жизнь застыла. Она стала вдовой фронтовика, это как невидимая медаль в петлице, болезненная гордость, но Ирен не отпускало сомнение – она знает своего Жоржа, он ведь хитрец. Изображать героя точно не стал бы. Пока она собственными глазами не увидит его, бледного, в гробу, она не поверит. Проблема в том, что тела не было. Офицер из министерства заверил, что Жорж где-то похоронен, как и все мужчины, погибшие на фронте, но ни он сам, ни другой чиновник не может сказать, где именно. И ехать туда нельзя. Это зона боевых действий, оккупированная немцами.
Но Ирен не поверила по двум причинам. Во-первых, она не чувствует горя, а у нее это на уровне инстинкта, она доверяет интуиции, а не тому, что ей говорят, в ней теплится огонек и некий голос повторяет: Жорж жив! Такое не объяснишь. Если бы ее мужчина покинул этот свет, огонек бы погас, голос умолк, она разбилась бы вдребезги, осталось бы только лечь и умереть. Вивиан без устали твердила, что дочь совсем рехнулась, раз продолжает себя обманывать, под напором матери Ирен засомневалась и отправилась на Венсенский бульвар к мадам Надии, которая к тому времени успела стать подругой. Ирен прождала своей очереди почти час и спросила, Умер ли мой муж? Надия целую минуту тасовала карты Таро, четыре раза сняла, снова перетасовала, положила колоду перед Ирен, та вслепую указала на пять карт, Надия их перевернула и разложила крестом: «Дом Божий»[21], «Суд», «Колесница», «Маг», в центре – «Влюбленные», Не буду ходить вокруг да около, этот человек не умер, с таким раскладом это просто невозможно, однажды он точно вернется. Когда? Не могу сказать, он этого хочет, но что-то ему мешает.
До последнего дня Ирен пребудет в уверенности, что Жорж не погиб, как было сказано в письме, в бою под деревней Стон, а сбежал еще до танковой атаки и начал новую жизнь под вымышленным именем где-нибудь в Голливуде – ее бы это не удивило. Или же у него амнезия, в этой неразберихе он потерял документы и не знает ни кто он, ни что его ждет семья. За оставшиеся двадцать восемь лет жизни Ирен тысячу раз вздрагивала от пронзительной уверенности, что заметила Жоржа, узнала его валентиноподобный силуэт на рынке или в толчее метро, в большом магазине или на улице. Она будет понапрасну окликать, хватать за рукав или останавливать десятки людей, и всякий раз ее постигнет разочарование, она станет извиняться, но не сможет перестать выслеживать мужа. Она-то знает правду. Напрасно Арлена повторяла, что хватит надеяться, нужно признать случившееся, оплакать и облачиться в траур, – Ирен не сдавалась, Я почти каждую ночь вижу сны о нем, и это не кошмары, в твоего отца попадает пуля, но он встает, целый и невредимый, и уходит с улыбкой. Твой отец жив, однажды он вернется, и не одна я в это верю. Когда я говорю об этом с мадам Мадлен, она отвечает: «Кто знает, иногда я сама сомневаюсь, но ждать – это невыносимо».
Часто Ирен просыпалась среди ночи с бьющимся сердцем, в полной уверенности, что Жорж вернулся и спит рядом, она пыталась нащупать его, и уверенность разваливалась на куски, безмерная печаль накатывала волной, и много дней она оставалась в оцепенении. Никто не понимал ее скорби, Ирен казалась сломленной, повторяла раз за разом, что хотела бы умереть вместо него. Никто не понимал этого глубокого отчаяния. Ни ее подружки, ни Вивиан, которая считала, что дочь перебарщивает, растравляя свое горе, Что правда, то правда, Жорж был душевным парнем и записным бабником, с кучей друзей, но как муж – горе горькое, редкостный враль, неисправимый юбочник, изменял ей со всем, что движется, а теперь она оплакивает его, словно ангела во плоти. А уж какой из него был отец, тут и говорить не о чем, пустое место. Нет, никто не мог понять, с чего Ирен впала в такую безоглядную печаль. Кроме Арлены. Та решила, что если мать так оплакивает отца, значит он этого достоин, и полюбила еще больше незнакомца, который лишь мимолетно появлялся в доме, чтобы оставить на столе немного денег, никогда с нею не разговаривал, не обнимал, не играл, не занимался ею, как, впрочем, и сестрами. Который забыл поздравить ее с получением аттестата, где стояло десять баллов по всем предметам, но в то же время, попав на фронт, послал ей – и только ей – открытку с гордой статуей Карла Гонзага на Герцогской площади Шарлевиль-Мезьера:
Я очень горжусь тобою, дочь. Ты получила потрясные оценки. Они греют мне душу среди теперишних трудностей. Я рассказал о твоих подвигах друзьям, и они тоже просто обалдели, какая способная у меня девочка. Так держать, дочурка. Обнимаю тебя от всего сердца.
И Арлена решила забыть его безразличие, забыть злые слова, которые он в сердцах бросал жене, прежде чем хлопнуть дверью, и то, как рыдала потом Ирен. Наверняка это не имело особого значения, иначе мать так не страдала бы сегодня. И Жорж стал героем, настоящим, погибшим за Францию. А значит, за них всех.
Однажды, когда Вивиан осталась сидеть с нею и сестрами, Арлена нашла в углу шкафа маленькую забытую рамку с видом Всемирной выставки 1900 года, и бабушка разрешила ее забрать; Арлена осторожно вставила на место репродукции отцовскую открытку и повесила над кроватью. Она часто смотрела на загадочную статую, выучив наизусть шесть строчек, написанных Жоржем, и повторяла их про себя. Эта рамка с открыткой станет единственным дорогим ей предметом, Арлена будет повсюду возить его с собой и хранить до конца дней. Заметим, что открытка сыграет решающую роль в ее жизни, но Арлена пока этого не знала.
Хотя Шарль Янсен и капитан, он вынужден был писать Мадлен на семейных открытках военного образца – иначе никак, с фронта в тыл почта ходила исправно, а вот в обратном направлении все зависело от случая. Ничего нельзя было раскрывать: ни где они находятся, ни куда их посылают, тем более нельзя было писать о текущих операциях, передвижениях, нехватке поставок и насущных проблемах – никакой точной информации, которую могли бы использовать враги, а враги повсюду, будем бдительны, да и цензура начеку, словно паук, поэтому сообщения приходили короткие, безобидные и утешительные. «Я жив и в полном здравии, думаю о вас». Получив восемнадцатого мая открытку без указания обратного адреса, Мадлен забеспокоилась – Шарль никогда не проявлял таких нежных чувств, не в его стиле было писать жене и сыну, что он очень скучает и хочет их крепко обнять.
Нет, это было совсем не в духе капитана.
Похоже, он чего-то опасался, но не мог об этом сказать. Приходилось читать между строк, делать выводы, догадываться. И это тревожило. Шарль исчез вместе со своим батальоном. Благодаря связям Мориса Мадлен узнала, что полк Шарля стоит на защите Абвиля, но немцы рассекли французскую армию надвое, войска окружены, прижаты к морю, их бомбят, они лишились связи, командования и снабжения. По радио диктор зачитывал бодрые коммюнике, уверяя, что Вейган воспользуется тактикой Жоффра при битве на Марне и оттеснит немцев. Девять дней на пляжах вокруг котла у Дюнкерка шли отчаянные бои. Вдали от фронта мирные жители ничего не знали о жестокой битве, неравенстве сил и о том, в каком аду оказались четыреста тысяч солдат союзных войск, которых окружили и обстреливали люфтваффе. Газеты и радио не сообщали подробностей о реальной ситуации. Истина просачивалась по каплям – англичане загрузили на корабли в первую очередь своих, бросив горы техники. Итог операции был ужасающий: сорок тысяч человек погибли на побережье, сотни наспех похоронены под табличками «неизвестный», пять тысяч утонули во время эвакуации. Похоже, Франция оказалась на грани краха, и стало невозможно отличить правду от пропаганды. Очевидно лишь одно – разгром и поражение страны. Мадлен не знала, убит Шарль или находится в числе тридцати пяти тысяч французских пленных.
