Их воспоминания переплелись, они так долго жили вместе, что уже не могли отличить собственную память от памяти друзей, не понимали, что принадлежит только им и сохранилось в глубинах мозга, а что добавилось, потому что им это рассказали или они увидели на фотографии. Наконец разрозненные кусочки собрались воедино, и у них в головах сложились похожие картинки. Все четверо были связаны друг с другом, как члены дружной семьи.
Арлена утверждала, что ее первое младенческое воспоминание – это вопли Даниэля, когда их купали вместе, а он отчаянно сопротивлялся, брыкаясь так, что мог больно ударить, но Мадлен была неумолима, и в конце концов Ирен запихивала его в воду, несмотря на все крики. А Даниэль утверждал, что помнит их улыбочки и даже смех, когда он чуть не захлебнулся, их смеющиеся лица до сих пор возникают у него перед глазами, и от холодка давнего страха он содрогается. Никто не пытался выяснить причину этого ужаса, в те времена этим не занимались. Даниэль боялся, что через уши и нос вода проникнет внутрь, это был панический страх, Когда его мыли, он кричал от ужаса.
Каждый вечер начинался один и тот же концерт, никто не понимал, почему он отказывается мыться, вода была теплой и ароматной, с плавающими уточками, жирафами и лягушками; Арлена играла без него, увлеченная погремушками, которые не тонули, это чудо ее поражало, и она была недалека от того, чтобы заново открыть закон Архимеда. Ирен решила, что его смущает присутствие девочки, и убрала ее, но ничего не изменилось. Даниэль каменел, стоило начать его раздевать, вырывался, кричал, когда его хватали, царапался и даже кусался. Так нельзя, мадам, он слишком страдает, лучше я буду мыть его рукавицей, сказала Ирен. Благодаря ей Даниэль избежал пытки ванной. Может, поэтому он всегда питал к Ирен особенно теплое чувство и слушался ее больше, чем мать.
Мадлен, Жанна и Ирен долго обсуждали эту водобоязнь, тщетно пытаясь найти причину. Может, в наше время слишком часто моют детей? Они по очереди успокаивали Даниэля, заверяя, что он не утонет, что они рядом и спасут его, или же стыдили, Мальчики не боятся воды, посмотри на Арлену, она девочка, а совсем не боится. Но эта тактика не сработала. Как и все прочие. Они пытались его образумить, показывая, как Арлена, Тома или Мари весело плещутся и бесстрашно сидят в ванной целый час, старались разговорить, но Даниэль, очевидно, был слишком мал, чтобы выразить свои чувства, а поскольку семейный врач заключил, Это пройдет с возрастом, не надо на него давить, решили, что будут мыть его мокрой рукавицей. И Даниэль стал почти таким же чистым, как остальные, но в час купания держался настороже.
Летом они три месяца проводили в Динаре, в особняке семейства Вирель на мысе Малуин, откуда открывался вид на залив и окрестности; в начале века дом построил на скале спятивший архитектор, который развлекался тем, что, к величайшему удовольствию владельца, на каркасные стены громоздил эркеры, террасы, башенки, люкарны, неоготические окна и карнизы, – сооружение получилось внушительнее, чем у соседей, и на всем курорте только у него был свой лифт, бассейн и теннисный корт, правда неудачно расположенный, поскольку мячи частенько улетали вниз в море. Жизнь была простой, «деревенской и на воздухе», по словам Жанны, но среди людей. В хорошую погоду их ждали долгие часы на пляже Эклюз. Даниэль быстро сообразил, что ни в коем случае нельзя надевать купальный костюм, а то заставят плавать, он притворялся, будто мерзнет, дрожал, изобрел способ покрываться мурашками, а поскольку погода часто бывала плохой из-за ветра, туч или надвигающегося ливня, его оставляли в свитерке, и он мог сидеть на песке перед сине-белой полосатой палаткой и строить невероятные песчаные замки. Он никогда не купался. В лучшем случае во время отлива, когда выпадал безветренный солнечный денек, он соглашался намочить ноги до щиколоток, Это прогресс, говорила Мадлен. Он привыкнет.
Один ненавидел воду, другой – наоборот. Тома готов был плавать вечно. Он торопил всех на пляж и первым прыгал в воду при любой погоде, даже когда шел дождь и волны захлестывали его, или когда море было таким ледяным, что никто не осмеливался купаться, но кожу Тома, казалось, обтягивал гидрокостюм с подогревом. Они смотрели, как он часами плавает туда-сюда, опустив голову в воду.
Левая рука – правая рука.
Заплывал на километр. Пропадал из виду. Возвращался. Жанна волновалась, что он так далеко, Он же совсем малыш. Но он поступал по-своему. Маленький мужчина. Стоя у кромки, ногами в воде, она кричала ему не заплывать далеко, махала руками, не спускала с него глаз. Он не слышал ее и плыл дальше. Левая рука – правая рука. Наконец возвращался, весь в мурашках, губы сжаты. Жанна заворачивала его в банное полотенце и энергично растирала. Но, как ни странно, не запрещала снова лезть в воду.
Арлена оставалась с Даниэлем. Тот сидел, застыв перед лицом необъятной опасности, а она вглядывалась в море, пытаясь разгадать тайну, найти объяснение этим волнам, которые неумолимо возвращаются, чтобы лизнуть им пальцы ног. Почему оно всегда двигается? Будто живое. А может, кто-то раскачивает его с той стороны? Арлена задавала вопросы, которые никогда не приходили Даниэлю в голову, и ответа на них он не знал. И никто не знал. Она глубоко вдыхала морской бриз. Чувствуешь, как пахнет морской воздух? Это йод. Очень полезный. А откуда прилетает ветер? Еще через секунду она спрашивала, Не хочешь туда? Вода хорошая. Даниэль мотал головой, тогда она бежала к Тома и Мари, ныряла в холодную воду и вздымала руками фонтаны брызг, чтобы их окатить. Они старались не смотреть на Даниэля, который одиноким истуканом сидел на берегу.
Когда погода портилась, что случалось часто, примерно раз в день, и все доставали шерстяные кофты, Даниэль оставался в поместье, смотрел, как взрослые играют в теннис, собирал мячи. Тренер каждое утро давал уроки Жанне, Мадлен была слишком хрупкая, чтобы бегать, она забиралась на место судьи и, хотя сама никогда в жизни не играла, давала Жанне дельные советы, Упирайся в землю, или Держи плечи ровно, ты поэтому бьешь мимо. И вот однажды Даниэль поднял ракетку, которую в ярости отшвырнула Жанна, но не отдал, а ударил по мячу, отправляя его через сетку, тренер поймал, мягко вернул мяч, и они удивительным образом пять раз им перекинулись.
На следующий день тренер принес две бадминтонные ракетки и воланы, Даниэлю не пришлось объяснять, как ими пользоваться, ему исполнилось шесть лет, и он нашел игру, в которой блистал. В этом виде спорта он оказался быстрее и хитрее других, брал почти все подачи. Со временем он начал играть против взрослых и побеждать, с удовольствием бил неотразимые смэши, посылал короткие подачи и неповторимые бэкхенды и слушал, как торжествующая мать провозглашает его королем «свеч», а раздосадованная Жанна – чемпионом по обманкам. Но больше всего ему нравилось не это – нет, он любил, когда его требовали к себе в команду, словно залог верной победы.
Тома – единственный, кто мог ему противостоять, он был быстрее Даниэля, и это уравнивало их шансы, зато Даниэль был решительнее. Объединяясь в команду, они становились непобедимы. Они часами играли друг с другом по собственным правилам, в любую погоду, хоть при сильном ветре, хоть под дождем. Но была одна странность: едва появлялся Морис, Тома клал ракетку и уходил с корта, чтобы отец не смотрел, как он играет. Морису хотелось бы сыграть против сына, но тот отказывался, ничего не объясняя, и никто не понимал его поведения, кроме Жанны, которая никогда его не заставляла. И Тома ждал, пока отец уедет в Париж, чтобы снова играть в бадминтон.
