Мне и в голову не приходило, что я доживу до тридцати, а Люси – нет. Но когда я просыпаюсь в комнате, которую до сих пор считаю комнатой Джоди, то с болью осознаю, что это происходит без нее, что, несмотря на все мои страхи, наступило третье августа и мне исполняется тридцать лет – мне одной. Станет ли когда-нибудь легче, или мне суждено проводить каждый день рождения, сгибаясь под тяжестью отсутствия сестры?

Наши родители всегда баловали нас в дни рождения, устраивая праздник, независимо от того, насколько туго обстояли дела с финансами. Мама, родившаяся зимой, постоянно повторяла, как нам повезло, что мы празднуем день рождения летом, хотя в большинстве случаев солнце даже не заглядывало к нам, а пасмурное небо и проливной дождь портили вечеринку. Но маму это не смущало. Если дождь был особенно сильным, она приносила из гаража тент и просила отца установить его над патио, настаивая на том, чтобы мы сидели на улице и наслаждались летом, невзирая на капли дождя, которые стекали с тента и капали нам за шиворот. Она приглашала всех соседей, а также наших одноклассников. И мы с Люси хихикали над глупостью всего этого, пока мама суетилась вокруг нас, следя за тем, чтобы у всех были желе и мороженое, а также непромокаемые плащи. «Когда-нибудь вы будете благодарны за эти воспоминания», – весело укоряла она нас, когда замечала наше заговорщическое хихиканье, раздавая палочки с наколотыми на них кусочками сыра и ананаса, страдальчески торчащие из завернутого в фольгу апельсина. Но она оказалась права. Я вспоминаю каждый из дней рождения, которые мы отмечали в детстве, с такой ностальгией, с такой тоской, что это превращается в острую, раздирающую нутро боль.

Думаю, нет ничего странного в том, что с годами, которые пройдут без Люси, я неизбежно буду все сильнее погружаться в свое детство, в прошлое, в то время, когда мы были счастливы.

Раздается звонок в дверь, я вскакиваю с кровати, накидывая на себя халат, и торопливо спускаюсь по лестнице. Но не успеваю я дойти до входной двери, как вижу – Беатриса уже закрывает ее, держа в руках огромный букет белых лилий и роз. Лилии – мой любимый цветок. Розы – любимые цветы Люси.

– С днем рождения! – Беатриса улыбается мне. – Это только что привезли для тебя. – Она протягивает мне цветы, и я чуть не роняю их, настолько они тяжелые. Я утыкаюсь носом в бархатистые лепестки розы. Кто бы мог раскошелиться на такой роскошный букет? – Пойдем, я уверена, что на кухне есть подходящая ваза.

Я следую за ней по коридору, розовый шелковый халат развевается за ее спиной.

После возвращения из родительского дома я заметила, что Беатриса из кожи вон лезет, чтобы быть любезной: она пригласила меня на экскурсию в картинную галерею, от которой я вежливо отказалась, и на вечеринку в доме Ниалла, на которую я с готовностью согласилась. За неделю между нами установились почти прежние отношения, и я подозреваю, что Бен переговорил с ней после моего ухода. Что бы он ни сказал, похоже, это сработало. Наступило что-то похожее на равновесие. Никто из нас не упоминает ни о письмах, ни о фотографии, ни о браслете. И хотя я ворочаюсь по ночам при мысли об этих потерянных письмах, о жутком фото без лица, нервничаю из-за того, что может произойти дальше, у меня нет другого выбора, кроме как отложить все на потом.

Когда мы спускаемся, то оказывается, что все уже собрались на кухне, и когда я огибаю последний виток лестницы, начинают энергично петь: «С днем рождения тебя!» Бен стоит у плиты, склонившись над сковородой, которая шипит и потрескивает. По окончании песни он подходит ко мне, обнимает обеими руками, едва не раздавив цветы, и крепко целует меня в лоб.

