Кто-то побывал в моей спальне. Это едва заметно, но я могу определить это по шторам, которые отдернуты в стороны чуть больше, чем обычно; по складчатой вмятине на одеяле, поверх которого кто-то сидел; по приоткрытому ящику прикроватного столика; по роману Патрисии Липтон, который лежит вверх ногами. Я бросаю сумку рядом с кроватью и спешу к шкафу. Распахнув дверцы, я встаю на цыпочки, чтобы достать коробку с письмами Люси, спрятанную на полке над моим скудным гардеробом. Когда я беру ее в руки, меня охватывает облегчение, но, поставив ее на пол, сразу же понимаю, что кто-то рылся в ней. Письма, которые я так старательно перевязывала резинкой, теперь ничем не скреплены, и пока я несу коробку к кровати, перемещаются от одной ее стенки к другой, точно вспугнутые рыбы в аквариуме. Я лихорадочно пересчитываю письма, и сердце замирает. На этот раз ошибки быть не может: три письма отсутствуют.

Я делаю глубокий вдох, чтобы побороть тошноту, и думаю о Беатрисе, с горечью осознавая, почему она так поступила.

Я уже собираюсь закрыть крышку, когда замечаю, что в один из конвертов вложено что-то блестящее. Фотография? В недоумении я вытаскиваю ее, одновременно понимая, что никогда не кладу фотографии вместе с письмами Люси. Взглянув на снимок, я застываю в шоке, коробка соскальзывает с моих колен и падает на ковер, рассыпая повсюду письма.

По позвоночнику пробегает холодок.

Фотография, которую я никогда раньше не видела. Это черно-белый снимок по пояс размером шесть на четыре дюйма. По светлым волосам средней длины можно сделать вывод, что на снимке изображена я сама. Вот только я не могу сказать наверняка, потому что кто-то намеренно и, судя по всему, довольно злобно, соскоблил лицо.

Я знаю, что должна выждать и только потом поведать Бену о письмах и странной фотографии. Шанс выпадает через несколько дней.

Мы сидим в полосатых шезлонгах, которые с наступлением тепла стали неизменной частью обстановки на террасе. У наших ног пустые стаканы, наполовину опустошенные пакетики чипсов, пепельница и флакон с солнцезащитным кремом, которым Бен намазал свой веснушчатый нос. Его лицо обращено к небу, по которому бегут облака, глаза закрыты, хотя солнце не настолько яркое, чтобы было по-настоящему тепло, и я одета в джинсы и кардиган.

С тех пор как я вернулась с острова Уайт, мы оба обходили стороной вопрос о Беатрисе и пропавшем браслете. Я почти не вижу ее, она как будто старается избегать меня, а когда мы сталкиваемся за завтраком или проходим мимо друг друга на лестнице, то наш разговор сводится к однообразным вежливым фразам. Несмотря на эту холодность, на ее раздражение по поводу моих отношений с ее братом, ее обвинения в мой адрес, кражу драгоценных писем Люси, мертвую птицу, жуткую фотографию, мне грустно, что все так вышло. В минуты слабости мне хочется броситься к ней, извиниться за то, что все пошло не так, и возобновить наши дружеские отношения. Но я знаю, что этого никогда не произойдет, пока я встречаюсь с Беном. Я ошибалась, думая, что смогу заполучить их обоих. Я была слишком жадной.

Я покашливаю, внезапно обеспокоившись тем, как поведать обо всем этом Бену, но я отчаянно хочу вернуть эти письма; я не знаю, каким образом это сделать – только обыскав комнату Беатрисы, как она обыскала мою. Навязанная мне игра зашла в тупик.

Бен опирается на локоть и, прищурившись, смотрит на меня.

– У тебя все в порядке?

– Есть кое-что, что я должна тебе сказать.

– О, все настолько серьезно? – шутит он. Однако поднимает спинку своего шезлонга – мой и так уже переведен в вертикальное положение – и тушит сигарету.

– Когда я была на острове Уайт… – начинаю я.