Когда Мадлен предложила Ирен поехать с ними, та не знала, где находится Динар и вообще что можно отдыхать целых три месяца, Но у меня нет денег, мадам, ответила она. Мадлен пояснила, что Ирен поедет в качестве компаньонки и будет получать то же жалованье, что в Сен-Море, плюс питание и жилье, а также вознаграждение за ежедневную помощь с детьми, И это пойдет на пользу Арлене. Что-то вроде оплаченного отпуска. На свежем воздухе.
– Три месяца – это долго. Я должна спросить у Жоржа. Несмотря ни на что.
Этот неуловимый мужчина оставался ее горем и радостью, то вечным сожалением, то угрызениями совести, то ахиллесовой пятой, Если бы он хоть чуть-чуть постарался. Ирен укоряла себя за то, что никак не может порвать эту связь, вдали от него она постоянно думала, А что он сейчас делает?
Жорж был неисправим, не замечал ее бед и печалей, нагло врал, Это просто подруги, тебе повсюду мерещится что-то плохое. Хотелось выцарапать ему глаза, но когда после множества отговорок она все-таки приняла предложение Мадлен и перебралась вместе с Арленой в свободную комнату на третьем этаже дома в Сен-Море, Жорж сам явился через две недели со слезами на глазах, бил себя кулаком в грудь, Это сильнее меня! Прости. Он бросился к ее ногам, умоляя вернуться к супружескому очагу, – такую сцену он видел в фильме Мурнау «Восход солнца». И всякий раз Ирен поддавалась его отчаянью и проникновенному взгляду, млела, когда он уверял, что любит только ее, что он ее недостоин и, если она его покинет, он немедленно все уладит: найдет в себе мужество броситься под поезд, ведь жизнь без нее – это не жизнь. В конце концов Ирен уступала. Ради малышки. И немного ради себя самой. Помучив его как следует и заставив поклясться, что он исправится и после работы будет возвращаться в родные стены, а не шляться со своими никчемными дружками по балам на площади Бастилии. Четыре месяца Жорж был как шелковый, водил ее на танцы в ресторанчики на Марне, ее жизнь снова расцветала всеми красками, Ирен забывала все плохое, а потом в один прекрасный вечер Жорж исчезал.
Опять двадцать пять.
И таких метаний случилось полдюжины. История печальных поворотов судьбы, которая могла бы стать сюжетом фильма-зарисовки: Ирен в сомнениях, Ирен радостно возвращается к семейному очагу, Ирен в расстроенных чувствах опять едет в Сен-Мор. Ничего не меняется, кроме Арлены, которая растет и не понимает этих зигзагов. Почему они переезжают туда-сюда? Намеренья Жоржа скачут с молниеносной быстротой – вот его снова охватывает неудержимый любовный порыв, страстное желание, как в первые дни. В отчаянии он бросается к ногам Ирен в доме Мадлен или прямо на улице, когда Ирен выходит за покупками и стоит в очереди к молочнику, – он обожает бросаться к ее ногам, бьет себя в грудь, кричит, что он подлец, рыдает с невероятной искренностью, проклинает себя, обливаясь слезами, причем слезы настоящие, а не как в кино, Ирен выглядит жестокосердной тварью, но хуже всего – она не может долго сопротивляться и уступает. В очередной раз. В ней по-прежнему пылает страсть к ее милому, несмотря на упреки и разочарования.
Возвращение домой. В тридцать первом году Ирен забеременела, живот был огромный, они надеялись, что будет мальчик, маленький Рудольф, который явится в мир, чтобы спаять их гибнущий брак, А этого ребенка хорошо бы назвать Дезире[9], предложил Жорж.
Одетта появилась в конце ноября, Жорж был обескуражен, даже оскорблен, Ты меня не любишь! От тебя никакого толку! И хлопнул дверью. Несмотря на все его старания, эта никчемная женщина не переставала разочаровывать. В тридцать четвертом родилась Франсуаза, в тридцать седьмом Жаклин, Я проклят! – стенал он.
– Если кто-то знает, что делать, скажите, – взывала бедняжка к Мадлен.
После появления Франсуазы Ирен нашла квартиру рядом с мэрией, но никогда три сестры Арлены не ездили с нею в Динар. Бабушка Вивиан, продавщица в мужском отделе «Больших универмагов Лувра», забирала их к себе в Венсен на две недели, ворча, что, вообще-то, имеет право провести кровный отпуск в свое удовольствие, или же ее подменяла тетя Рене, но она жила в Жювизи, на краю света, или приходилось скрепя сердце доверять девочек соседке снизу, правда за деньги, и даже со скидкой получалось дорого.
Мадлен склонялась к радикальным решениям, она была сторонницей развода как возрождения, считала, что пустозвоны не меняются и нужно резать по живому – отрубить палец, чтобы спасти руку. Но развод – штука сложная, дорогая – а денег у Ирен нет – и рискованная, особенно когда уходит женщина. Поэтому Ирен сохраняла этот непрочный статус-кво, надеясь бог знает на что, может на чудо. Мадлен вздыхала, возводя глаза к небу. Ирен заявляла, А я вот верю, что люди меняются к лучшему, нужно только подождать, он нас любит. Поэтому, когда Мадлен предложила уехать так надолго, Ирен расценила это как способ стать желаннее и надавить на Жоржа, беспомощного в быту, – даже погладить себе одежду не может. Когда она вернулась в Жуанвиль, у их жилища был такой вид, будто там квартировали уланы. Она решила не наводить порядок, торопливо черкнула записку и положила на стол, Я должна сопровождать хозяйку на отдых, это займет некоторое время, скажи, что ты об этом думаешь.
Всю неделю Ирен ждала, когда проявится Жорж, день отъезда приближался, и она не знала, что делать. Собрала многочисленные чемоданы Мадлен. Накануне отъезда забежала в супружеское гнездо – записка так и лежала на прежнем месте. Жорж не появлялся дома, так что она забрала билет, захлопнула дверь и на следующий день отбыла с Арленой на псевдоканикулы в Бретань.
Во время прогулки по Сен-Мало она выбрала открытку со статуей Дюгэ-Труэна[10], чтобы сообщить адрес, по которому он может ей писать, но за все три месяца их пребывания в Динаре Жорж так и не подал весточки, Он нас забыл!
Однажды вечером, уложив детей, подруги расположились на террасе подышать свежим воздухом, завороженно наблюдая, как в оранжевом небе медленно погружается за горизонт солнце. Жанна спросила у Ирен, как дела, уж больно грустный у той был вид, Все хорошо, мадам, спасибо. Ирен ходила бледная, ничего не ела и не гуляла с ними. Мадлен задумалась. Надо действовать, а не раскисать. Вы получали известия от Жоржа?
– Ни разу, его словно бы нет.
– Мужчин никогда нет, – заметила Мадлен. – Вы здесь их видите? Ни одного! Они залетают ненадолго, не столько ради нас, сколько чтобы повидаться с друзьями, Морис бывает чаще, но он приезжает поиграть в гольф, или сходить на охоту, или на регату, мужчины ведут наши дела, живут своей жизнью вдали от нас и совершенно не интересуются семьями. На самом деле они нам не нужны.
– Я переживаю из-за дочки, она совсем не видит отца. Она задает вопросы, а я не знаю, что отвечать. Придет день, когда Жорж станет умолять меня вернуться. И что я смогу сделать? А?