– С днем рождения, – говорит он. – От кого эти цветы?

– Еще не знаю, я не читала открытку, – отвечаю я, слегка ошеломленная. Как будто последние несколько недель я провела в каморке для прислуги, и только сейчас мне разрешили общаться с господами. Пэм сует мне открытку и бутылку дорогого шампанского, а Кэсс стоит рядом с чашкой чая.

– Давай-ка я возьму их, – говорит Беатриса, заметив, что у меня нет свободных рук, чтобы взять чай. Она берет у меня цветы и кладет на кухонную стойку, а сама наклоняется, чтобы поискать вазу в шкафу под раковиной.

Бен подводит меня к столу и сообщает, что в качестве особого угощения готовит завтрак – сэндвичи с беконом. Его энтузиазм восхитителен, и я не могу заставить себя сказать ему, что не люблю бекон. Пэм и Кэсс занимают места напротив меня, и Пэм разглагольствует о том, что ей было тридцать лет «много лун назад», – как будто по ее многочисленным морщинам и седине в проборе не очевидно, что она была моей ровесницей почти два десятилетия назад.

Кэсс застенчиво придвигает ко мне по столу упакованный подарок.

– Ничего особенного, – бормочет она, краснея. Я благодарю ее и разворачиваю упаковку, не в силах скрыть удивления, когда вижу, что это большой черно-белый снимок. Это я – но это могла бы быть и Люси, и Беатриса: крупным планом, так что видны только мое лицо и верхняя часть плеч, обтянутых белой футболкой. На снимке я погружена в глубокую задумчивость, ветер бросает пряди волос мне на щеку, фон размыт, так что я не могу сказать, где и когда это было снято. Каллум – отличный фотограф, но это уже совсем другой уровень мастерства.

– Кэсс, это потрясающе, – говорю я, искренне тронутая. Остальные толпятся вокруг меня, чтобы посмотреть на снимок, и восклицают о том, как он прекрасен. Внезапно моя кровь холодеет. В этой фотографии есть что-то до тошноты знакомое – поза, светлые волосы, белая футболка, – и до меня медленно доходит, где я видела ее раньше. Фотография представляет собой увеличенную копию той, которую я нашла в своей спальне, – той, на которой мое лицо было содрано, оставив лишь страшную белую пустоту.

– Можно мне тоже такую? – усмехается Бен, возвращаясь к плите с кухонной лопаткой в руках и не обращая внимания на мою тревогу. Мое сердце бешено колотится, голова кружится. Неужели у меня сейчас начнется паническая атака? Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Беатрису, увидеть ее реакцию на все это, но она стоит, опершись на стойку, на губах играет улыбка, а за ее спиной в вазе красуется букет цветов.

Бен подает сэндвичи с беконом, а я обвожу взглядом стол: Беатриса сидит рядом со мной и с удовольствием рассказывает о тридцатом дне рождения, который они с Беном отмечали пару лет назад, Кэсс застенчиво улыбается ей поверх чашки с кофе, Пэм скалится и сверкает золотым зубом, и мне кажется, что я попала в какой-то сюрреалистический спектакль. Неужели Кэсс подбросила эту фотокарточку в мою спальню? Действовала ли она по поручению Беатрисы? Это было предупреждение? Угроза?

– Итак, – произносит Беатриса, поворачиваясь ко мне. Ее тарелка пуста. – Что у тебя запланировано на сегодня?

Я открываю рот, чтобы сказать, что Бен обещал отвезти меня в Лайм-Реджис с ночевкой, но он прерывает меня.

– Это сюрприз, помнишь? – говорит он. Они с Беатрисой обмениваются взглядами, которые я не могу расшифровать, и я откусываю от своего сэндвича с беконом, хотя на вкус он кажется мне картонным. Все, о чем я могу думать, – это проклятая фотография.

– Ах да, я чуть не забыла про подарок, – спохватывается Беатриса, протягивая мне небольшую коробочку, красиво завернутую в бумагу с вытисненным узором из бабочек.