– Ты встретилась со своим бывшим парнем, – завершает фразу Бен. Улыбка сползает с его лица, и на мгновение, на миллисекунду, я вижу другую сторону его личности. Сторону, которую не видела раньше: суровый испытующий взгляд, жесткая линия челюсти; почти совсем другой человек. Но так же быстро все это исчезает, и он снова становится Беном. Теплым, знакомым, безопасным.

Несколько секунд я не в состоянии говорить, настолько удивлена.

– Я не это собиралась тебе сказать, – в конце концов удается выговорить мне.

– Это не мое дело, – бурчит он, опуская глаза. Я хочу протянуть руку и прикоснуться к нему, сказать, что ему не к кому ревновать, но что-то останавливает меня.

– Откуда ты вообще узнал об этом?

Он пожимает плечами:

– От Беатрисы.

– А она, черт возьми, откуда знает?

Он хмурится, как будто эта мысль никогда не приходила ему в голову.

– Я не в курсе, полагаю, ты ей рассказала.

Я разочарованно вздыхаю. Он не замечает, что Беатриса почти не разговаривает со мной, что мы с ней ведем какую-то странную борьбу за власть над ним.

«Это ведь была ты, не так ли, дорогая Би? – думаю я с безмолвным негодованием. – Это ты сидела на стене в тот день. Ты действительно поехала за мной на остров Уайт. Но зачем? Чтобы доставить мне неприятности?»

– Почему ты так злишься? – Бен перекидывает длинные ноги через край шезлонга и садится лицом ко мне. – Если уж на то пошло, это мне следует злиться на тебя.

– Мне казалось, ты сказал, что это не твое дело, – огрызаюсь я.

– Ты моя девушка.

– Так ты хотел бы, чтобы я тебе сказала?

Он моргает.

– Да, я определенно хотел бы, чтобы ты мне сказала.

Я сжимаю кулаки.

– Беатриса – просто подстрекательница. – В груди у меня вспыхивает ярость, слова неудержимо слетают с языка. – Ее бесит, что я твоя девушка. Она хочет, чтобы ты принадлежал только ей. Она украла несколько писем, которые написала мне Люси. Это все, что у меня осталось от сестры, Беатриса должна понимать, как они важны для меня. Я знаю, что она обшаривала мою комнату. Я знаю, что она положила мертвую птицу на мою кровать, чтобы напугать меня, – ты сам сказал, что ее кот слишком толстый и ленивый, чтобы гоняться за кем-то, не говоря уже о том, чтобы убить. Ты знаешь, что я нашла фотографию? Это была моя фотография, я догадалась, потому что на ней моя белая футболка с группой «Блонди». Я даже не знаю, когда она была сделана. Или кем. – Ради пущего эффекта я выдерживаю паузу. – Но там, где должно было быть мое лицо, остались лишь белые царапины. Тебе не кажется, что это немного угрожающе?

Он замирает, на его лице появляется выражение ужаса. Мне даже хочется рассмеяться. Но вместо этого я резюмирую:

– Она пытается меня напугать. Может быть, она надеется, что я уеду, я не знаю. Но это отвратительно.

Он молчит, обдумывая то, что я ему сказала. В конце концов он спокойно произносит:

– Если она обыскивала твою комнату, то лишь из-за того, что думает, будто ты украла ее браслет. – Он говорит это, не повышая голоса. – Но я поверить не могу, что она подложила в твои вещи такую мерзкую фотографию. Би не настолько злобная.

Я колеблюсь.

– Она перекладывает мои антидепрессанты, – бросаю я. – Я постоянно нахожу их на новых местах. А однажды упаковка оказалась пустой, как будто кто-то очень старательно вытряхнул все таблетки из блистеров. Пришлось купить запасную. Ты ведь знаешь, как опасно пропустить прием, верно?

Он кивает, но я не могу не заметить его недоверие. Оно проходит по его лицу, словно облако по солнечному диску, и я внезапно прихожу в ярость.

– Знаешь, что я думаю? – Я не жду его ответа. – Мне кажется, ее браслет никуда не пропадал. Я считаю, она все выдумала, чтобы свалить вину на меня. Чтобы оттолкнуть тебя от меня. И она явно выигрывает – ты на ее стороне. Близнецы держатся вместе, не так ли? Мне это известно лучше, чем кому бы то ни было. – Я смеюсь, хотя мне совсем не смешно. – О чем я только думала, ввязываясь в отношения с вами двумя?