У Мадлен Янсен было слабое здоровье, хотя она уже лет двадцать не обращалась к врачу. Заболев костным туберкулезом, она провела десять долгих лет в санатории, сначала в Мон-Доре, но из-за войны это заведение наводнили раненые с фронта, и врачи занялись разбитыми головами и покалеченными телами, а в пятнадцатом году лечение детей перестало быть приоритетом, и отец отправил ее в Лейзен, в кантон Во, где она и оставалась шесть лет, принимая солнечные ванны, катаясь на лыжах и занимаясь спортивными играми, гимнастикой и прочей подвижной деятельностью на свежем воздухе. Болезнь сильно повлияла на нее в юности, и она выросла угловатой, с выпирающими костями, руками-веточками и слегка сутулой спиной, а также приобрела твердый, неуступчивый характер, Кто меня любит, пусть следует за мной. А еще этот низкий голос и размеренную речь, которой не могли противиться мужчины. Морис Вирель, не отличавшийся сговорчивостью, был вынужден покориться, когда она потребовала, чтобы он не курил при ней дома, даже в курительной комнате, Потому что ваша сигара мерзко пахнет, Морис, и вы отравляете нам воздух, да, именно так, вы воняете сигарами! И в Динаре больше никто не курил. Мадлен поклялась, что никто никогда не будет ее принуждать. Отец и брат смирились с тем, что не могут указывать ей, как себя вести, про мужа и говорить нечего – она вышла за него, потому что он, со своим пронизывающим загадочным взглядом, был чрезвычайно обаятельным, она говорила, что Рембрандт нашел бы в нем идеального двойника, и вышла замуж, как бросаются в воду, уверенная, что долго не проживет, и с желанием родить одного-двух детей. Когда мужа перевели в Суассон и он предложил ей поехать с ним, она расхохоталась, Вы серьезно, Шарль? И теперь жила в Сен-Море. Они писали друг другу, иногда созванивались, надеялись, что капитану удастся получить восьмидневный отпуск до конца сентября.
Мадлен сохранила привычки времен санатория. Едва всходило солнце, она устраивалась лицом к морю на террасе третьего этажа с влажной салфеткой на лице и всю процедуру сидела неподвижно. Каждый день выпивала литр молока с медом, питалась в основном сухофруктами, проснувшись, час занималась гимнастикой и гуляла не менее двух часов – иначе никак, она не может сидеть на месте и болтать, читать или играть в карты. В любую погоду она выходила на воздух и тащила всех за собой. Когда шел такой дождь, что на улицу носа не высунешь, она встряхивала молодняк, Вперед! Для чего у нас есть плащи, спрашивается? И они, как настоящие морские волки, натягивали дождевики, сапоги-скороходы и пускались в захватывающий поход по Тропе таможенника[11], Тома держал за руку Мари, Даниэль – Арлену, они пыхтели, выбивались из сил, но не жаловались, а если кто-то уставал, Мадлен или Жанна брали ее или его на руки, но это случалось редко, для них не отставать было делом чести.
Когда им исполнилось семь лет, Мадлен решила, что дети достаточно выросли для более далеких вылазок, и в девять утра они отправлялись в Сен-Мало, учились держать равновесие на скользких скалах, не оступаться на водорослях, наклонять голову и идти вперед против ветра.
Итак, у Арлены было три сестры, она играла роль старшей, по мере сил помогая бабушке, когда Ирен уезжала на работу, но малышки шумели и надоедали, Арлена выносила их с трудом. Ее родственная душа, та, кто понимала ее без слов, – это Мари, им хватало одного взгляда, никто другой не мог проникнуть в их мир. Даниэль, кажется, ревновал к этому союзу – перехватывая их молчаливый разговор, он спрашивал, В чем дело? Но девочки не отвечали на этот глупый вопрос. Часто, когда они отправлялись в поход по Тропе таможенника, Даниэль брал Арлену за руку, но стоило отпустить ее в узком или скользком проходе, как обнаруживалось, что девочки уже идут рука об руку, не глядя на него.
На прогулке Мари была охотницей и, прищурившись, настороженно оглядывала окрестности – она здесь не для того, чтобы любоваться пейзажем, она ищет и собирает растения. Когда на пригорке у тропинки появлялся недосягаемый цветок, чудом проросший между камнями, увальни-мальчики не успевали моргнуть, как Арлена бросалась вперед и приносила его Мари в качестве трофея, а позже та устраивалась за столом в читальном зале, разложив принадлежности для рисования, и воспроизводила цветок с ботанической точностью. Она работала с неизъяснимой грацией, цветные карандаши казались продолжением ее руки, она заново открывала древние движения, тени и оттенки серого, указательным пальчиком создавала градиент, обнаруживала, что хлебным мякишем можно стирать, добавляла мела для объема, рисунок получался живым, краски – безупречными. Мари могла работать два часа без перерыва, и никому не удавалось отвлечь ее, иногда она сердилась, ворчала, брала листок, внимательно рассматривала, отодвигала подальше, подносила к глазам, спрашивала мнение Арлены, та считала, что все идеально, но Мари вздыхала, комкала набросок, швыряла в мусорку и начинала все заново. Арлена сидела рядом, наблюдала за работой, пыталась понять, как подруге это удается, – сама она водит карандашом, чиркает, но, увы, получаются лишь уродливые каракули, словно руки не тем концом вставлены, несмотря на все усилия, она наталкивается на непреодолимую стену, на тайну, которую не в состоянии постичь, на собственную неспособность сделать так же хорошо, как Мари; а на мальчиков эти девчоночьи занятия наводят скуку.
Когда Ирен сообщила Арлене, что они проведут лето в Динаре у семейства Вирель, та была не в восторге от перспективы поездки в незнакомое место, но мать соблазнила ее рассказом о море, как они искупаются, подышат морским воздухом, Представляешь, как нам повезло? И к тому же бесплатно! Арлена и не подозревала, что ее ждет откровение и эта поездка изменит всю ее жизнь.
В первый день, а вернее, в первый вечер Мари удивилась, что Арлены нет за семейным столом – дочь Ирен ужинала на кухне с прислугой, – отправилась за ней, взяла за руку, сдвинула Тома и усадила ее рядом. Морис Вирель взглянул на Мадлен и пожал плечами.
В первое же свое пребывание Арлена открыла золотое дно: журнал «Иллюстрасьон». Она и вообразить не могла, что существует подобное богатство. Семейство Вирель не успевало читать журналы в Сен-Море, поэтому получало свои подписки здесь, и номера накапливались в библиотеке на первом этаже. Их листали в плохую погоду, смотрели картинки, фотографии, заголовки, комментировали, каждый находил что-нибудь по вкусу: Морису нравились репортажи о Французской империи, Жанна интересовалась исключительно модой и изучала рубрику «Великие кутюрье», Мадлен искала идеи для обстановки дома, Мари – информацию о музеях и артистах, Даниэль – статьи о французской армии, Тома зачитывался новостями о спортсменах, особенно о пловцах, и только Арлена поглощала все целиком. От первой до последней страницы.
И каждый год, едва приехав, она набрасывалась на журналы за предыдущий год и проглатывала их строчка за строчкой. Поначалу она задавала вопросы о том, чего не понимала, но ответить никто не мог. Арлена решила разбираться сама, перечитывала еще и еще, вдумывалась, прикидывала, делала выводы, предполагала, а потом наступало озарение, пусть даже лишь проблеск, и дальше все становилось проще. А она искала объяснений, она хотела понять мир, тайну вещей, бесконечно огромную и бесконечно малую, понять все, что скрыто или невидимо, и столько всего необъясненного или необъяснимого – взять, например, открытие Плутона Клайдом Томбо. Фотографии, которые он сделал, завораживали ее, для миллионов людей это были невнятные, неинтересные пятна, Арлена же без устали изучала сложности при строительстве обсерватории во Флагстаффе, она могла подробно описать настройку телескопа и приходила в восторг от необычайного открытия, Почти пять миллиардов километров от Земли, пять миллиардов! Представляете? Он знал, что она там, эта планета Икс, прячется за Нептуном, он все рассчитал, но она слишком далеко, поэтому он сравнил снимки и все-таки ее увидел – потрясающе, да? Арлене нужны были ответы, каждый день она тратила уйму времени, без конца перелистывая этот всеобъемлющий журнал, оставалась дома в хорошую погоду, когда все шли на прогулку, потому что не дочитала статью, чем и заслужила репутацию прилежного ребенка.
У Мари была особая причуда: она не выносила, когда деревянные ставни ее спальни закрыты ночью, и в любую погоду, когда Ирен хотела их затворить, Мари требовала, чтобы их оставили открытыми, а также отказалась от белых тюлевых занавесок – ей нравилось засыпать, глядя, как движутся луна и облака. На самом деле она ждала, когда ее разбудят первые лучи зари и тяжелое серое небо попытается проясниться. Весь дом спал, а она спускалась в пижаме в читальный зал, чтобы взять в руки краски или карандаши, уверенная, что в ближайшие два часа ее не потревожат.