– О, спасибо, – бормочу я, понимая, что веду себя как неблагодарная свинья, но я в ужасе от того, что могу обнаружить внутри. Я с трепетом разворачиваю бумагу. Коробка маленькая, темно-синяя, знакомого вида – в такие Беатриса упаковывает свои украшения перед продажей. У меня пересыхает во рту. Я поднимаю крышку и ахаю. На темном бархате с прорезями лежит браслет. Сначала я думаю, что это тот самый браслет, который якобы пропал. Он очень похож: так же сверкает серебром, но вместо сапфиров в нем переливаются маленькие круглые зеленые камешки.

– Перидот, – сообщает Беатриса, наблюдая за моей реакцией. – Камень для Льва.

– Я всегда думала, что мой камень – рубин. – Я потрясена ее внимательностью. Я осторожно прикасаюсь к браслету, затем надеваю его на запястье. Он идеально подходит.

– Только не для Льва, родившегося в августе. Я провела отдельное исследование. Тебе нравится?

По детскому восторгу в ее голосе я понимаю, что для нее важно, чтобы он мне понравился, и это приводит меня в замешательство. Что происходит? Это еще одна уловка, чтобы поиграть с моим разумом?

– Очень нравится, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и доброжелательно. В глубине души я растрогана, но я не доверяю ее мотивам. Больше не доверяю. Она улыбается в ответ, затем встает и убирает грязную тарелку.

– Не забудь вот это… – Беатриса протягивает мне крошечный конверт, лежащий рядом с вазой. – Его принесли вместе с цветами. Разве ты не хочешь узнать, от кого они?

Я беру у нее конверт, вынимаю из него открытку и читаю написанные на ней слова, хмурясь все сильнее. Они так неожиданны, так шокируют меня, что строки расплываются перед глазами. Я вскрикиваю, роняю открытку из рук на каменную плитку и лишь смутно осознаю́, что Бен поднимает ее, а все остальные наблюдают за моей реакцией, пока он читает то, что написано на этом крошечном картонном прямоугольнике.

С днем рождения, Аби. Желаю тебе счастливого тридцатилетия. Жаль, что я не могу быть с тобой. С любовью, Люси.

Наступает гробовая тишина, пока все переваривают написанное… пока до них доходит, что цветы мне прислала моя умершая сестра-близнец.

Я едва могу дышать. Первой нарушает молчание Беатриса:

– Могла ли она… могла ли она заказать их перед смертью?

– Конечно нет, – со стоном выдыхаю я, закрывая лицо руками и борясь с желанием извергнуть из себя недавно съеденный завтрак. – Откуда ей было знать, что я буду жить здесь? В любом случае Люси никак не могла быть настолько предусмотрительной. Она умерла почти два года назад.

Бен успокаивающе гладит меня по плечам.

– Все в порядке, Аби. Это чей-то идиотский розыгрыш.

– И фотография. – Я беру ее со стола и взмахиваю ею перед полным изумления лицом Кэсс. – Она точно такая же, как та, что я нашла в своей спальне!

Я объясняю про затертое лицо на снимке, но все смотрят на меня так, словно я все это выдумала.

– Ты расстроена, и это понятно, – замечает Беатриса. – Я избавлюсь от этих цветов.

Я слышу ее шаги за спиной, слышу хлюпанье, когда цветы вынимают из вазы, бульканье воды, просачивающейся в сливное отверстие, падение капель с мокрых стеблей на холодный кафель. Она говорит, что бросит их в ящик для мусора, и тон у нее ободряющий, дружеский, участливый. Я поворачиваюсь и вижу, что Кэсс и Пэм застыли у лестницы, не зная, что сделать или сказать. Они поспешно выходят из кухни вслед за Беатрисой, которая держит истекающие влагой цветы подальше от себя, как будто они отравлены.