Слезы застилают мне глаза. Я смаргиваю их.

– Аби… – Голос Бена звучит успокаивающе, терпеливо. Так говорили врачи, которые лечили меня, когда я лежала в психиатрическом отделении. – Конечно, я не на ее стороне. Пожалуйста, не нужно меня делить. Я люблю вас обеих.

Бен впервые сказал, что любит меня. Я уже не могу сдержать слезы, и они одна за другой катятся по моим щекам. Он тянется ко мне и берет меня за руку.

– Иди сюда, – зовет он, и я сажусь в шезлонг, кладу ноги поверх его коленей и опускаю голову ему на грудь. Он гладит мои волосы, убирая их с лица, а другой рукой прижимает меня к себе, точно защищая, и мой гнев утихает вместе с паранойей, когда я вспоминаю предупреждение Каллума. Я не могу позволить своей ревности, своей болезни разрушить то, что происходит между мной и Беном.

– Я поговорю с ней, я все улажу. Пожалуйста, не переживай. Все будет хорошо.

Я отчаянно хочу ему верить.

Позже, вечером, когда я поднимаюсь по лестнице с кружкой чая и тарелкой, на которой лежит кусок шоколадного торта, испеченного Евой, из спальни Беатрисы до меня доносится разговор на повышенных тонах. Я приостанавливаюсь, напрягаю слух и убеждаюсь, что стены тоньше, чем кажутся. Я слышу голос Бена – низкий, с сильным шотландским акцентом, – но слова звучат невнятно, поэтому я не могу понять, о чем он говорит, хотя уверена, что он упоминает мое имя. Затем раздается более высокий, пронзительный и возмущенный голос Беатрисы:

– Ну конечно, я не брала ее драгоценные письма!

Я не слышу ответа Бена, но знаю, что он будет защищать меня. Он любит меня. Я открываю ногой дверь своей спальни и чувствую, как мои губы сами собой растягиваются в улыбке.

Когда на следующее утро я спускаюсь к завтраку, Беатриса уже сидит за дубовым кухонным столом. Она рассеянно листает газету, ее тонкие пальцы сомкнуты вокруг фарфоровой кружки. На ней розовый шелковый халат, лицо не накрашено, и я понимаю, какой усталой, какой поникшей она выглядит. Я включаю чайник и стою у стойки, ожидая, пока он закипит, мой взгляд устремлен за окно. Мимо проходит женщина, и я вижу только ее икры, обтянутые прозрачными колготками, и туфли на каблуках. Похоже, она болтает по мобильному телефону – невнятный разговор, который становится громче и отчетливее, когда она оказывается прямо напротив окна, а затем затихает вместе со звуком ее шагов.

Беатриса не произносит ни слова, пока я не сажусь напротив нее со своей чашкой чая.

– Доброе утро, – говорит она, не поднимая глаз от своей газеты.

Я бормочу приветствие и делаю глоток чая. Мне так много хочется спросить у нее. Как она узнала о моей встрече с Каллумом? Неужели она последовала за мной на остров Уайт, намереваясь доставить нам с Беном неприятности? Она боится, что я могу отобрать у нее Бена? Почему она пытается напугать меня? Я подозреваю, что это делает именно она, но мне все равно страшно. Однако я не знаю, с чего начать: все это звучит так надуманно, так нелепо даже для меня самой.

Некоторое время мы обе храним молчание, но напряжение между нами нарастает, делается почти осязаемым, и я ерзаю на своем стуле. Где остальные? Я знаю, что Бен сегодня отправился на работу, но не видела, чтобы Пэм или Кэсс выходили из своих спален.

– Беатриса… – начинаю я. В тишине, царящей на кухне, мой голос звучит надрывно, а кружка в руке подрагивает от одной только мысли о том, что мне придется вступить с ней в противостояние, но я должна прояснить ситуацию между нами. Теперь я знаю, в каких отношениях состою с Беном. Он любит меня, и Беатриса ничего не может с этим поделать, несмотря на все ее старания. – Могу я спросить тебя кое о чем?