В библиотеке она доставала «Шедевры живописи» – внушительный альбом с цветными репродукциями, наклеенными на белые страницы, – устанавливала фолиант на торец и выбирала картину, которую непременно должна была скопировать. Для нее это не развлечение и не пустое времяпрепровождение – она ищет, пробует, стирает, сдерживается, рвет, начинает заново, и никто не лезет к ней со своим мнением или советами. А когда часам к семи раздавались первые домашние звуки, она вздыхала, собирала рисовальные принадлежности, ставила на место толстую книгу вместе с закладкой и возвращалась в постель.
Однажды утром Мари почувствовала, что рядом кто-то есть, и обернулась – за спиной стояла Арлена, босая, тоже в пижаме, Что ты делаешь?
– Работаю.
– Можно, я побуду с тобой?
– Можно, только не шатай стол.
Арлена села на соседний стул, Мари подтолкнула к ней листок бумаги и карандаш, но подруга, разинув рот, смотрела на сегодняшнюю репродукцию, Что это?
– «Витрувианский человек» Леонардо да Винчи. Это рисунок в натуральную величину, он сделан пером, находится в Венеции. Это человек эпохи Возрождения, он в центре мира, у него идеальные пропорции, вписанные одновременно и в квадрат, и в круг. Я уже много дней пытаюсь его скопировать, но не выходит, это невозможно нарисовать от руки, без кальки и циркуля.
– А текст внизу и вверху – это что?
– Не знаю, какой-то незнакомый язык.
Арлена взяла увесистый альбом в картонном переплете, подтянула к себе на край стола, внимательно рассмотрела композицию, Я никогда такого не видела.
– Красиво, правда?
Они долго сидели рядом, разглядывая это произведение, но восхищались разным. Мари любовалась удивительным рисунком, художественным воплощением безупречного тела, способом достижения красоты и величия; Арлена рассматривала этого индивидуума с четырьмя руками и четырьмя ногами как научное доказательство того, что человек может быть совершенным, как геометрическая фигура, Ты не нарисуешь его вне этого круга и квадрата, он неотделим от них.
– Тогда это уродство.
– Художник без разрыва переходит от круга к квадрату, сам человек – квадратура круга, поэтому квадрат не находится внутри круга. Это магический квадрат.
– Значит, магический квадрат – это мы… Мне он скорее напоминает Христа, это изображение Сына без креста.
В этой прекрасной книге внизу страницы были указаны лишь название картины, имя художника и музей, никто из взрослых не мог объяснить смысл этого произведения, и девочки изучали его сами: одна пыталась воспроизвести этого персонажа, которого невозможно нарисовать, если не вписать его в круг и квадрат, другая препарировала его при помощи масштабной линейки и циркуля. Арлена обнаружила, что пупок находится в центре круга, но не квадрата, что размах рук соответствует росту человека, она наметила множество треугольников, – равнобедренных, равносторонних и прочих, – что, конечно, интересно, но ей не удалось это истолковать, она измерила себя, потом сняла замеры с Мари, пропорционально их уменьшила, но в рамку они не вписались, из чего Арлена сделала вывод, что именно по этой причине не существует Витрувианской женщины.
Можно подумать – хотя уверенности тут быть не может, поскольку следует учитывать и семейный атавизм, – что судьба Даниэля была разыграна на Международном турнире по бадминтону в Сен-Серване, одном из важнейших событий летнего сезона, когда местная команда, усиленная лучшими представителями клуба Динара, встретилась в финале с грозной командой из Блэкпула, обладательницей высшего титула, к тому же имеющей в своих рядах настоящего чемпиона мира. По этому случаю Морис Вирель забронировал восемь мест на трибунах. В этом последнем состязании, разговоры о котором не стихли и сегодня, французы сражались отчаянно, словно готовы были полечь костьми на корте, Этьен Монклар с мыса Малуин сыграл лучший матч в жизни, послав не менее тринадцати удачных смэшей. Небывалое дело. Даниэль и Тома оценили игру как знатоки и прикинули феноменальную скорость волана, Двести километров в час? А то и больше.
При счете 20–20 Монклар послал два смертельных смэша подряд, отправив французов в небесные выси, а ростбифов[12] – в ад. Как описать безумие, смятение, вопли, объятия и лихорадку, которые охватили толпу, в обычное время столь воспитанную? Только те, кто пережил эти минуты, способны вспомнить их во всей полноте – слезы закипят на глазах, душу захлестнет прежний трепет, а сердце вновь бешено забьется в груди.
Неизвестно, кто запел первым, но кто-то в толпе наверняка затянул государственный гимн, его подхватил еще один и еще, а через несколько секунд тысячи людей, собравшихся вокруг корта Теннисного клуба, грянули «Марсельезу» с небывалым воодушевлением, причем некоторые – явно с мыслью о том, что наконец-то свершилась месть за давние исторические обиды. Тонкие голоса Тома и Даниэля вплелись в хор старших, но Даниэль, пока пел, почувствовал непривычную дрожь – она зародилась где-то в затылке, охватила лопатки и руки, пробежала по позвоночнику и ударила по пяткам электрическим разрядом. И ровно когда прозвучали слова «Обагрит наши поля»[13], он сказал себе, Вот чем я хочу заниматься в жизни.
Вечером за ужином обсуждали матч века с тщательным разбором лучших моментов: мощный напор французов, бледный вид англичан, чудесный порыв Монклара, хотя и Гаске был выше всех похвал. Жанна и Мадлен заявили, что начнут играть. Арлена и Мари – тоже. И тогда Даниэль, странно молчаливый, выпрямился, Я знаю, что буду делать, когда вырасту.
– Ты хочешь стать чемпионом по бадминтону, малыш? – предположила Мадлен.
– Я стану солдатом. Как папа.
– Надеюсь, что нет. Одного военного в семье вполне достаточно.
– Не смешно, – добавила Арлена.
Самостоятельность детей – вечный повод для разногласий между Мадлен и Жанной. Жанна испытывала неодолимую потребность знать, где находится ее потомство, и не выносила, когда близнецы исчезали из поля зрения; в шезлонге на пляже ей не удавалось почитать, потому что она не спускала с них глаз, когда они лезли в воду, она выпрямлялась и велела им не заплывать далеко, Мадлен же никогда не переживала за Даниэля, Извини, но я не желаю быть матерью-наседкой.
– Тебе хорошо говорить, – отзывалась Жанна. – Даниэль терпеть не может купаться. А я боюсь за Тома. Он заплывает слишком далеко.
– Не мешай ему учиться, ты не сможешь всегда его защищать, упадет – поднимется, ничего страшного.
Мари послушно оставалась у берега. Это нормально, она же девочка. А Тома, наверно, считал себя Джонни Вайсмюллером[14], он плавал по два часа кряду. Правая рука – левая рука. Настоящий дельфин. Жанна безропотно терпела, а когда Мадлен укоряла ее в излишней мягкости, Если он тебя не слушает, просто запрети ему залезать в море, Жанна терялась, Я не могу.
Морис с глубоким огорчением обнаружил, что общая культура его отпрысков оставляет желать лучшего: однажды вечером, рассказывая о финансовой несостоятельности друга юности, он обмолвился, что тот «беден, как Иов», а Тома спросил, Беден как кто? Подрастающее поколение имело отрывочные представления о Новом Завете, не подозревало о существовании Ветхого, а когда Морис заверил, что этот текст читается как приключенческий роман, то встретил лишь вежливое недоверие. Он обратился к отцу Гарнье, кюре Святого Эногата[15], одного из приходов Динара, с просьбой расширить их религиозное образование, и тот предложил два раза в неделю давать уроки юношеству. Из всей четверки наиболее вопиющими провалами в знаниях отличалась Арлена; в свое оправдание она говорила, что в ее семье никто не ходит в церковь, только на крестины и похороны, изредка на свадьбы, Я не слишком верующая. Морис готов был освободить ее от занятий, но она настояла, что будет учиться, мол, от лишних знаний вреда не будет, на самом же деле ей не хотелось разлучаться с друзьями. Священник встретил их в трапезной, предложил по стакану лимонада. С первого же урока начались сложности, и, как ни странно, причиной их стала Мари – она методично оспаривала каноны христианской веры, словно получала злорадное удовольствие от неуместных вопросов о Троице и Непорочном зачатии, о смертных грехах и рае с чистилищем, о святых, восседающих одесную Бога, и Страшном суде. Постулаты католической веры подвергались яростной атаке ее кощунственного скептицизма, Этого не может быть! или Как вообще можно поверить, что он воскрес? Раз за разом священник просил не перебивать его и избавить от нечестивых замечаний, но Мари не слушалась и восклицала, призывая троих соучеников в свидетели, Да это же полная чушь! или Он держит нас за дураков! Кюре делал вид, будто не слышит. Открытое столкновение случилось на четвертом занятии, когда речь зашла о такой вроде бы примиряющей вещи, как всепрощение, Христос простил, и мы должны протянуть руку врагам и возлюбить их.