– Мне очень жаль. – Бен опускается на освободившийся стул Беатрисы. – Пожалуйста, не позволяй этому испортить твой день рождения.

Я качаю головой.

– Неужели ты не видишь? – выдавливаю я. – Кто-то хочет меня затравить.

Я понимаю, что говорю как параноик.

В ответ он берет мои пальцы и целует их.

– Это неправда.

– Тогда как ты объяснишь все это? – восклицаю я. – Это должен быть кто-то из Бата, – говорю я, разрывая фотографию, которую Кэсс подарила мне на день рождения. Этот снимок – напоминание обо всех ужасных вещах, которые произошли с тех пор, как я переехала. Краем глаза я вижу, как Бен в шоке смотрит на меня, но ничего не говорит. – Никто из моей прежней жизни, кроме Нии, не знает этого адреса.

Он приподнимает бровь.

– Не будь смешным, – резко бросаю я. – Я знаю Нию с восемнадцати лет.

– А как же Каллум?

– Каллум никогда бы так не поступил.

Я думаю о Люке, но быстро сбрасываю его со счетов. Как бы он ни ненавидел меня за несчастный случай, он никогда бы не опустился так низко и не использовал бы имя Люси, чтобы причинить мне боль. Это должен быть кто-то, кто никогда ее не знал. Кто-то, кто живет в этом доме.

– Откуда цветы? Из какого магазина?

Бен вскидывает голову. Он тянется за открыткой, которую положил на стол.

– На ней ничего не написано. И на конверте тоже.

Я думаю о том, как застала Беатрису сегодня утром у входной двери с цветами в руках. Я не видела курьера. Она могла сама позвонить в дверь и подождать в коридоре, пока я выйду. Я закрываю глаза, прикусывая губу до крови. Я думала, у нас перемирие. Конечно, Беатриса не могла быть такой жестокой, верно?

Я напоминаю себе, что почти совсем ее не знаю.

Я стараюсь не позволить чему бы то ни было испортить остаток моего дня рождения, говоря себе, что это именно то, чего хотел бы злоумышленник. Но я внимательно наблюдаю за Беатрисой и замечаю, что она выглядит более веселой, чем в последние недели, порхает по дому, напевая себе под нос. Мне хочется верить, что она ведет себя так потому, что мы оставили наши разногласия позади, а не по какой-то иной, более тревожной причине.

Я сижу в своей комнате, собирая небольшую сумку для поездки с ночевкой, когда звонит Ния, чтобы поздравить меня с днем рождения. На заднем плане слышен голос диктора, и Ния объясняет, что она на вокзале. Когда я спрашиваю, куда она едет, она уклоняется от ответа и вместо этого спрашивает о моих планах. Я рассказываю ей о сюрпризе, который Бен решил приготовить мне на день рождения, – и надеюсь, это будет отдых в отеле в Лайм-Реджисе, ведь я никогда там не была. Я решаю умолчать о том, что мы с Беном не можем проводить ночи вместе, поскольку он не хочет проявлять «неуважение к домашним правилам Беатрисы» – слова, которые меня раздражают, потому что напоминают о том, насколько его сестра помешанная на контроле собственница. По непонятным даже мне причинам я не рассказываю Ние ни о цветах, ни о фотографии.

– Ты уезжаешь сегодня вечером? – Ее голос звучит озадаченно.

– Надеюсь, сегодня днем, хотя Бен еще не сообщил точное время.

– Это… ну… – Она замолкает, и на минуту мне кажется, что звонок прервался, но потом снова слышу в трубке голос Нии, негромкий и смутный. Она выражает надежду, что я прекрасно проведу время, потом сообщает о своем намерении вскоре приехать и навестить меня. Звонок завершается, и мне становится интересно, почему Ния ведет себя так загадочно. К середине утра Бен все еще не говорит о том, куда он меня повезет. Я сообщаю ему, что еду к родителям на обед. Он, кажется, испытывает облегчение от того, что я ухожу, провожает меня до двери и просит не возвращаться до пяти.