Она поднимает голову, и я впервые замечаю ее опухшие глаза, как будто она плакала.

– Давай. – Она говорит это безразлично, даже со скукой.

– Когда я была на острове Уайт, мне показалось, что я видела тебя на пляже. Вы были там? Так ты узнала, что я встретилась с Каллумом?

Она смотрит на меня, ее глаза расширяются, и она качает головой, разражаясь лающим смехом, от которого мне становится не по себе – и даже страшно.

– Так вот какую роль ты для меня выбрала, Аби. Ревнивая и собственническая сестра-близнец? А как насчет ревнивой и собственнической подружки?

– Я не ревнивица и не собственница.

Я вспоминаю о Люси, о Каллуме и понимаю, что это ложь.

– Ох, Аби… – Она делает глубокий вдох, пристально смотрит мне в глаза, словно пытаясь прочесть мои мысли. – Кто ты? – спрашивает она в конце концов, и в ее голосе звучит удивление, как будто она действительно не знает, кто я такая. У меня потеют подмышки.

– Что ты имеешь в виду? – Моя рука дрожит так, что горячая жидкость выплескивается из кружки, которую я держу, и проливается на стол. Я опускаю кружку.

Беатриса все еще смотрит на меня, как будто я ставлю ее в тупик.

– Да ладно, Аби. Ты можешь прекратить строить из себя невинность. Бена здесь нет, мы только вдвоем.

Я растерянно смотрю на нее.

Она вздыхает.

– Будь по-твоему. Я даже не знала, что ты ездила на остров Уайт. А с чего бы мне это знать? Ты неделями практически не разговаривала со мной. – Она отодвигает стул и засовывает газету под мышку. – Мне жаль тебя, Аби. – Она делает паузу, словно раздумывая, стоит ли озвучивать свои мысли и дальше – как будто она опасается, что это может в чем-то уличить ее. – Но, пожалуйста, помоги себе сама. Прими свое лекарство.

И с этими словами она выбегает из комнаты, шлепая босыми ногами по батскому камню, а я остаюсь сидеть за столом в одиночестве.

Почти весь день я провожу в своей спальне с ноутбуком, выходя на кухню только затем, чтобы налить себе кофе или перекусить бутербродом. Однажды я натыкаюсь в кухне на Еву, которая собирается испечь какой-то пирог, ее изящные руки деловито вымешивают тесто, а Пэм томится у плиты, болтая о чем-то с таким сильным акцентом, что я сомневаюсь, понимает ли Ева хоть слово из того, что она говорит. Ни одна из них не обращает на меня внимания, пока я готовлю себе обед.

Миранда, довольная моей статьей о Патрисии Липтон, поручает мне взять телефонное интервью у одного известного комика. Оказывается, комик смешон только на экране, его ответы на мои вопросы односложны, он сетует на простуду, что, как я понимаю, просто эвфемизм для сильного похмелья. Отчаянно желая выбраться из дома, я кладу ноутбук в сумку и иду в маленькую кофейню на центральной улице, где набрасываю заметку на тысячу слов и отправляю Миранде по электронной почте.

Позже, когда тучи заслоняют солнечный свет, отчего все вокруг становится серым, я закрываю ноутбук и отправляюсь обратно. Я выпила две чашки крепкого кофе, и меня трясет и подташнивает, когда я сворачиваю за угол. Я замедляю шаг, когда вижу, как они входят в ворота дома номер девятнадцать: Беатриса, одной рукой обнимающая Бена, а другой сжимающая руку Кэсс, и Пэм со своим парнем, идущие позади. Они поворачивают налево, в сторону теннисных кортов, и я смотрю на их удаляющиеся спины, до меня долетает пронзительный смех, когда Беатриса ликующе запрокидывает голову – пчелиная королева, возглавляющая свой рой, – и я понимаю, что она победила. Я не могу туда вернуться. Я больше не могу проводить ночи с Беном из-за запрета на секс, я не могу принимать участие в общих развлечениях, которые организует Беатриса. Она пытается вытеснить меня, она напоминает мне, что все они – ее друзья, а не мои. Никто из них не принадлежит мне.

Я поворачиваю обратно к центральной улице, решительно закидываю сумку на плечо и продолжаю идти, прочь от этого дома, прочь от них.