А потом – тишина и пустота.
Мадлен не стала тешить себя иллюзиями, она сделала себе внушение и перестала надеяться, потому что надежда убивает – французские и бельгийские солдаты, которых не добили на побережье, утонули при попытке доплыть до корабля в Англию, тех же, кто поднялся на борт, тут же отправили обратно в Брест и Шербур, чтобы продолжить сражаться в бретонском редуте, где наблюдался все тот же распад, разгром и всеобщее бегство. И большое облегчение – перемирие. Мы живы, а это главное. Но когда звонил телефон, Мадлен невольно бросалась к нему, бежала из глубины сада, взлетала по лестницам, чтобы снять трубку, однако всякий раз ее ждало разочарование, и она поняла, что надежда сильнее всего на свете. Поэтому она и не покинула Сен-Мор, когда все уезжали, она хотела быть здесь, когда раздастся звонок – а он раздастся, – и плевать ей было на то, что немцы продвигаются вперед и уже входят в Париж. Перед Министерством национальной обороны и войны на бульваре Сен-Жермен выстроилась очередь женщин, вымаливающих известия о мужьях или сыновьях, она огибала здание и тянулась еще на двести метров, но эти несчастные натыкались на невидимую стену: военные ничего не знают, а тревоги жен – не их забота; Мадлен с Даниэлем заняли очередь, выстояли три часа, когда по колонне из уст в уста пробежал говорок, Им до нас нет дела, мы их не интересуем. Рухнула последняя надежда, толпа отчаявшихся женщин рассеялась. Что еще остается, кроме как плакать поодиночке? Не знать правды – худшая из напастей, ибо неведение разъедает, подобно раку. От Красного Креста толку оказалось больше, чем от французской армии, там утверждали, что Шарля нет среди пленных, но это означало, что он остался на побережье, лежит в безымянной могиле или на дне морском.
Мадлен и Ирен не только появились на свет в один день и родили детей с разницей в десять минут – обе твердо верили в знаки судьбы, и вот появилось еще одно сходство, пусть и трагическое, которое сделало их чуть ближе, хотя они и редко об этом говорили. Мы сестры по несчастью, обронила Мадлен, предложив Ирен поселиться у нее на втором этаже, поскольку в доме царила жуткая тишина, но ведь у Ирен были еще малышки, и она ответила, что не может бросить их на Вивиан, а на самом деле ей хотелось возвращаться после работы домой, где было не так просторно, совсем не шикарно, но там ждали дочки, мама, некое подобие жизни, там можно было говорить о бытовых вещах, которые их волнуют, слушать, как сестры рассказывают о школе и веселятся, несмотря ни на что, ужинать в кругу семьи за столом, во главе которого лежит кольцо для салфетки Жоржа и стоит его тарелка, ждет, когда он вернется. У Янсенов Ирен оставалась прислугой, несмотря на доброту Мадлен и ее странное желание, чтобы они были как сестры.
В июле те, кто бежал от вторжения, начали возвращаться – как жить вдали от дома? С каждым днем людей становилось все больше, и жизнь потекла своим чередом, словно ничего не случилось. Вирели тихо отсиживались в Динаре, дважды связывались с Мадлен, уговаривая приехать вместе с Даниэлем, но та отказывалась – не хотела, чтобы ее видели в слезах, к тому же лето выдалось не слишком жаркое, словно бесконечная весна, и так приятно было сидеть в своем саду, что уезжать совсем не хотелось. Она так и лежала в шезлонге, ничего не делая, спрятав глаза за солнечными очками, и целыми днями думала о Шарле. Как она теперь будет без него?
В понедельник, двадцать третьего сентября, приехав к Мадлен, Ирен застыла на пороге – ее встретила песенка Шарля Трене «Небо полно радостью, а ночь – ароматами», и она поразилась, услышав столь веселую мелодию в столь печальном доме. Сидя в гостиной, ее хозяйка слушала на граммофоне «Волшебную дорогу» и подпевала, стараясь успеть за энергичным ритмом. Словно по волшебству, Мадлен вновь стала веселой и живой, она решила обновить свой гардероб – у нее было лишь одно маленькое черное платье, совершенно неинтересное, а остальные все неказистые; кутюрье, у которых она одевалась, закрыли магазины, и ничего не оставалось, кроме как отправиться вместе с Ирен по магазинам тканей, куда она ни разу не заходила. С полок все было сметено, но на третьем этаже «Бон Марше» Мадлен напала на золотую жилу – нашла рулон черного крепдешина с великолепным отливом и настоящий шотландский твид того же оттенка. Сколько метров нужно на платье? – спросила Мадлен.
– При такой ширине и с рукавами лучше взять три, – ответила Ирен, ужаснувшись цене за метр.
– Правда? – воскликнула Мадлен. – Ткань хорошего качества, возьмем и на вас тоже, будет в подарок от меня.
– Мне не нужно, я не ношу траур.
Мадлен настаивала, уговаривала, но Ирен не поддавалась, Жорж скоро вернется, ему не понравится, что я его похоронила, он увидит меня такой, как всегда, то есть в светлом.
– Знаете, Ирен, я, к несчастью, полагаю…
Не успела она закончить, как Ирен развернулась и исчезла в толпе посетителей. Мадлен возвела глаза к небу, задумалась и посмотрела на продавщицу, Я возьму по шесть метров каждой. Отныне одна весело и с изяществом носила траур, другая же носила яркие цвета и скорбь всего мира на плечах.
Арлена и Даниэль растерялись от избытка материнских страданий, но что такое смерть без похорон, когда тебе двенадцать лет? Неясный туман, который чуть приглушает твою веселость и быстро рассеивается. Оба выискивали в себе проблески боли, слезинки в глазах, намеки на безысходность – они же дети, брошенные на произвол судьбы, – но ощущали только легкую грусть и укоряли себя за то, что они бесчувственные твари, сердца у них ледяные и жизнь не разделилась на до и после, ведь отцы всегда сами виноваты в том, что их нет. Куда больше их пугало беспорядочное бегство под видом перемирия, немецкие солдаты, которые патрулировали улицы, как победители, и противоречивые слухи о том, что мир рушится. Даниэлю нравилось думать, что отец уцелел, но поскольку его не нашли, пришлось мириться с очевидностью: Шарль Янсен покоится в глубинах Ла-Манша среди тысяч товарищей по оружию, утонувших во время погрузки на корабли. Гибель отца в море объясняла гидрофобию Даниэля; раньше он не знал, почему так боится воды, теперь же понял, что это было предчувствие. Когда он поделился своей теорией с Арленой, та пожала плечами, Вряд ли, причина явно другая. Сама же она не знала, что выбрать – доводы разума или материнскую любовь. Если мать так упорно все отрицает, значит есть на то причины, и Арлене совсем не хотелось подрывать ее стоическую веру. В конечном счете сиротами их делают жалостливые взгляды соседей, участливые речи продавцов и родителей друзей, эти грустные улыбки, эти ладони, гладящие по щеке, эти нескончаемые соболезнования и «если я могу что-то для тебя сделать, попроси, не стесняйся». Но они не знали, чего просить.