– Это невозможно! – воскликнула Мари. – С какой стати улыбаться тем, кто вас ненавидит, кто сознательно причиняет вам зло. Если кто-то хочет вас уничтожить, вы имеете право защищаться.
Святой отец сделал обходной маневр – вместо того чтобы отвечать заблудшей овечке, он спросил мнение Даниэля, Тома и Арлены по поводу этого краеугольного камня всех Евангелий. Те усомнились, А что делать, если война? Или если напали бандиты? Дискуссия зашла в тупик – в целом все трое согласились с принципом, что прощать лучше, но не хотели разногласий с Мари, и та обрушилась на них, Вы просто слюнтяи, прощение – для слабаков, которых бьют, потому что они это позволяют, а я всегда бью в ответ и горжусь этим. Она встала и покинула дом священника. Вечером она заявила родителям, что не желает тратить время на эти глупости, и ходить на катехизис больше не будет, и в церковь ногой не ступит, и про первое причастие тоже можно забыть. Арлена из солидарности последовала ее примеру, а Даниэль и Тома по-прежнему ходили к священнику, Вы не правы, девочки, тут не все однозначно, но довольно интересно. Правда, продолжали они по разным причинам – Тома нравилась магия религии, особенно ангелы, которые прячутся за облаками и смотрят, как мы копошимся на земле, помахивая нам сверху рукой, нравились и чудеса, это здорово, один взмах палочкой, и – оп! – волк превращается в ягненка, дурак становится умным. Жаль, с нами такого не случится.
Даниэль – единственный, кто безоглядно принял догму, его больше всего волновали святые мученики, которые не замечали боль, улыбались своим мучителям и спаслись своей надеждой, как если бы их защищала невидимая броня, делающая их нечувствительными к физическим страданиям. А может, это и есть вера? Защита, которая сопровождает каждый наш шаг и дает силы вытерпеть все невзгоды мира. Даниэлю нравилось спокойствие отца Гарнье, его миролюбивая улыбка; он думал, что ему тоже хотелось бы исполниться такой мягкости и силы, а для этого нужно скрупулезно следовать учению священника, тем более что ему нетрудно ступить на этот путь, поскольку он не видит разницы между предписаниями Церкви и правилами поведения в обществе, мораль одна и та же, а мораль – это то, чему должна подчиняться наша жизнь и что не дает нам уподобляться животным.
Вечером одного бесконечного дождливого дня Мари открыла свое призвание. Она держала в руках порванный розовый свитер из ангоры и побитый молью платок либерти[16], долго прикладывала их друг к другу, что-то искала, ей пришла в голову мысль соединить их, и она заново изобрела лоскутное шитье. Мари собирала старые столовые салфетки, банные полотенца, дырявые майки, непарные носки, старые отцовские галстуки, платья, которые мать ни разу не надевала, обивку ветхого кресла, забытого на чердаке, обрезки ткани, купленной в субботу на рынке в Динаре, и составляла декоративные композиции, которые все находили интересными. Конец ее творческому энтузиазму пришел в тот день, когда вечернее платье Жанны от Мадлен Вионне из черного шелкового тюля, инкрустированное стразами и жемчугом, стало драпировкой на ширме. Впервые в жизни Жанна повысила голос, требуя, чтобы дочь спрашивала разрешения, прежде чем рыться в ее вещах. Долгими часами Мари что-то резала, искала удачные сочетания. Я не могу объяснить, но какие-то цвета и формы совместимы, а какие-то – нет. Потом она сшивала, распарывала, сшивала заново, иногда накладывала композиции друг на друга. Вначале она создавала нечто вроде абстрактных картин, в которых узнавались фрагменты буколических пейзажей, уголки Изумрудного берега или части предметов, но быстро увлеклась, изобрела причудливые стеганые одеяла и настенные панно, накидки и шарфы, пледы и невиданные килты, ее шедевр – пальто-крылатка, такое толстое и яркое, что никто из мальчиков не хотел его носить, отговариваясь простым объяснением, Нет, спасибо, сегодня слишком тепло.
Создавать эти произведения – по-другому их не назовешь – Мари смогла только благодаря Ирен. И действительно, изящно соединить десятки кусочков ткани – то кривых и косых, то в виде звездочек, спиралей и прочих неожиданных форм, да еще разных текстур, – было бы невозможно вручную, не заработав судороги в пальцах, а потому Ирен села за свой «Зингер» из чугуна и кованого металла, способный пробить натуральную кожу, и ловко прострочила все с изнанки, чтобы швы не были заметны.
Изделия Мари находили естественный спрос, поскольку в июле и августе сплошные дни рождения: Даниэль и Арлена – 17 июля, Тома и Мари – 20 августа, Морис – 25-го, и за несколько дней до грядущей даты Мари в строжайшей тайне принималась за платок, галстук или шаль, вкладывая все сердце, – она помнила вкусы каждого, Я знаю, что твой любимый цвет зеленый, Даниэль, поэтому вот тебе лесной галстук. или Арлене, Для тебя я придумала шарф со всеми оттенками красного, как ты любишь. И они приходили в восторг, благодарили и хотя бы один раз надевали бесценный дар. Даже ее отец, не склонный к чудачествам, считал своим долгом повязать на день рождения поднесенный ему многоцветный галстук, Какая красота, дочка, спасибо.
На свой седьмой день рождения Мари потребовала, чтобы у них с Тома был один торт на двоих, Потому что мы близнецы. На следующий год Даниэль захотел того же для себя и Арлены, Потому что мы почти близнецы. Так с тех пор и повелось – Мари и Тома, Даниэль и Арлена вместе задували свечки на торте.
В последнее лето, которое они провели вместе, Морису пришла в голову несуразная мысль спросить у дочери, чем она собирается заняться, когда вырастет, будто и так не ясно, – он просто разомлел на дне рождения, а сам лишь хотел узнать, сколько детей она планирует. Мари взглянула на него, удивленная нелепым вопросом, Я стану заниматься тем же, чем и сегодня: прикладным искусством. А потом выйду замуж за Даниэля. Морис с минуту переваривал ответ, не зная, то ли отчитать дочь, то ли поинтересоваться мнением избранника. Арлена, сидящая рядом с Мари, не проронила ни слова. Он посмотрел на эту бледную малышку с ее живым умом и любознательностью и почувствовал, что обязан проявить доброту, А ты, Арлена, чем хочешь заниматься?
– Еще не знаю, чем-нибудь интересным.
– Ты ведь умная, окончишь школу в четырнадцать лет, пойдешь на курсы стенографии и выучишь английский, станешь секретаршей в дирекции, это отличная работа, и платят хорошо, правда?
– Наверное.