Две минуты ходьбы от автобусной остановки, вниз по холму, мимо канала с многочисленными уютными баржами и пабами, расположенными у воды. Начинается дождь, мелкий и несильный, но способный вымочить за считаные минуты. Мои родители живут в террасном коттедже в деревне Батхемптон. Именно такие коттеджи описаны в детских книжках: с окнами, разделенными каменными стойками, с розами вокруг двери, за которой тебя поджидает волк, одетый в бабушкину одежду. Но я знаю, что здесь нет волков, которые готовят мне ловушку; я оставила их в том доме. Моя мама открывает дверь, на ее родном, знакомом лице отражается изумление, и, едва увидев ее, я разражаюсь слезами.

– Аби? – Беспокойство делает ее голос резким, она ведет меня через порог в маленькую квадратную прихожую.

Из гостиной выскакивает папа, и они оба обступают меня, в панике спрашивая, все ли со мной в порядке, не пыталась ли я причинить себе вред? Я говорю им сквозь слезы и сопли, что, конечно, не пыталась покончить с собой, и они с облегчением смеются, решительно обнимают меня за плечи и ведут к креслу у телевизора. Их любимый сериал, «Ферма Эммердейл» [13], поставлен на паузу, так что на экране застыла женщина с черными волосами, ее рот открыт, как будто она собирается выкрикнуть оскорбление. Мопсиха Белль, совершенно не соответствующая своему имени – Красавица, хотя мы считаем ее великолепной, – запрыгивает ко мне на колени и зарывается под мышку. Я прижимаю ее к себе, вдыхая знакомый малоприятный собачий запах. Она живет в нашей семье уже почти пятнадцать лет, и, обнимая ее за шею, я часто думаю о том, что она, должно быть, тоже скучает по Люси. Хотя сейчас конец июля, в камине пылают дрова, и в комнате душно, но мои родители не выносят холода; они всегда планировали уехать за границу, когда выйдут на пенсию, но сейчас решили отказаться от этого. Из-за меня. Папа сидит на диване, молча наблюдая за мной и Белль и ожидая, когда я заговорю. Мама возвращается с чашкой чая – ее лекарство от всего – и сует мне в руки.

– О боже, ты, наверное, замерзла, на тебе только легкая футболка. Я же вижу, у тебя все руки в мурашках, – ахает она и бежит наверх за кардиганом.

Хорошо быть там, где о тебе заботятся, и, устраиваясь поудобнее в кресле с собакой на коленях, я думаю, почему я сопротивлялась переезду сюда. Я смотрю на фотографии, украшающие стену, и мой взгляд останавливается на снимке, сделанном во время вручения Люси диплома. Среди наших фотографий нет почти ни одной, где мы были бы запечатлены по отдельности, но эта – исключение. Она крупнее, чем остальные, заключенные в стандартные рамки размером шесть на четыре дюйма [14], и буквально доминирует над ними. Доктор Люси Кавендиш.

Мама возвращается с толстым бежевым кардиганом, который накидывает мне на плечи.

– Свободная комната готова, если ты хочешь остаться на ночь, милая, – сообщает она, усаживаясь рядом с моим отцом.

– Что случилось, Аби? – спрашивает папа.

Они оба ждут, и я открываю рот, чтобы рассказать им все. Как я полюбила Бена, как чувствовала себя в безопасности в его объятиях по ночам, как он отгонял от меня кошмары и чувство вины, как он заставил меня снова почувствовать себя достойной… но после нескольких недель прекрасного секса вдруг решил, что продолжать спать со мной – это против правил дома его сестры-собственницы. Я хочу рассказать о Беатрисе и о том, что она во многом напоминает мне Люси, только у нее есть склонность контролировать все вокруг, которой у Люси никогда не было, и что она злится на меня – возможно, ревнует к моим отношениям с Беном. Что Беатриса оставляет в моей комнате гадкие вещи, чтобы напугать меня и заставить съехать, и ей это удается, я постоянно боюсь ее дальнейших слов или действий. Она уже настроила против меня весь дом, и теперь я беспокоюсь, что она медленно и коварно настроит против меня и Бена – в конце концов, в его жизни есть место только для одной женщины, и, конечно, это должна быть его сестра-близнец, правда? Потому что, как вы знаете, мама и папа, нет более крепкой связи, чем связь близнецов.