Ирен без конца кроила, прикладывала, резала, сшивала и переделывала траурные наряды Мадлен, которая не могла выбрать между моделями Жака Фата или Пату, найденными в довоенном номере «Вог». В Мадлен пробудилась душа стилиста: она велела сделать талию ниже, требовала воздушных объемов, невозможных для облегающего платья, добавляла ненужные врезные карманы и окантованные петлицы, увеличивала вырез, уменьшала разрез, восклицала, что прямоугольное платье ей решительно не идет, настаивала на пышной оборке у манто из креп-сатина и, наконец, Оно, конечно, траурное, но должно быть красивым, и вообще, это не мой стиль, слишком уж эмансипе. Ирен покорно терпела ее выкрутасы – это в порядке вещей, работница должна подчиняться хозяйке, она зарабатывает на хлеб тем, что склоняет голову. Поэтому она вносила указанные изменения, снова перешивала. Хорошо бы помогала Арлена, которая палец о палец не ударит, только и сидит в библиотеке, мать не раз ее просила, но потом махнула рукой. Когда Мадлен возжелала немедленно укоротить коктейльное платье, Арлена отказалась обметывать подол, Она издевается над тобой, мама.
– А чего ты хочешь? – сказала Ирен. – Мы здесь нанятые работницы.
Она вернулась к своему занятию, начала отрезать край, чтобы подрубить подол, когда Мадлен вмешалась, У нас останется много ткани, можете взять и сшить себе платье. Не успела она договорить, как Ирен закрыла глаза, сделала вдох, стараясь сдержать гнев, положила на стол ножницы, прошла мимо хозяйки, не удостоив ее взглядом, вернулась в библиотеку, где Арлена читала в кресле, Вставай, мы уходим. Сняла белый фартук, аккуратно его сложила, забрала швейный набор, портновские ножницы, позолоченный наперсток, катушки ниток. Мадлен бегала за ней из комнаты в комнату, умоляла не уходить, просила прощения, но Ирен бросила свои вещи в матерчатую хозяйственную сумку. Появился Даниэль, Что случилось? – встревоженно спросил он. Они ушли, не обернувшись, не попрощавшись, не хлопнув дверью – Ирен даже не напомнила о выплате за последнюю неделю, – и направились пешком из Сен-Мора в Жуанвиль, бок о бок, Ирен энергично шагала, бормотала что-то нечленораздельное, глаза у нее были красные, она никогда в жизни не ходила так быстро, и Арлене пришлось почти бежать, чтобы не отставать.
А Ирен бежала, спасаясь от судьбы, от несусветной глупости, которую только что совершила, вдруг она застыла – колени дрожат, щеки пылают – и поклялась, что ноги ее больше не будет у Мадлен, но как прокормить четырех дочерей без зарплаты? Одетте девять, Франсуазе шесть, Жаклин три. Чем платить за квартиру в следующем квартале, за еду, лекарства и все остальное? Арлена ее догнала, Мама, что с тобой? Ты совсем белая! Ирен перевела дух и уже собралась ответить, Все хорошо, дочка, твой отец вернется и нам поможет. Но рассчитывать на старшую дочь нельзя, та уверена в смерти отца и совсем не горюет. А потому Ирен умолкла и осталась наедине с Жоржем.
Несколько дней она обходила киностудии, надеясь устроиться швеей, но студии закрылись до лучших времен, никто не снимал кино; она расспросила знакомых портних, но большинство закрыли свои магазины, а те, кто не убежал, перебивались с хлеба на воду; она решила попытать счастья на берегах Марны, но все рестораны закрылись, как можно танцевать в такие времена; на Венсенском бульваре ни в одном кафе, ни в одной пивной не были нужны ни официантки, ни посудомойки; она стучалась в десятки дверей, десятки раз оставляла на всякий случай свой адрес, ей казалось, она сейчас упадет и умрет от сердечного приступа, у нее не осталось сил ходить целый день и тщетно повторять одно и то же, а когда в «Феликсе Потене» Арлену отказались обслуживать, пока она не оплатит долг, Ирен ничего не осталось, как обратиться за помощью к Вивиан – та пришла в недоумение, и Ирен была вынуждена безропотно слушать нравоучения на тему безответственности, Когда у тебя четверо детей на руках, нечего разыгрывать из себя гордячку, нужно заткнуться и терпеть. И все же мать одолжила двести франков, чтобы успокоить бакалейщика.
Два дня спустя Вивиан объявила, что нашла ей работу по подгонке одежды в «Больших универмагах Лувра», где сама она уже двадцать семь лет работала в мужском отделе, – сходила к начальнице и поклялась, что у дочери золотые руки, Но предупреждаю, Ирен, если хочешь продержаться в «Больших универмагах», нужно вписаться в коллектив и не корчить из себя невесть что.
Ирен получила должность подгонщицы первой категории, и на седьмом этаже магазина на улице Риволи каждый день ее ждала гора подолов, лацканов, подгонка по размеру, приталивание, пришивание плечиков, она работала по сорок часов в неделю с понедельника по субботу в полной тишине – разговаривать в ателье запрещено, – оплата была низкая, и даже со сверхурочными и пособиями она еле сводила концы с концами. Через дорогу видны были черные стены музея, а в одном из окон – силуэт загадочной статуи, ей хотелось бы туда сходить и рассмотреть скульптуру поближе, но, похоже, музей опустел и закрылся из-за войны, и это было плохо для магазина, потому что народу стало меньше; когда-то десятки людей заходили в музей и спрашивали, где отдел игрушек или постельного белья.
Однажды вечером, спустившись на станцию метро «Сен-Поль», в поезде, идущем в обратную сторону, Ирен заметила Жоржа, который сидел спиной к ней в вагоне первого класса и читал газету, она была уверена, что это он, – у кого еще в наши дни могут быть набриолиненные волосы? Она вздрогнула, постучала в окно, пытаясь привлечь его внимание, крикнула: «Жорж! Жорж!..» – но мужчина, читающий «Лё пти паризьен», не услышал, и поезд уехал.
После ухода Ирен у Мадлен остались недошитые платья – она могла бы поднапрячься и закончить их, это помогло бы скоротать время, учили же ее шитью в санатории, но эта мысль даже не пришла ей в голову. В один прекрасный вечер она сложила недоделанную одежду у входной двери, а затем выбросила в мусорный контейнер, оставив два простых черных платья, одно из которых стало великовато. У нее пропали все желания. То ли отсутствие Ирен, то ли подлая тишина в доме, а может, скорбь, овладевшая ею исподтишка, рождали странное ощущение, что она потеряла часть себя где-то там, на северном побережье, и хотя ангел-хранитель велел ей встряхнуться, не поддаваться унынию, она часами бессильно лежала в кресле или в саду с невидимым грузом на плечах и ждала, сама не зная чего, думала о своем Шарле, который ее покинул, говорила себе, что он не умер и нужно надеяться, а через мгновение горько оплакивала пропавшего мужа. Даниэль смотрел, как мать погружается во мрак, и не знал, чем помочь. Слова были бесполезны. Он брал ее за руку, они сидели рядом, и боль соединяла их, как замешанный на печали цемент.