Жанну и Мориса Вирель приглашали повсюду, да и сами они постоянно принимали гостей, хотя Мориса недолюбливали – из-за упрямого характера он хотел быть первым во всем. Когда его сосед покрасовался на новенькой «Бугатти-45», он заказал «Шкоду Испано-Сюизу-Н6», вызвал того на автомобильную дуэль и со своим рядным шестицилиндровым двигателем поставил рекорд скорости, доехав до Сен-Мало через Сент-Юбер за шесть минут без одной секунды, а когда на гольфе в Сен-Бриаке полковник индийской армии появился в «бентли» цвета слоновой кости, Морис купил «бугатти-роял», выпущенную всего в семи экземплярах, и припарковал ее рядом, чтобы каждый мог сравнить машины, и даже англичанин восхитился этим приобретением. Автомобили только загромождали гараж – Морис ездил редко, занимаясь лишь работой и приращением капитала. В те времена ни одному мужчине его круга и в голову бы не пришло взять отпуск. Иногда Морис позволял себе свободный уик-энд и проводил время с семьей, играл в гольф или участвовал в регате на своем кече[17], и горе тем, кто ошибался с маневром, – на борт их больше не пускали.
Морис Вирель четко определил, как функционирует общество. Какие бы глупости ни изрекали завистники и желчные поборники равного имущественного раздела, для него общество делилось на две категории: большие боссы, которые всем управляют, и мелкие сошки, которые подчиняются первым; личный успех Мориса доказывал обоснованность этого рассуждения. Каждый должен осознавать, в какой категории он желает обретаться. Разумеется, рождение в привилегированной семье дает некоторые преимущества, но главный и определяющий критерий – это сила характера и твердое намерение преуспеть в этом мире. Многие друзья Мориса имели на руках все карты, чтобы добраться до вершины, но не поняли, что им следует бороться еще отчаянней, чем другим, и размякли, выбрали путь полегче и позволили самым хитрым вырваться вперед. Сейчас они растворились в массе подчиненных. Другие, напротив, сумели оторваться от своих весьма посредственных корней благодаря высоким запросам, а главное, силе воли, взяли быка за рога, трудились на износ, не давали себе спуску, но их усилия были вознаграждены, Судьбы не существует, ничто не предрешено и не записано заранее, Наше общество каждому дает шанс подняться по социальной лестнице исключительно благодаря своим достоинствам и смелости. Морис был убежден, что пренебрежение моральными ценностями и дисциплиной, упадок нравов, коего печальные последствия он наблюдал ежедневно даже среди лучших, – это вина отцов, передоверивших воспитание детей учителям-социалистам и слабовольным матерям, которые вмешиваются в то, что их не касается, тогда как первые должны учить только правописанию и счету и не лезть в политику, а вторые – заниматься домашними делами. Что касается детей малых, то лишь воспитание по старинке, в нужной мере сочетающее мягкость и строгость, кнут и пряник, как делал его отец, позволяет уберечь мужчин, а значит, и общество в целом от неизбежного вырождения. Самого Мориса неоднократно били и наказывали, хотя и хвалили несколько раз, он ненавидел отца, пока не понял, насколько тот был прав, и не возблагодарил его – увы, слишком поздно – за строжайшее воспитание, которое позволило ему переломить дурные наклонности молодых лет, поступить в Политехнический, как отец, и занять достойное место в жизни. С умилением Морис вспоминал слова отца, неусыпно следившего за его учебой, когда сына возмутил постоянный надзор, Доверие – ничто, контроль – всё. Сегодня Морис осознал свою ошибку – его винодельня и банк жены отнимали все время, и он не успевал проверить, серьезно ли близнецы относятся к учебе, они ведь еще маленькие, а он позволил Жанне взять на себя их воспитание. А сейчас, в конце учебного года, он пережил удар, можно даже сказать оскорбление: во время ужина у Янсенов капитан поднял бокал в честь Даниэля, который получил благодарность от совета класса, причем уже третий триместр подряд. Вернувшись домой, Морис спросил жену, как дела у детей, Жанна сделала вид, что удивлена, Гм… я проверю.
– Даниэль и Тома в одном классе, значит и Тома должен был получить оценки от преподавателей.
Морис потребовал немедленно предъявить школьный табель сына. Жанна в конце концов вручила его, рассыпавшись в объяснениях, Ребенок не виноват, его весь год мучил этот невыносимый бронхит. Морис был потрясен. Тома получил высшие баллы по чтению и по музыке, в остальном комментарии учительницы были резкими, Ученик не проявляет интереса к занятиям, первым убегает на перемену, болтает на уроке, рассеянный… Настоящий крах – три балла из двадцати и тридцать первое место из тридцати двух по арифметике, Не прикладывает ни малейших усилий. Морис был ошеломлен, он всегда мечтал, что сын продолжит семейную традицию. Необходимо оградить его от пагубного влияния жены, которая все ему спускает, да еще поощряет игру на фортепиано, хотя Тома и без того склонен к мечтательности. Еще и Мари возомнила себя художницей, но она всего лишь девочка, найдет себе занятие, когда придется управлять домом. Оглашается приговор, В следующем учебном году я сам займусь Тома, никогда не поздно принять меры. На летних каникулах он будет учиться, я найму наставника, который заставит его поработать.
Некоторое время Морис подумывал, не отослать ли Тома в швейцарский пансион, где из него вытрясут дурь, но решил, что в Динаре сам сможет следить за стараниями сына и направлять его на путь истинный. Он вызвал своего директора по персоналу, описал, какого именно преподавателя хотел бы нанять на три летних месяца. Четыре дня спустя ему представили претендентов, и он остановил выбор на единственном кандидате, который вообще не улыбался, – это был энергичный студент, перешедший на второй курс Центральной школы, он заявил, что Единственная действенная педагогика – это стальная рука в бархатной перчатке, мы будем делать упражнения по шесть часов в день, а если нужно, по восемь, но с моей методикой он станет первым в классе, легко получит аттестат и перейдет в шестой класс с похвальными грамотами. Эдгар Морель был нанят, несмотря на сомнения Жанны; та в конце концов одумалась и признала, что вела себя слишком мягко, а мужчины лучше знают, как подготовить мальчиков к будущему. Что касается Тома, отец вызывал его на ковер, При малейшем непослушании ты отправишься на следующий год в швейцарский пансион, не разочаровывай меня. Будет трудно, но потом ты мне скажешь: «Спасибо, папа».
У Тома нет способностей Даниэля – тот, например, открывает учебник по истории или географии, прочитывает урок один раз и запоминает навсегда; когда ему объясняют упражнение по арифметике, он схватывает с первого раза, решает без ошибок, и ему вроде бы искренне интересно то, что рассказывает учительница, он всегда поднимает палец, чтобы ответить на вопрос, приходит утром со сделанными заданиями и выученными уроками, он по всем предметам первый, а когда Тома спрашивает, как это у него получается, то видит в глазах друга непонимание. Сам Тома в школе мается, часы кажутся ему бесконечными, предметы – убийственно скучными, через десять минут он чувствует, что отсидел ноги, и мечтает взлететь, вырваться из этих стен. Зачастую он себя уговаривает, Нужно стараться, внимательно слушать, работать. Но когда по небу пробегает причудливое облако или ветер шелестит в листве деревьев, он забывает про урок, взгляд устремляется на воробьев, играющих на ветке, и его одергивают, Тома, что я сейчас сказала? Благие намерения и обещания, которые из него вытягивают мать или учительница, действенны не больше, чем молитва в церкви. Когда его отчитывают, Тома искренне соглашается, но через десять минут им вновь овладевают демоны, и стоит ласточке кувыркнуться в воздухе, как он уносится вместе с ней.
Месье Морель четко представлял свою задачу, к которой подготовился с присущей ему тщательностью. В поезде, уносившем обе семьи в Динар, он изложил своему нанимателю ежедневную программу: тридцать минут диктанта утром, после полудня десять вопросов, упражнения по грамматике, объяснение текста, счет в уме, повторение пройденного по истории, географии и естественным наукам. Морис Вирель лично поехал с ними, чтобы все поняли, насколько ему важна эта миссия, Жена попытается заморочить вам голову, ее послушать, так Тома – будущий гений, с которым нельзя спорить, она находит тысячу объяснений его ужасным оценкам, вы мой missi dominici[18], вы не обязаны оправдываться, и я хочу, чтобы каждый понедельник утром у меня на столе лежал подробный отчет за предыдущую неделю; если возникнут проблемы, вы должны немедленно мне позвонить.