Часы, которые я провожу с родителями, тянутся долго, мучительно, так как мы изо всех сил стараемся сделать вид, будто не замечаем отсутствия Люси и того, что только одной из нас сегодня исполняется тридцать лет. Мы сидим и болтаем, на коленях у нас стоят тарелки с праздничным тортом, который никто из нас так и не в состоянии попробовать. К чаю я говорю им, что мне пора возвращаться, потому что Бен везет меня в Лайм-Реджис.

– Когда мы познакомимся с твоим новым парнем? – спрашивает мама, обнимая меня на прощание.

Я смеюсь и говорю, что скоро, и обнимаю ее в ответ, как всегда удивляясь ее худобе, тому, какой хрупкой она стала после смерти Люси, и я боюсь, что если обниму ее слишком сильно, то раздавлю.

Когда я возвращаюсь к дому Беатрисы, солнце скрывается, и я останавливаюсь, положив руку на кованые ворота, и поднимаю лицо к серому небу. Закрыв глаза, я вспоминаю те дни рождения под дождем и чувствую – точно так же, как в тот день в машине на острове Уайт, – что она со мной. Когда на лицо мне падают первые капли дождя, я воспринимаю это как знак, что она тоже помнит те мокрые вечеринки времен нашего детства.

– С днем рождения, Люс, – шепчу я.

– Аби? – Я открываю глаза и вижу хмурого Бена, стоящего в дверях. – Что ты здесь делаешь? Дождь ведь идет.

И тут я замечаю, что к воротам привязаны воздушные шары, похожие на отрубленные головы, над входной дверью горят гирлянды с плафончиками в форме маргариток, а садовые дорожки освещены фонарями. Я осторожно открываю калитку, проходя мимо воздушных шаров, украшенных числом «30», и меня вдруг до костей пробирает холод осознания. Надежда на романтическую ночь с Беном в Лайм-Реджисе тает на глазах.

– Мы ведь никуда не поедем сегодня, верно?

По его лицу пробегает тень сомнения. Он молча протягивает руку, чтобы помочь мне преодолеть ступеньки. Наклоняется ко мне, и я чувствую знакомый запах лосьона после бритья, когда его губы касаются моего уха.

– Прости, Аби. Пожалуйста, сделай удивленный вид.

И прежде чем я успеваю осмыслить, что Бен имеет в виду, он ведет меня по коридору и вверх по лестнице в студию. Открыв дверь, он вталкивает меня в комнату, полную людей, которые хором восклицают: «Сюрпри-и-из!» Кто-то грохает хлопушкой, кто-то сует мне в руку бокал с шампанским, и я только изумленно моргаю, глядя на широко улыбающуюся Беатрису, за спиной которой стоят Монти, Ниалл, Мария и Грейс, а Кэсс держится за ее локоть, словно ребенок, уцепившийся за юбку матери. Я вижу у камина Пэм, целующуюся со своим парнем (другим, долговязым, с волосами, собранными в хвост), и Нию, неловко застывшую рядом с ними.

– Ния? – Я так потрясена, что едва не роняю свой бокал. Она пробирается мимо остальных с пристыженным видом.

– Прости, что не смогла тебе рассказать правду, – говорит она, подойдя ко мне. Ния заключает меня в объятия, и я сглатываю слезы. – Все в порядке? – шепчет она мне на ухо, и мне удается кивнуть и пролепетать, что да, конечно, все в порядке… Хотя на самом деле в горле у меня стоит тяжелый комок разочарования, и пусть я рада, что моя давняя подруга здесь, со мной, чтобы отпраздновать мой день рождения, менее всего мне хотелось бы присутствовать на этой вечеринке. На вечеринке, которая только подчеркивает, что Люси здесь нет.