Сложности возникли, когда Арлену приняли на дополнительные курсы лицея Виктора Гюго в Кретее, государственной школе для девочек, где готовили к аттестату. Следовало купить школьную форму, ранец, стопку учебников и тетрадей и то же самое для Одетты, которую взяли в школу Удино в Жуанвиле. У Ирен не было денег, и она не хотела снова просить их у Вивиан. Однажды вечером, после изнурительных поисков работы – она пешком дошла до студии в Эпине, только чтобы услышать, что мест нет, – Ирен обнаружила на кухонном столе четыре бланка суда первой инстанции города Венсена, Директриса курсов дала мне совет по нашей ситуации, объяснила Арлена, ты должна заполнить формуляры, отправить их в суд вместе с семейной книжкой[22] и подписать заявление; у нас есть письмо о смерти папы от Министерства национальной обороны и войны, так что суд одобрит государственную опеку, и все школьные расходы возьмет на себя государство.
– И не подумаю заполнять эти бумаги, твой отец жив и скоро вернется!
Следующие три года Ирен и Арлена постоянно ссорились на этой почве, Вивиан пыталась их разнять, а поскольку она не страдала избытком дипломатичности, ее посредничество всегда заканчивалось спорами и хлопаньем дверьми, и в конце концов она отказалась затрагивать эту взрывоопасную тему. Но давала Арлене деньги на школьные принадлежности. Мадам Обер, директриса курсов, дважды тщетно пыталась встретиться с Ирен, которая отказывалась приходить в школу под тем предлогом, что работает без перерыва, и директриса решила сама купить Арлене учебники на год. Она также записала Арлену в библиотеку, где та открыла для себя «Путешествие к центру Земли», и Жюль Верн стал ее любимым писателем – она проглотила все сорок семь романов, больше всего ей понравился «С Земли на Луну», который она прочитала дважды.
К концу второго триместра, когда Арлена получила почетную грамоту, директриса написала в ее дневнике, что хочет встретиться с Ирен и поговорить о будущем дочери. Ирен сказала, Да-да, но так и не нашла времени. Несмотря на обещание, она не пришла на вручение наград, с которого Арлена принесла четыре прекрасные книги. Арлена обижалась, что мать не уделяет ей внимания, хотя она, Арлена, сама занималась и домом, и тремя сестрами. На следующий год, в конце третьего триместра, Арлена получила грамоту. В воскресный полдень в дверь позвонили, мадам Обер совсем запыхалась после подъема на шестой этаж, Арлена блестящая ученица, она схватывает с первого раза, у нас никогда не было такой одаренной в математике девочки. Она должна продолжить образование после получения аттестата.
– Но кто за это будет платить? – спросила Ирен. – Мне нужно, чтобы она работала, я собиралась устроить ее ученицей в «Большие универмаги Лувра».
– Это было бы весьма досадно. Ваша дочь талантлива, она могла бы овладеть хорошей профессией, сегодня перед смелыми девушками открыты многие двери. Может, подпишете бумагу, чтобы ваши девочки считались детьми погибшего фронтовика? Тогда все затраты взяло бы на себя государство.
– Уходите из моего дома!
Уговаривать было бесполезно, Ирен стояла на своем, Школа обязательна до четырнадцати лет, доучишься, и хватит! Пойдешь работать, как все. Вивиан настаивала до последнего. Ирен все подсчитала: пусть ей не дадут ведомственное пособие, зато будут двести франков зарплаты, которые Арлена станет получать в качестве ученицы. С этим подспорьем они продержатся до тех пор, пока не пойдет работать Одетта. Десять, двадцать раз Арлена пыталась ее переубедить, но Ирен была тверда, как кремень, Не спорь, это ничего не изменит. На следующий год ты поступишь в «Большие универмаги Лувра», уж не знаю, кто вбил тебе в голову идею учиться, но для нас, доченька, такое невозможно. Мы должны быть довольны, если получим хорошее место и сохраним его. Будь здесь твой отец, он бы сказал то же самое. Он-то начал работать в двенадцать лет!
Арлена пришла в отчаяние, она была убеждена, что жизнь будет безвозвратно разрушена, словно ее похоронят заживо, каждый день бросая горсть земли, которая погребет ее под собой и задушит, а она никак не сможет этому помешать. Однажды вечером Арлена стала на колени перед почтовой открыткой, висящей над ее кроватью, и обратилась с молитвой к отцу, Я не знаю, жив ты или умер, убили тебя в начале войны или ты не хочешь нас видеть, но умоляю – помоги.
Арлена молилась с таким жаром, что ее мольбу услышали в высших инстанциях. На следующей неделе Ирен открыла почтовый ящик, как делала каждый вечер, возвращаясь с работы, – не то чтобы она ждала писем, никто ей никогда не писал, она получала только напоминания о неоплаченных счетах. Внутри ящика оказалась почтовая открытка. Ей никто никогда не присылал открыток, и Ирен подумала, Интересно, от кого же это? Может, от коллеги из отпуска. Ее удивило, что на лицевой стороне – статуя Генриха IV на Новом мосту. Она перевернула открытку, щурясь в тусклом свете коридора, и чуть не упала в обморок, узнав неуверенный почерк Жоржа, его орфографические ошибки и его подпись!
Мои милые девочки,
надеюсь, вы все в добром здравие, и вам не слишком тяжело выносить трудности теперишней жизни. Времена суровые, но нужно думать о будущем. Пока что я не могу ни появиться, ни расказать о моей теперишней ситуации, ну, вы понимаете. Еще надеюсь, что вы хорошо себя ведете, прилежно трудитесь в школе, а Арлена продолжит учиться на отлично, она этого достойна. Знайте, что я приглядываю за вами.
Я вас всех нежно обнемаю.
Ирен прочла открытку раз, другой и еще сто раз как минимум, с ликующим видом показала ее дочерям, Вивиан, соседям, коллегам, начальнице, Я была права, сердце говорило мне, что мой Жорж жив! Я-то вижу его насквозь, он наверняка сейчас в Сопротивлении или в Лондоне.
Эта упавшая с небес открытка имела немедленные последствия, Ирен решила, что самое малое – это уважить волю мужа, а значит, в понедельник, тридцать первого августа, Арлена не станет ученицей продавца в отделе головных уборов «Больших универмагов», но продолжит обучение как минимум до получения аттестата.
Как же мы прокрутимся? Не знаю, там посмотрим.
Арлена училась не просто хорошо, а больше чем хорошо, эта девочка – просто клад, первая по всем предметам, ее ставили в пример по поведению, по естественным наукам и по французскому, она получила высший балл по арифметике и по геометрии на каждой контрольной, это просто невиданно, учительница еще не закончила писать задачу на доске, а она уже тянет руку с решением; десятичные дроби, квадратные корни и загадки неравносторонних многоугольников не таили для нее никаких секретов. Ее одноклассниц, которые спотыкались на правилах вычисления процентов и на коварных округлениях с тремя нулями после запятой, злило то, как невероятно легко ей все дается, а Арлена еще осмеливалась говорить своим не-подружкам, что она лишь открыла в автобусе учебник – и все стало яснее ясного, не надо потеть и пыхтеть над примерами.
Раз плюнуть!