На следующий день после приезда Морис решил, что преподаватель и ученик не должны терять время, Тома, я требую, чтобы ты слушался месье Мореля, как меня самого. Он оставил их наедине и ушел к дамам, принимающим солнечные ванны на террасе, спросил Мадлен, можно ли раскурить сигару, и та дала разрешение, потому что поднялся ветер.
– После полудня я выведу яхту, – сказал Морис, – хочу сплавать к островам Шози, пользуясь зюйд-вестом. Кто желает со мной?
Внезапно появился мрачный месье Морель, Месье, у нас проблема, вы меня не предупредили, что ваш сын левша.
– Не может быть, это какая-то ошибка!
– И к тому же у него ужасное правописание, он пишет, как слышится!
Морис обрушился на Жанну за то, что та скрывала правду о сыне, разговор перешел на повышенные тона, Жанна защищалась со своей привычной увертливостью, Я думала, вы знаете. Как можно было этого не заметить? Тома скоро десять, а вы только сегодня обнаружили, что он левша? Разумеется, вы же никогда не обращали на него внимания. Я надеялась, что эта его особенность пройдет и он станет нормальным, надо дать ему время, он же совсем ребенок. А что до ошибок, для его возраста это естественно.
– И речи быть не может! Надо что-то делать, пока он окончательно не деградировал.
Тут и закончилась юность Тома – беззаботная жизнь мечтательного мальчика сменилась страданиями ребенка, которому привязывают за спину левую руку, чтобы он не мог ею пользоваться, и заставляют писать правой, которая не подчиняется мозгу и выдает неразборчивые знаки; Тома уверял, что ему ничего не видно и он пишет буквы вслепую, но месье Морель был неумолим, бил линейкой по неловкому кулачку, который гнул перо и тыкал им, вместо того чтобы плавно вести. Учитель не выносил вида заляпанной кляксами страницы, Слушайте наконец, что я вам говорю, а не делайте, что в голову взбредет, это же нетрудно – работать аккуратно, и пошевеливайтесь, вы невероятно медлительны. Вы нарочно так делаете, я сообщу вашему отцу.
– У меня не получается.
– Замолчите! Работайте!
Муки Тома не ограничивались классной комнатой, вилку он тоже должен был держать в правой руке, ему было трудно есть мясо, приходилось менять естественное поведение за столом, его салфетка и рубашка покрывались пятнами, Если ты не исправишься, говорил отец, будешь есть на кухне. Морис отдавал строгие указания прислуге, чтобы те в его отсутствие следили за соблюдением правил, и Тома попал под неусыпное наблюдение, будто опасный преступник, персонал позволял себе сухо его отчитывать – когда один из слуг заметил, что он чистит зубы левой рукой, то пригрозил донести хозяину, а когда он отрезал кусок торта «плохой» рукой, повар прикрикнул, Вам не позволено!
Но как зашнуровать ботинки или повязать галстук правой рукой? У Тома ничего не получалось, это же механические действия, он стал одноруким и не мог пользоваться ни той ни другой рукой. Все равно что ее отрезать, раз уж она больше ни на что не годна. Жизнь окрасилась в мрачные тона. Он замкнулся, отказывался говорить об этом с Даниэлем или с Мари. Тома ощущал себя свободным, только когда плавал. В воде нет ни левшей, ни правшей. Правая рука – левая рука, иначе никак. Он засовывал левую руку за пояс, греб только правой. Легко. Говорил себе, что если долго так продержится, то станет правшой. Правая рука – правая рука. Но метров через сто он начинал задыхаться, хлебал воду, понимал, что для жизни ему нужны обе руки, иначе ничего не выйдет. И возвращался к берегу.
Правая рука – левая рука.
За ним беспрестанно шпионили, и он всегда был начеку, как бандит перед полицейским, он бы очень хотел угодить отцу и чтобы жизнь стала легкой, как раньше, когда он об этом не думал, но это было невозможно, физически невозможно. Дети задавались вопросом, что за тягчайший грех совершил Тома, чтобы с ним так сурово обращались, но было очевидно одно: если он так наказан, значит перешел границы и сам виноват.
Без сомнений.
Даниэль предполагал, что Тома опять что-то учудил в своем духе, Но он исправится и станет нормально себя вести. Мари утверждала, что это сильнее его, своего рода судьба, все равно что родиться маленьким или толстым, но им трудно было признать, что Тома бессилен изменить себя. Только Арлена поддерживала его, оставалась рядом, улыбалась, чтобы подбодрить, а когда Морис Вирель взорвался, потому что Тома машинально взял вилку неправильной рукой, и сильно ударил по провинившейся ладошке, она взяла свою тарелку, ушла ужинать на кухню и больше не появлялась за общими трапезами. Тома, который не уступал в бадминтоне Даниэлю, теперь играл чудовищно плохо, не мог сделать подачу, а тем более смэш. Месье Морель требовал, чтобы он держал ракетку в правой руке и сменил опорную ногу при ударе, так что Тома постоянно промахивался мимо волана, а когда ему удавалось попасть, волан улетал за пределы корта. Он терпеть не мог быть посмешищем, перестал играть с другими, убегал на террасу читать, но месье Морель бдил – он велел ему держать книгу в правой руке и не переворачивать страницы левой. А чтобы приказы выполнялись, он замотал левую кисть Тома эластичным бинтом, словно раненую, закрепил повязку английской булавкой и категорически запретил расстегивать, что бы ни случилось. Тома целый божий день ходил с повязкой, засунув руку в карман. Он держался в отдалении, ни с кем не разговаривал; когда к нему обращались, он словно возвращался на землю, бормотал лишь «да» или «нет», казался еще более отстраненным, чем обычно, больше не улыбался, не играл, не читал, часами сидел у себя в комнате, ничего не делая, больше не подчинялся воспитателю, а когда в субботу Морель явился с докладом к Морису Вирелю, описывая злонамеренность и безразличие его сына, тот пришел в ярость, схватил Тома за ухо и пригрозил, В последний раз предупреждаю, если ты и дальше будешь упрямиться, то горько пожалеешь – отправлю в пансион, а там найдут на тебя управу. Но угрозы пропали втуне, Тома замкнулся в молчании, как в броне; когда Даниэль или Мари заговаривали с ним, он их не слушал, даже Арлена не могла его расшевелить, Никто не поможет мне. Когда месье Морель требовал приступить к занятиям, Тома исчезал до самого вечера, его искали повсюду, но не находили, или же запирался на ключ у себя в комнате, и никакие угрозы не могли сломить его сопротивление. Жанна увещевала сына взять себя в руки и преодолеть это испытание, но Тома оставался один в своем мире, а когда отец сообщил о решении отправить его на следующий год в пансион в Швейцарию, Вот там ты у меня узнаешь! Тома смотрел на облако за окном.
В среду перед отъездом из Динара, около восьми утра, Ирен трижды позвала Тома. Удивившись, что он не появляется, зашла к нему, отдернула шторы, из-за сильного ветра с трудом открыла ставни, а когда обернулась, то обнаружила, что разобранная постель пуста. Она решила, что сын играет с Даниэлем, но тот завтракал вместе с Мари и Арленой, и никто из них не видел Тома. Странно, верно? Его искали по всему дому. Жанна была уверена, что он решил потрепать им нервы или просто выделывается, поэтому они перерыли шкафы, открыли сундуки, заглянули за шторы. Никого. Проверили чердаки, подвал, Жанна побледнела, Прошу тебя, это уже не смешно! Она сердилась, кричала, Тома, я приказываю тебе вылезти! Прекрати дурачиться! Хочешь, чтобы я позвонила отцу? Но даже самые страшные угрозы не действовали. И дети, и прислуга несколько раз обшарили каждый закуток, где можно спрятаться. Искали даже на террасах, где ветер метет песок. Немыслимо, чтобы он ушел в такую жуткую погоду. Шофер обследовал зимний сад, проверил гараж, но тот был заперт на ключ, как и пристройка садовника. Пошарили под деревьями и за зелеными изгородями, не забился ли он туда. Пришлось признать, что Тома исчез.
– Надо сообщить в полицию.