Позже, когда все танцуют под «Groove Is In The Heart», я замечаю Бена, который смеется чему-то вместе с Беатрисой и Нией. Я подхожу к нему и беру его за руку, спрашивая, можем ли мы поговорить наедине. Не дожидаясь ответа, я веду его через гостиную на террасу. Небо приобрело фиолетово-серый оттенок, в воздухе все еще висит предчувствие дождя. Я вижу, как Монти увлеченно беседует с Пэм и ее новым парнем в углу, а Ниалл расположился на одном из мокрых шезлонгов с какими-то незнакомыми мне людьми и раскуривает самокрутку. Бен идет вслед за мной к перилам и прислоняется к ним спиной. Далекий крик чайки заставляет меня вздрогнуть: меня всегда удивляло, как много в Бате чаек.

– У тебя все хорошо? – рассеянно спрашивает Бен. Он наблюдает за курильщиками в шезлонгах. – Надеюсь, они не собираются тушить свои окурки об это дерево. Это тик. Шезлонги из него чертовски дорогие.

Я хочу сказать ему, что мне плевать на шезлонги. Он лезет в задний карман джинсов, достает сигареты, вытряхивает одну из пачки на ладонь и протягивает мне. Когда я качаю головой, он зажимает сигарету между губами и прикуривает. Я уже давно заметила, как он нервничает, когда у него в руках нет сигареты.

– Тебе нравится вечеринка?

– Не особенно. – Я с удовольствием замечаю обиду в его глазах. – А как же романтическая поездка на выходные, которую ты мне обещал?

Он глубоко затягивается сигаретой, прежде чем ответить.

– Это была всего лишь идея. Но Беатриса сказала, что вечеринка будет лучше.

Я с трудом сдерживаю гнев.

– Это предложила Беатриса?

Он выглядит смущенным, словно боится, что может сказать что-то не то.

– Ну да. Я хотел свозить тебя куда-нибудь. Но Беатриса сказала, что уже организовала вечеринку, пригласила Нию. Она потратила кучу денег на обслуживание и вино.

Напрягшись всем телом, я цежу сквозь зубы:

– И ты даже не подумал объяснить ей, что я сказала тебе: я не хочу этой чертовой вечеринки? – Я тщательно вычленяю каждое слово, чтобы донести свою мысль.

Он ошеломлен.

– Я говорил… Но она совершенно справедливо заметила, что ты любишь вечеринки. Что ты будешь рада видеть Нию. Я подумал…

Он беспомощно смотрит на меня, и я понимаю, что это не его вина. Я прекрасно знаю, как Беатриса умеет манипулировать. Хотя мне бы хотелось, чтобы хоть раз он поставил меня на первое место, а не беспокоился о том, как бы не обидеть свою драгоценную сестру. Я делаю глубокий вдох, но не могу – или не хочу – остановить рвущиеся с языка гневные слова.

– Почему ты не видишь, что она делает? – кричу я. – Ей наплевать на меня, она просто нашла способ не дать нам провести выходные вместе. Без нее. Она обвела тебя вокруг пальца, Бен. Почему ты этого не видишь?

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но он хватает меня за локоть, грубо дергая к себе, словно собаку на поводке, и его пальцы впиваются в мою кожу. Его побелевшее, искаженное яростью лицо находится в нескольких дюймах от моего.

– Она сделала это для тебя, Аби, – рычит он. – Она организовала все это для тебя, даже узнала номер твоей давней подруги, чтобы пригласить и ее тоже. А ты только и делаешь, что поливаешь ее грязью.

– Отвали. От. Меня, – шиплю я сквозь стиснутые зубы. Он ослабляет хватку, на его лице отражается потрясение от того, что он сделал.

– Прости меня, Аби. Прости, пожалуйста.

– Отвяжись, Бен. – Я пробиваюсь сквозь толпу, слезы затуманивают мой взор, и я смутно вижу, как Ния отрывается от Беатрисы, чтобы последовать за мной, когда я выбегаю из комнаты.