Девочкам-подросткам того времени будущее рисовалось мрачным. Их пугало то, что они слышали от родителей, соседей и товарищей. Радио, газеты, афиши на улицах – сплошь угроза и смертельная опасность. Но хуже всего было молчание – когда взрослые говорили между собой, что некто исчез, другой арестован незнакомцами, на кого-то донесли… и вдруг замолкали, переглядываясь, стоило Арлене зайти в комнату. Никто из ее окружения не мог предсказать, закончится ли когда-нибудь война и что принесет завтрашний день, – вероятнее всего, тебя убьют немцы, американцы или русские, арестуют не одни, так другие, расстреляют непонятно за что, за неверное слово или жест или просто потому, что не повезло. Ясно лишь одно – кругом враги, готовые нас ухлопать.
Арлена, как старшая, занималась своими сестрами, тем, что они делают, а главное, чего не делают в школе – они-то талантами не блистали, – и еще на ней лежала тяжкая обязанность добывать еду. Вивиан нашла лазейку, о которой не хотела рассказывать, но каждую неделю приносила килограмм макаронных ракушек – их смешивали с брюквой или топинамбуром, которые продавались без карточек. В остальном Арлена тасовала бесполезные талоны на питание – какой толк иметь право на 200 грамм риса, 275 грамм хлеба или 70 грамм сыра на человека, если все бакалейные лавки пусты, а купить что-то из-под полы слишком дорого? Приходилось затягивать пояса. С каждым месяцем все туже. Сестры ей не помогали, только жаловались, что есть нечего, но не брали на себя труд постоять в нескончаемых очередях в бакалейной или мясной лавке по соседству. Они ныли, что в квартире всего тринадцать градусов, но разве ее вина, что дрова дорогущие, а зима тяжелая? Пусть одеваются, как она, – три свитера друг на друга, шарф и перчатки. Что она может сделать, если все летит в тартарары? Если все не так, как раньше? Разве спросили ее мнения, когда объявляли войну? Непрестанные жалобы и придирки оголодавших сестер в итоге и подтолкнули ее присоединиться к сети Марсьяля.
Страшнее всего были воздушные налеты, когда «летающие крепости» сбрасывали вереницы бомб на военные объекты, так что было опасно жить рядом с железнодорожным узлом, электростанцией, аэродромом или стратегическим заводом, – самолеты союзников сбрасывали свой смертоносный груз с большой высоты, чтобы не попасть под удар немецких зенитных пушек, и бомбы падали мимо. Как им заблагорассудится. В Булонь-Бийанкуре особенно пострадали заводы «Рено», окрестные кварталы были сметены, убитых считали сотнями, как в Бурже или Курбевуа. Лишь десять-пятнадцать процентов бомб попадали в цель, остальные взрывались в радиусе двух-трех километров.
И горе тем, кто оказывался там.
Арлену угнетала эта смерть, падающая с неба, которую невозможно ни предвидеть, ни предотвратить. Когда днем завывала тревога, Ирен заставляла всех ложиться спать одетыми, чтобы в случае чего быстрее добраться до укрытия…
После ужина Арлена часто стояла на балконе, опершись на перила, и вглядывалась в горизонт – каждую ночь она ждала в тишине, когда придет их черед, когда прозвучит сигнал тревоги, и при малейшем звуке вздрагивала. Плохо спалось не ей одной – иногда к ней приходили Одетта и Франсуаза, на их лицах читался страх, все было ясно без слов. Арлена сдвигалась на своей узкой кровати, и они засыпали вместе. Отныне они не могли без тревоги смотреть на огромные кучевые облака, из которых в любую секунду может вынырнуть опасность, и когда раздавался непривычный гул, люди прислушивались – плохо дело, значит, летят низко, – и все, прищурившись, смотрели на запад. Вдали нарастал низкий гул, начинали реветь сирены, толпа устремлялась в укрытия бегом, никто не знал, укажет ли на него Божий перст или бомбардировщики полетят дальше, к Германии. Некоторые умники научились предсказывать по высоте и звуку самолетов, что сегодня опасность минует, если только они не ошибаются.
Когда становилось слишком опасно, пора было уносить ноги, и все кидались вниз по лестнице, стараясь не толкать стариков, дальновидные брали чемодан с самым необходимым, женщины складывали украшения в сумочку вместе с семейными и сберегательными книжками, все устремлялись в укрытия, но в этих домах, построенных слишком близко к Марне, не было подвалов, а значит, спрятаться негде, и приходилось укрываться на открытой местности, которая теоретически не подвергалась бомбардировкам: в саду, на пустыре, а для менее удачливых – на кладбище Жуанвиля. Пользовались случаем навестить близких, которых не видели со Дня Всех Святых, привести в порядок могилы, рассказать о нынешних ужасах – невольно подумаешь, что лучше уж лежать здесь, – вознести короткую молитву в надежде на то, что ушедшие упокоились с миром, и попросить у них защиты. Семейство Шарден укрывалось на соседнем стадионе: когда не было дождя, они садились рядом в центре поля, а если накрапывало, они стоя смотрели в небо, иногда часами, и надеялись, что оттуда не прилетит заблудившаяся бомба. А еще по грохоту взрывов и фейерверкам, освещающим горизонт, вычисляли, которой из коммун сейчас достается, Кажется, пришлось на Пантен, а может, на Монтрёй.
Однажды ночью была выведена из строя огромная сортировочная станция в Венсене и разрушен десяток жилых зданий, дом Вивиан не пострадал, хотя все стекла валялись на земле, а вот смежный флигель превратился в груду обломков – на общей стене виднелись обои, уцелел только камин, он висел в пустоте, на его полке по-прежнему стояла ваза и какая-то безделушка. Пожарники разбирали гору камней и балок в надежде извлечь выживших из подвалов, но поскольку подвалы не были укреплены, неизвестно, не завалило ли их. Старший приказал замолчать, все застыли, прислушиваясь к малейшему шуму, к замогильному голосу, приглушенному воплю, крику о помощи, которые дали бы знак спасателям, но все было тихо до слез.
Вивиан пришлось покинуть квартиру, поскольку здание могло вот-вот обвалиться. Ей дали полчаса на сборы. Ирен и девочки помогли с переездом – во время ремонтных работ она поживет в их двухкомнатной клетушке в Жуанвиле. Как-нибудь разместятся.
На войне как на войне.
Вивиан все время плакала, но твердила, что ей все-таки повезло, ведь ее тоже могли бы убить, как соседей из флигеля – дама со смежного балкона была ее хорошей знакомой. Она сложила вещи в два чемодана и две сумки, Ирен взяла чемодан, Арлена и Одетта – по сумке. Они с ужасом оглядели вспоротый дом, и их попросили поторопиться, потому что они мешают спасателям. Арлена заметила книгу в водосточном желобе, наклонилась, вытащила ее из-под обломков, вытерла рукавом и увидела «Теорию вероятностей» Анри Пуанкаре. Мгновение она разглядывала том, поискала глазами законного хозяина, пролистала и убрала в карман.
Это было старенькое издание 1912 года, в порванной обложке, из криво сшитых тетрадей, и Арлена изучала страницу за страницей, а всего их оказалось около трехсот пятидесяти. Внутри – множество вычислений и непонятных знаков, но в этих уравнениях была неотразимая логика, позволяющая автору уверенно предсказывать, что будет, а чего не будет, из полученных результатов он выводил вероятность события, опираясь не на домыслы или предположения, а на точный математический анализ. В тексте были не только неудобочитаемые цифры, но и философское рассуждение, которое много значило для Арлены, особенно в это тревожное время: «То, что является случаем для невежды, уже не будет таковым для ученого. Случай – не более чем мера нашего невежества… слово „случай“ – лишь простой синоним невежества»[23]. Пуанкаре не оперирует понятием «уверенность», он лишь стремится разобраться в неочевидном взаимодействии вещей, он применяет свои рассуждения к игре в рулетку и к бросанию костей, к несчастным случаям и метеорологическим прогнозам, к исследованиям бесконечно малого или бесконечно большого, ко множеству других увлекательных предметов. Вот чем я хочу заниматься: изучать случайности, подумала Арлена. В этой арифметической тарабарщине наверняка не так уж трудно разобраться – Шампольону ведь удалось расшифровать иероглифы.