Это был один из тех мрачно-серых ненастных дней, когда и кошку из дома не выставишь, порывы ледяного ветра и ливень отбивали желание выйти на улицу. Все разбились на группы, чтобы искать Тома, расспрашивали редких прохожих и торговцев, но никто его не видел, жандармы обследовали берега Ранса. Жанна крикнула месье Морелю, что он дипломированный кретин, и запретила их сопровождать, Это из-за вас он убежал! Тот оправдывался, заверял, что всего лишь выполнял распоряжения ее мужа, Жанна побелела, Если с моим сыном что-то случится, я вас убью! Я больше не желаю вас видеть. Убирайтесь из моего дома! Морель оцепенел, и она приказала шоферу немедленно выставить его за дверь. И без зонта!
Тома сидел внизу, под Тропой таможенника, на самом мысу Ника, забившись в расселину скалы, не замечая отвесного дождя, струи которого заливали лицо, и дрожал, обхватив колени. В этой неудобной позе он сидел уже не меньше часа; вдруг ему показалось, что кто-то кричит его имя, но рев ветра и грохот волн, разбивающихся о камни всего в нескольких метрах, заглушали все, и, напрягая слух, он слышал лишь стук капель дождя по скалам, Никому до меня нет дела, я совсем один, если я исчезну, они даже не заметят и не станут грустить. Под натиском бури он забился глубже в каменную нишу.
Закрыв глаза, Тома повторял как молитву, Надо подумать, надо найти выход, выход есть всегда. Обязательно. Несмотря на все усилия, он чувствовал себя беспомощным, затерянным в глубине пещеры, сердце колотилось – избавления от страданий нет, это ясно, освободиться от них невозможно, Увечному помочь нельзя. Ничего не поделаешь. Левая рука – его враг, из-за которого он не похож на других, стал инвалидом. Но что с этим поделать? Да, левая выглядит точь-в-точь как правая, однако Тома всегда чувствовал, что его аномалия здорово осложнит жизнь, хотя и представить не мог, что случится землетрясение, что его мир распадется и рухнет, ловушка захлопнется и он окажется навеки в плену, теперь он понимал, что надежды нет, ведь ловушка – это он сам. Ему не было страшно. Чего бояться? Сил не осталось.
Он повторял себе, что должен набраться смелости и броситься в воду, в кипящую зыбь. Обратное течение ударит его о скалы и быстро унесет в море, где он утонет, и кончатся его мучения, он больше ни о чем и ни о ком не услышит, ни о левшах, ни о правшах; а еще лучше дождаться большой волны, поднырнуть под нее, унестись на простор и плыть счастливым, ведь когда плывешь, ты не левша и не правша; он будет плыть и плыть, неизвестно, сколько он продержится в этом бурном ледяном море, но несколько сотен метров точно, а то и километр. Пока все не кончится. Мне десять лет, и хватит с меня такой жизни, подумал он.
Хватит.
Он им всем покажет.
Интересно, пускают ли левшей в рай, и как там, на той стороне, правда ли есть ангелы с разноцветными, как у бабочек, крыльями, волки, которые дружат с ягнятами, ангельский хор и арфа. Он встал, выбрался из укрытия – камни скользкие – и застыл в метре от края. Взял в правую руку кусок гранита, положил левую руку на камень и острым концом нанес три резких удара по этой бесполезной руке, которая его предала, брызнула кровь, костяшки встопорщились, он не сдержал крик, прикусил губу, посмотрел на свою изувеченную ладонь. Услышав рокот, повернул голову в тот миг, когда белая пенящаяся волна разбилась о берег, захлестнула его и втянула в себя.
Тома Виреля нашли на скалах, он лежал без сознания, холодный, с кровоподтеками на лице, синяками по всему телу и сломанной левой кистью, очевидно пострадавшей от удара о риф. Жандарм заметил эластичный бинт, змеившийся по земле, и решил посмотреть с тропинки вниз. Тома отвезли в больницу Артура Гардинера, где оказали первую помощь. Ночью он пришел в себя. Жанна, дремлющая в кресле рядом с кроватью, улыбнулась, Все хорошо, малыш, я здесь, ты скоро поправишься. И Тома кивнул. Утром, когда мать спросила, что же случилось, он ответил, Не помню, Жанна сказала, Ну, ничего. На следующий день тот же вопрос задал доктор Шарье, потом Мадлен, и всякий раз Тома давал тот же ответ с растерянным видом человека, который пытается вспомнить, что произошло, но натыкается на черную дыру. Обычное дело при такой травме, объяснил доктор Шарье, но в остальном мальчик здоров.
Из Тома получился бы хороший актер – он разыгрывал амнезию, но на самом деле помнил все.
К концу дня из Парижа прибыл озабоченный Морис Вирель; ему было неловко не только из-за возможных последствий несчастного случая с Тома, но и по причине того, каким тоном говорила с ним Жанна – она позвонила и отстраненно изрекла, Можете приехать, но это необязательно. И повесила трубку. Первым делом он заметил непроницаемое лицо жены; она отступила, когда он попытался поцеловать ее в щеку, ее голубые глаза потемнели. Без предисловий она довела до его сведения, Я приняла решение, Тома не поедет ни в какой пансион, я сама им займусь, буду учиться с ним и ему помогать. Морис не привык, чтобы Жанна бунтовала, но, пока он подбирал слова, она спокойно продолжила, И, как вы любите повторять, это не обсуждается и не оспаривается. Морис – человек сообразительный, он сразу понял, что не стоит доводить дело до скандала: во-первых, без жены он лишится большинства в совете директоров, а во-вторых, он прекрасно знает, что Жанна всегда действует под влиянием чувств, надо подождать, пока она передумает, спешить некуда, и он нацепил улыбку понимающего мужа, Что ж, хорошо, если вы думаете, что так будет лучше.
Жанна тайком попросила доктора Шарье не устанавливать точных сроков выздоровления сына, изложила ему обстоятельства несчастного случая, поделилась переживаниями, доктор засомневался, но согласился помочь, хотя никогда не обманывал пациентов. Тома выписали с забинтованной левой рукой, и тому была причина. Доктор заявил, что надо ждать, пока сломанные пясти и фаланга срастутся, Это зависит от переломов, объяснил он Тома. В вашем случае это может занять два-три месяца, и все это время вы не должны снимать повязку.
Ужин в тот вечер был мрачнее мрачного, Морис пытался подбодрить Жанну, Он поправится, нужно только пережить это тяжелое время. Мари не прикоснулась к еде, встала, подошла к отцу, который не мог прочитать по ее лицу, о чем она думает, В чем дело, дочка?
– Я тебя ненавижу. Ты мне больше не отец!
Морис вернулся в Париж один – Мари отказалась ехать с ним, она покинула Динар двумя днями позже вместе с друзьями на автомобиле. Жанна решила остаться с Тома до его полного выздоровления. Нет худа без добра, сказала она ему, тебе придется отказаться от своей вредной привычки. Ты вернешься в школу, когда научишься пользоваться правой рукой. Как все.
Жанна превратилась в детсадовскую воспитательницу, занималась с ним каждый день, Это будет долго и трудно, малыш, но у нас получится. Тома исписывал правой рукой целые страницы в клеточку, она следила, чтобы он не вылезал за границы, а буквы походили на человеческую письменность, подбадривала его, даже когда получалось неразборчиво. Тома упорно старался, каждая буква – это мука, тяжелые роды, наказание. Вначале выходили бесформенные каракули, но постепенно почерк улучшался, Тома расслабился, смягчился, обнаружил, что правая рука существует и она ему не враг. С правописанием было сложнее, но самое странное, что Тома часто знал правила, просто не задумывался и их не применял. Каждый день мать обращала его внимание на успехи, сравнивая сегодняшние результаты с самыми первыми. Сегодня мы хорошо позанимались, радостно замечала она. Каждый вечер они гуляли по Тропе таможенника, никого не встречая. Каждые две недели Жанна возила Тома в больницу, где доктор Шарье осматривал зажившую руку и, хотя тот свободно двигал пальцами, заявлял, Еще не совсем срослось, немного терпения, молодой человек. И снова заматывал длинным эластичным бинтом. В октябре слова стали разборчивыми, в ноябре выстроились по линии, в декабре еще не идеал, но Жанна заявила, что и так сойдет.