Но как я могу сказать все это? Особенно им. Поэтому я закрываю рот, отпиваю глоток чая и говорю им то, что они хотят услышать: что у меня был плохой день, что я слишком много работала и ужасно устала.

– Честное слово, беспокоиться не о чем, – заверяю я. И если бы не быстрый взгляд, которым они обмениваются, думая, что я не замечаю, я могла бы решить, будто убедила их.

Я уютно устраиваюсь под пододеяльником от Cath Kidston на двуспальной кровати в свободной комнате с потолочными карнизами и уже погружаюсь в сон, когда на сосновой тумбочке рядом со мной вибрирует мобильный.

Уже за полночь, но я приподнимаюсь на локте, чтобы посмотреть, кто звонит. На экране высвечивается имя Бена. Я отвечаю на звонок.

– Аби? Где ты? Я так волновался! – Несмотря на то что в его голосе слышны настойчиво-панические нотки, я не могу отделаться от мысли, что он не так уж и беспокоился, учитывая, что за сегодня он пытается позвонить мне в первый раз.

– Я у родителей.

– Ты не вернешься домой?

Я откидываюсь на подушки, наблюдая, как свет луны играет на потолке.

– Сегодня не вернусь.

На заднем плане я различаю песню «Роллинг Стоунз» «Paint It Black», знакомую какофонию голосов, звон бокалов, который свидетельствует о том, что вечеринка в самом разгаре.

– Беатриса решила, что было бы неплохо устроить небольшой званый вечер. – Последние два слова Бен выговаривает с ироническим смехом. – Я надеялся, что ты будешь присутствовать.

– Я не знала об этом.

– Ну, это было что-то вроде экспромта. – Судя по голосу, он уже успел выпить.

– Мне нужно было ненадолго скрыться.

– От меня? – Он произносит это необычайно тихо и жалобно.

– Не от тебя.

Я закрываю глаза, представляя вечеринку, которая проходит без меня, и думая, кого пригласила Беатриса.

– Аби… – говорит Бен, и я слышу его дыхание в трубке. – Я знаю, что вы с Беатрисой не очень-то ладите. Но она чувствует себя виноватой, я знаю. Ей следовало бы проявлять больше понимания.

«Больше понимания к твоей психически неуравновешенной, параноидальной девушке, ты имеешь в виду, Бен?» Но я не говорю этого. У меня нет сил на спор.

– Я вернусь завтра.

Его голос звучит радостнее:

– Это замечательно, потому что нам нужно обсудить, как мы отметим твой день рождения в следующую субботу. Сделаем так, как ты захочешь. Это важный праздник.

Мой день рождения. У меня голова идет кругом при мысли о том, что я справлю еще один день рождения без Люси.

– Честно говоря, Бен, я была бы рада, если бы мы провели его вдвоем. Может, сходим куда-нибудь вместе?

– Ты не хочешь устроить вечеринку? Тебе ведь исполнится тридцать лет. Беатриса думала…

– Нет, – резко обрываю его фразу я. – Я точно не хочу вечеринку.

– Как пожелаешь. Я организую что-нибудь особенное, только для нас двоих. Это будет мой подарок тебе на день рождения. Мы можем поехать в Лондон, как тебе такое?

– Нет, только не в Лондон.

Сейчас я не могу смотреть на Лондон.

– Может, куда-нибудь на побережье? Лайм-Реджис или Уэймут?

Я соглашаюсь, что Лайм-Реджис – это было бы неплохо, и Бен уверяет меня, что все организует, что он прекрасно знает это место, что это будет сюрприз. Повесив трубку, я понимаю, что впервые за весь день испытываю некоторый прилив оптимизма. Я засыпаю с мыслью о том, что проведу выходные с Беном: можно будет лежать в обнимку в гостиничном номере или гулять по набережной, как обычная влюбленная пара, которой не о чем беспокоиться; никаких запретов на секс, никаких домашних правил. И, что самое приятное, никакой Беатрисы.