Несколько недель она внимательно читала этот математический роман, расшифровывала, что могла (ей не было и пятнадцати), хотя некоторые доказательства казались очевидными, например определение вероятности путем деления числа благоприятных случаев на число случаев возможных. Она решила, что так можно проанализировать бомбардировки, повсюду искала данные, собирала информацию по справочникам и энциклопедиям в библиотеке, делила число жителей Жуанвиля на число жилых домов и других зданий (эти цифры она нашла в мэрии), сравнивала полученные данные с департаментскими, делила снова и в результате вывела до смешного маленькую цифру: вероятность быть убитым союзниками ничтожна – шансов сорвать главный куш в лотерее Разбитых Морд[24] в семь раз больше, чем получить по голове американской или английской бомбой. А математик, которого цитировал Пуанкаре, утверждал: «Событие, вероятность которого пренебрежимо мала, не происходит, или, что более верно, разумнее вести себя так, как будто оно не должно произойти».
C этого дня Арлена вела себя поразительно спокойно – когда выли сирены и обитатели дома толкались на лестницах, она успокаивала мать и сестер, Не пугайтесь, с нами наверняка ничего не случится. Бомбы сбросят в другом месте. Только один шанс из одиннадцати миллионов, что попадут в нас. Возьмите себя в руки.
Но никто не обращал внимания на эти бредни, и мимо нее пробегали те, кто устремлялся в укрытие. Арлена не сердилась, Они просто не понимают, но потом увидят, что я права. И в разгар паники она снова и снова перечитывала Пуанкаре, открывала тонкости, которых не замечала раньше, а то, что казалось смутным, прояснялось; она установила связи между рассуждениями и сделала вывод, что математика – не просто точная наука, а отображение окружающего мира, иными словами, философия жизни, чье огромное преимущество заключается в том, что она не допускает путаницы, толкований, туманных споров, она открывает двери в стройную вселенную без двусмысленностей, скрытых мотивов и неопределенности, а значит, можно двигаться вперед без ошибок, быть полностью честной с собой и другими. В тот самый миг Арлена подумала, Вот путь, по которому я должна идти. И задалась вопросом, какая профессия даст такую возможность.
С мая по июль произошли два события, столь далекие друг от друга, что Ирен не сразу связала их между собой, но потом поняла – они образуют единое целое, загадочное и чудесное, и только она умеет это заметить. Сначала Одетта, ее младшенькая, заявила как-то вечером, что желает причаститься. Сперва никто не понял, что она несет, ведь никто из них не появлялся в церкви с собственных крестин, Что вы смотрите на меня, как на дуру? Я хочу причаститься, в школе все девочки причащаются, и потом, я не такая, как вы, я верю в Бога.
– Если уж так хочется, причастись, – сказала Ирен.
– Я поговорила со священником, он хочет с тобой встретиться, лучше всего после службы. Ты придешь?
– Приду.
И вот впервые в жизни семейство Шарден, принарядившись, явилось на службу в церковь Святого Карло Борромео, заполненную прихожанами; места нашлись только в последнем ряду, где они и исполняли ритуал, глядя на других верующих: вставали, садились и крестились. Они мало что понимали из мессы на латыни, зато с удовольствием слушали стройные песнопения и краем уха – наказы священника; внимала ему только Ирен, словно святой отец обращался непосредственно к ней, и, разумеется, Одетта демонстрировала нечестивым сестрам свою веру. Сегодняшняя проповедь была посвящена удивительному чуду – когда Иисусу потребовалось накормить тысячи людей всего пятью хлебами и двумя рыбинами, он умножил их в изобилии, дабы насытить всех, мужчин, женщин и детей, «вдоволь», как подчеркнул священник. Затем он долго объяснял смысл притчи, Эту пищу Иисус предлагает нам как символ пищи иной, духовной, которая превратит жизнь земную в жизнь вечную. Вот бы Иисус и нас тоже накормил, нам бы это очень не помешало, подумала Ирен.
Второе важное событие ускользнуло от внимания историков, однако сыграло решающую роль в перемене отношения части населения к режиму Виши[25]. Жизнь разделилась на до и после двенадцатого июля 1941 года, когда был издан закон, обязывающий всех, кто занимается пресноводной рыбалкой, вступить в рыболовную ассоциацию и платить взносы, чтобы иметь возможность предаваться любимому делу. Большинство рыбаков, которые таким образом добывали дополнительную пищу, столь необходимую во времена карточек и дефицита, возмутилось – их обложили налогом за то, что еще вчера было бесплатным. В одних коммунах мэры закрывали на это глаза, в других сельские полицейские не покладая рук штрафовали непокорных, которые играли в прятки с представителями власти. Не прошло и дня, как с берегов и мостов Марны исчезли десятки рыбаков, злых и чуть менее сытых; но для многих закинуть удочку было равносильно акту сопротивления.
Раймон Марсьяль стал одним из таких обиженных, хотя ему не была предначертана судьба мятежника; прослужив тридцать семь лет сторожем в парижской мэрии, он вышел на пенсию, желая лишь одного: спокойно ловить рыбу на острове Фанак. Как он с жаром объяснял Ирен, своей соседке снизу, Раньше это было для удовольствия, теперь стало необходимостью. Когда начались гонения и его оштрафовали за несоблюдение новых правил, он поклялся, что этому больше не бывать – он не станет платить дань, которой обложил его этот мерзкий режим толстосумов. Именно во дворе их дома образовалась одна из первых сетей сопротивления, о которой не писали в книгах, – когда Раймон встретился с Арленой, которая шла из магазина с полупустой хозяйственной сумкой и бесполезными продуктовыми карточками. Кому первому пришла в голову эта крамольная идея? Вопрос не имеет смысла. Так или иначе, разгневанный пенсионер и девочка-подросток, которая добывала еду для семьи, сформировали подпольную организацию: один берет на себя нелегальную деятельность, другая предупреждает о появлении жандармов. Если базовое согласие было достигнуто быстро, то коммерческие переговоры о разделе плодов подрывных действий застопорились. Вас двое с мадам Марсьяль, а нас пятеро, и нам нечего есть, так что делить будем пополам. Понадобилась долгая неделя тайных дебатов и попеременного шантажа, чтобы стороны сблизились, и в этой изнурительной торговле решающим оказалось вмешательство мадам Марсьяль, Не забудь поблагодарить Жермену, это она убедила меня, что вам нужно помочь.
Наладить работу оказалось не так-то просто, ведь помимо привычных проблем вроде конкуренции со стороны других рыбаков, патрулей и плохой погоды Раймон должен был учитывать школьное расписание Арлены, ее семейные обязательства (она забирала после уроков Франсуазу и Жаклин, каждую из своей школы), а еще комендантский час с одиннадцати вечера и Ирен, которая из-за уроков запрещала дочери ложиться поздно, – короче, их дуэт располагал куцым промежутком времени с пяти до девяти вечера. «Должно получиться», – сказал Марсьяль.
Через остров недавно перекинули мост, а по винтовой лестнице в середине можно было попасть на сам остров. Раймон выбрал стратегическое место вдали от моста, ближе к северному мысу, где в овражке под покровом листвы никто не мог бы разглядеть его с левого берега, А если ты заметишь кого-нибудь, как ты меня предупредишь?
– Не знаю. Окликну вас?
– И нас сразу же засекут.
Раймон извлек из куртки черную трубочку с дырками, похожую на вспухшую дудку, Это манок для уток, коротко дунешь в него два раза, я спрячусь, и никто ничего не заподозрит.
Первые вечера прошли в жуткой тишине, навевающей дремоту. Ничего. Ни пескарика. Рыба словно сбежала из оккупированного Жуанвиля, Раньше клевало, раздосадованно сказал Марсьяль. Чертова война.
– Мы не на том берегу, – заявила Арлена. – Вода слишком высоко, лучше сесть на левом, там разлив шире и течение не такое сильное.
– Верно-то оно верно, там рыбы побольше, но мы будем на виду, нас заметят.
– А мы спрячемся.
Как только начало смеркаться, они перетащили шалаш из чьего-то сада поближе к берегу, и Раймон устроился внутри, Арлена же укрылась в другой лачуге у дороги, подстерегая патруль сквозь щели между досками. В Марне можно наловить уйму необычных рыб, если постараться, – месье Раймон прекрасно знал их названия, а Арлена тут же забывала, потому что все они были похожи. Каждый вечер они делили уклеек, лещей, линей, угрей, окуней, судаков и прочих, оставшихся безымянными.
Арлена столкнулась с массой трудностей: первая – дурацкая, месье Раймон не предупредил, что рыбу надо почистить и выпотрошить, прежде чем готовить, а вторая – муку и масло невозможно было достать, Арлена все сварила, и получившееся месиво оказалось несъедобным. Девочек с души воротило при виде этой тошнотворной похлебки. Арлена ненавидела готовить рыбу, но поскольку Ирен делала это с отвращением и оставляла кучу чешуи, приходилось заниматься этим самой, каждый прием пищи – тяжкая повинность, а во время еды – битва за то, чтобы заставить сестер проглотить хоть несколько ложек, Нечего ломаться, может, завтра вообще есть будет нечего. После нескольких неудачных попыток, добавив соли, Арлена изготовила нечто удобоваримое, и Одетта с Франсуазой смогли это съесть, потому что были голодны, а мясо исчезло из магазинов, но Жаклин категорически отказывалась, сжимала губы, уговорить ее было невозможно. Ирен давала ей топинамбур, который та тоже терпеть не могла, и каждая трапеза превращалась в бесконечную борьбу.
Экзамены на аттестат длились два дня, результат оказался почти идеальным, за исключением географии, за которую Арлена получила жалкие пять из двадцати, – она утверждала, что ей помешала воздушная тревога посреди экзамена, пришлось бежать в укрытие, – по остальным же предметам она получила пятнадцать, а по математике даже восемнадцать. Мадам Обер попыталась узнать, что ее интересует, ведь нынешняя молодежь не имеет четких представлений о будущем; с таким аттестатом Арлена могла бы поступить в Высшую нормальную школу[26] и в скором времени стать учительницей, но эта перспектива ее не привлекала, Я знаю, чем хочу заниматься, – математикой, и пойти как можно дальше.
– Ты хочешь стать преподавателем математики?
– В общем, да.
Мадам Обер была поражена целеустремленностью этой девочки, возможно, узнала себя в ее возрасте, хотя сама не смогла бы с такой легкостью объяснить, почему бомба не упадет на ее дом. Она знала о финансовых трудностях семейства Ирен, понимала, что мать отправит Арлену работать и обеспечивать семью, и опасалась, что девочка упустит возможность получить более достойную профессию. Она объяснила Ирен, что ее дочь талантлива и будет намного больше зарабатывать, если станет преподавателем в сфере народного образования, а также предложила помощь, пока Арлена не получит степень бакалавра, – двести франков в месяц, то есть зарплату, которую та получала бы в качестве помощницы продавца, а у самой мадам Обер нет семьи на руках и ей ничего не нужно, Да, конечно. И учительница вручила двести франков.
Через мэрию Ирен удалось бесплатно отправить дочерей на неделю в лагеря отдыха: Одетту – в Луаре, Арлену – в Сену-и-Марну, где она получила бесценный гостинец: витаминное печенье и сушеные бананы.
В конце августа наконец-то подоспела хорошая новость: директриса объявила, что Арлену приняли в старший класс лицея Марселен Бертло в Сен-Море, единственного лицея в парижском регионе со смешанным обучением, а пока она должна хорошенько повторить материал, чтобы ни в чем не уступать мальчикам, от которых не стоит ждать снисхождения.
Дурных предчувствий у Арлены не было. Она зубрила урок по географии, пытаясь представить карту Французской империи в Индокитае и запомнить описания этих далеких стран – Аннама, Тонкина – вместе с их замысловатыми названиями и запутанной историей протектората, гувернората, восстаний, регентства; Арлена не любила ни географию, ни Кохинхину[27]. Зачем забивать голову проблемами пиастра и каучука сейчас, когда японцы занимают Сайгон и Ханой? На уроке преподавательница со скепсисом отозвалась о будущем этой колонии: мы больше не получаем информации о том, что там происходит, а япошки сожрут нас живьем.
Подняв голову, Арлена заметила Одетту – та пристально на нее смотрела, прищурившись и скрестив руки на груди, Я занята, оставь меня в покое.
– Я хочу сушеный банан.
– Ты чего? Это мои сушеные бананы. Свои ты съела в летнем лагере.
– Нет, нам не давали. Хочу сушеный банан. Так нечестно, у тебя есть, а у меня нет. Если не дашь, все расскажу маме.
Арлене следовало бы призадуматься. Что такое сушеный банан, если взамен ты получишь мир и покой? Но ей было всего пятнадцать, и она обожала сушеные бананы. Одетта угрожает, но она не ябеда, моя младшая сестра глупенькая, но не злая.
– Отстань, у меня куча уроков.
Одетте исполнилось двенадцать, а сейчас трудно, когда тебе двенадцать, даже если ты только что причастилась, – никто не обращает внимания, никто ничего не объясняет, сложно сообразить, кто хороший, а кто плохой, потому что она слышит противоположные вещи, и все постоянно меняется, иногда она думает, что умрет во время бомбежки, если американская бомба упадет на их убежище и разрушит дом, такое уже случалось. В Аржантёе человека разнесло в пыль, его так и не нашли. Умирать совсем не хочется. Раньше она была уверена, что это американцы плохие, потому что они бросают бомбы и убивают людей, но как-то она услышала разговор соседок во дворе, и оказалось, что все наоборот, плохие – немцы. Непонятно. Может, хороших вообще нет. Это как с черным рынком. А где еще взять еды? Ей казалось, что рынок – это хорошо, только очень уж дорого, и у матери нет на него денег. Разве плохо есть, когда ты голоден? А говорят, что это очень плохо, директриса зашла в класс и сказала, что, если девочки знают кого-то, кто торгует на черном рынке, они должны немедленно доложить об этом учительнице. А она-то думала, что доносить плохо, но оказывается, что нет. Это очень даже хорошо.
Одетта тщательно взвесила за и против. За – это справедливость: она наконец-то избавится от невыносимого груза. Вроде исповеди. Против – ответные меры. А они будут, можно не сомневаться. У Арлены нелегкий характер, и она никогда не простит, что сестра ее выдала. Жизнь станет сложнее. Некому будет проверять уроки и помогать с домашними заданиями. С другой стороны – сушеные бананы. И вопиющая несправедливость, что у одной они есть, а у другой нет. Почему? И почему сестра не хочет делиться? Это меняло все. Крупица несправедливости, которая переводит ход истории на другие рельсы. Одетта задумалась.
За – два пункта, против – один.
Одетта собрала в кулак все свое мужество, сколько ни есть. Пошла к матери на кухню, долго мялась и улыбалась, пока та обжаривала макаронные ракушки и брюкву со вчерашними кусочками рыбы, и вдруг, словно парашютист, ныряющий в пустоту, сомневаясь, что парашют раскроется, выложила все. Одним духом. Как Арлена купила настоящую открытку, чтобы изготовить фальшивую, подделала почерк отца, чтобы мать оставила ее в школе до аттестата, как выбрала открытку с Генрихом IV на Новом мосту, решив, что это отличный ход, как специально делала те же ошибки, что и на открытке, которую отец прислал из Шарлевиль-Мезьера. Потрясенная Ирен не верила своим ушам. Это невообразимо. Одна из этих девочек – чудовище. Или обе. Как сестры Папен[28]. Она устремилась в столовую, Это правда, то, что рассказала Одетта? Ты подделала письмо отца?
Арлена побелела, она была ошарашена тем, что ее разоблачили, и возмущена предательством Одетты, Что? Она чокнулась! – лепетала Арлена снова и снова, пока мать надвигалась на нее, а Одетта за ее спиной не унималась, Честное слово! Она написала это при мне, на этом самом столе. Зачем мне врать? И почему папа подумал только о ней, а не обо мне или о тебе? Последний аргумент убедил Ирен, Да, это верно! Она не знала, как реагировать, в голове был полный кавардак. Ее напугала волна гнева, которая поднялась внутри, она никогда не била дочерей, она поклялась, что никогда не станет такой, как Вивиан, которая распускала руки. Но ведь нельзя оставить это безнаказанным. Ирен пыталась сообразить, как правильно себя повести, но не могла двинуться с места, ноги окаменели. Как ее дочь могла так поступить? Ирен чувствовала себя замаранной, словно вывалялась в грязи. Мало ей несчастий? Арлена вскочила, кинулась на Одетту, ударила ее изо всех сил, сестры покатились по полу, сцепившись, как кошки, Ирен крикнула, Хватит! Вы меня слышите? Хватит! Старшая победила. Ирен, забыв свои высокие принципы, принялась хлестать по щекам Арлену – та защищалась как могла, прячась за Одетту, которой тоже досталась оплеуха, потом забилась под стол. Ирен выплеснула все, что накопилось, – боль, отвращение, ужас, бессилие, злость из-за предательства дочери, предательства Жоржа, злость на эту подлую войну, разбившую их жизни. Иссякнув, она остановилась, а Арлена вся сжалась, уклоняясь от ударов.
– Больше никакой школы, дорогая моя. Завтра я пойду к начальнице, и ты станешь помощницей в отделе перчаток и шляп, нравится тебе это или нет.
– Я не пойду туда работать! Папа поможет мне, потому что он меня любит, он тебе не позволит испортить мне жизнь, я не хочу продавать перчатки и шляпы.
– Даже не мечтай, твой отец не вернется. Он на небесах.
– Так вот с небес папа тебе и помешает.
Двадцать третьего сентября 1943 года, в ночь на четверг, четырехмоторный бомбардировщик «Авро Ланкастер» Королевских военно-воздушных сил на борту поднялся с базы Ист-Киркби на юго-востоке Англии. Его сбила немецкая противовоздушная оборона, когда он пролетал над Парижем, один из семерых членов экипажа выпрыгнул с парашютом, упал на крышу музея Лувр и разбился, самолет задел каминные трубы на улице Сент-Оноре и врезался на полном ходу в «Большие универмаги Лувра» – после чудовищного взрыва в центре образовалась огромная воронка, и гигантский пожар уничтожил все здание, кроме фасада со стороны улицы Риволи.
Останки семи солдат, английских, канадских и австралийских, были захоронены на военном участке кладбища Клиши.
Тысяча двести тридцать пять сотрудников в одночасье оказались выброшенными на улицу, а «Большие универмаги» открыли свои двери только после Освобождения. Когда потрясенная Ирен в половине шестого вернулась домой и рассказала дочерям об этой невообразимой катастрофе, Арлена просто ответила, Разве это не знак судьбы?
Поступление Арлены в старший класс лицея имело одно косвенное, но досадное последствие. Однако никто, кроме мадам Надии, не предвидел бы такого. Арлена объявила месье Раймону, что больше не может сопровождать его на остров Фанак, чтобы стоять на страже, она должна много заниматься: ее поджидают мальчики и преподаватели, Мне придется вкалывать, чтобы там учиться. Но вот Одетта могла бы меня заменить, ей уже двенадцать, а дело несложное. За два года я только раз дунула в манок, и то зря, там гуляла парочка. Я поговорила с сестрой, она согласна.
К сожалению, это предложение не устроило папашу Марсьяля. Он тоже заметил, что сельская полиция не суется на остров, кроме тех случаев, когда его затапливает и надо оценить ущерб. А так тишь да гладь. Если он будет ловить один, не придется делить улов с девчонкой Шарден, он сможет оставлять часть себе и супруге, а остальное продавать по хорошей цене, что он и делал с самого начала, уж покупателей-то всегда хватает, Ох, не хочется мне подставлять малышку, всякое может случиться, время неспокойное, надо беречься, я пока один половлю, но ты не бойся, я все равно буду давать вам рыбу.
И месье Раймон ходил на рыбалку один, очень довольный, рыбы было так же много, как и клиентов. Он сплавлял Ирен карликовых сомиков, которых никто не брал. Однажды по пути домой он натерпелся страха, когда на улице Шапсаль едва не угодил в лапы милиции – в последний момент спрятался между машинами, и сердце чуть не выскочило из груди, – но в пятницу он снова попал впросак: задремал с удочкой в руках. Сколько он проспал? Неизвестно. Да и нет такого рыбака, которого не сморило бы на рыбалке. Когда он проснулся, стояла темная ночь, не видно было даже стрелок на часах, закапал дождик. Он спрятал снаряжение в шалаше, как обычно, и отправился домой с богатым уловом. И на спуске с моста Жуанвиля его подловил немецкий патруль. Мост всегда был опасной зоной – ты на виду, спрятаться негде, идти по нему шестьдесят метров, а с большим ведром, до краев наполненным водой и рыбой, не побегаешь. Месье Раймон влип серьезно – он нарушил комендантский час, который давным-давно наступил, а его объяснения не внушали доверия. Его отправили на улицу де ля Помп, он просидел под арестом четыре дня, с ужасом узнал, что считается заложником вместе с еще одиннадцатью заключенными. Почему? Ему ничего не объяснили, несмотря на протесты, отнекивания и предложения услуг; ни с того ни с сего он сдал имена двух рестораторов, которым продавал улов, соседа, который слушает «Радио Лондон», и еще двоих – продавца обуви с улицы Эглиз (тот никогда ему не нравился) и хозяина бистро, которого он считал участником Сопротивления.
Утром во вторник его перевели в форт Мон-Валерьен и после полудня расстреляли как спекулянта с черного рынка. Перед залпом Раймон Марсьяль поднял кулак и крикнул: «Да здравствует Франция!»