На всю страну обрушилась жара – такой не было уже лет семь, – и мы проводим дни в лености, лежа под деревьями в саду Беатрисы, играя в теннис или загорая в парке Александры, где город Бат расстилается под нами, как идеально выполненный макет. Мы устраиваем пикники, где потребляем в основном сигареты и вино, и часами сидим, болтая, пока солнце не превращается в огненно-оранжевый шар и не опускается за город. Иногда – обычно в то время, когда Беатриса работает над своими украшениями, – нам с Беном удается улизнуть вдвоем в ботанический сад, где мы целуемся, спрятавшись за огромными цветущими кустами с экзотическими названиями. Время от времени речь заходит о Люси, и я начинаю откровенно рассказывать о ней, о своей вине, а Бен, как и его сестра ранее, уверяет меня, что это был просто несчастный случай. Когда я твержу ему, что никогда не смогу простить себя, он смотрит на меня отрешенным взглядом, как будто видит не меня, а какие-то свои воспоминания.

– Я понимаю твои чувства, – произносит он в конце концов, словно выходя из транса.

Он рассказывает мне кое-что о своем детстве в Шотландии, но когда я, автоматически переключаясь в режим журналиста, начинаю задавать ему вопросы о его маме, папе, бабушке и дедушке, он замолкает и меняет тему, и я чувствую, что даже по прошествии стольких лет это по-прежнему причиняет ему боль. Настанет ли когда-нибудь время, когда я смогу говорить о Люси без этого привычного давящего ощущения в груди, как будто под весом борца сумо, без необходимости сдерживать слезы?

За последние несколько недель Бен отклонил уже два предложения о контракте. «Я не собираюсь работать в такую жару», – говорит он, и я как будто опять становлюсь студенткой без работы и обязательств, хотя понимаю, что так больше продолжаться не может. Я уже проедаю последние сбережения и не могу дальше жить за счет щедрости Беатрисы.

Однажды утром я обнаруживаю Ниалла, спящего на одном из диванов, из его приоткрытого рта доносится тихое похрапывание, гитара аккуратно прислонена в ногах, вокруг бутылки с вином и пепельницы, наполненные окурками. Но самое удивительное то, что вокруг него буквально обвилась Беатриса, ее длинные загорелые ноги переплелись с его ногами, ее голова лежит на его груди. Они оба полностью одеты.

Через две недели после переезда я сижу на кухне и выгружаю из стиральной машины в пластиковую корзину для белья те немногие вещи, которые у меня есть, вместе с платьями, которые Беатриса давала мне на время. За эти две недели мне удалось определить, откуда исходит аромат пармской фиалки, который я почувствовала от Беатрисы, да и во всем доме, когда впервые приехала сюда. В конце концов я вычислила, что дело в стиральном порошке. Я утыкаюсь лицом в мокрую одежду, вдыхая чудесный запах, который мне так нравится, – запах этого дома, их запах. Я складываю одежду и готовлю себе кофе в шикарной кофеварке, думая о том, насколько по-домашнему я себя здесь ощущаю, когда по лестнице, озабоченно хмурясь, спускается Бен.

– Би ушла? – спрашивает он, пока я наливаю в чашку молоко. По какой-то причине то, что он зовет ее сокращенным именем, вызывает во мне искру раздражения.

– Она сказала, что собирается прогуляться, чтобы проветрить голову.

– Когда это было? – Он стоит надо мной и молчит, но понятно, что ждет немедленного ответа.

Я пожимаю плечами:

– Не знаю, минут десять назад. Хочешь?..

Прежде чем я успеваю закончить фразу, он разворачивается и направляется обратно вверх по лестнице, по две ступеньки за раз. Я следую за ним с кружкой в руке и настигаю, когда он выбегает из вычурной парадной двери, столкнувшись по пути с Кэсс. Он бормочет извинения, но продолжает широко шагать по садовой дорожке, не оглядываясь назад.

– Что за спешка? – спрашивает она, глядя ему вслед с озадаченным выражением лица, ее платиновые волосы взъерошены. Когда она вот так стоит в дверном проеме, в полосатой футболке и черных шортах, то напоминает мне актрису из французского фильма «новой волны» 1960-х годов, и я с легкой завистью думаю о том, как она красива и молода. Ей вряд ли больше двадцати двух лет. В одной руке она держит банку с чем-то химическим, в другой – пачку глянцевых листов формата А4; переступив порог и оказавшись в коридоре, она ногой закрывает за собой дверь. Я стою и молча смотрю на нее. Из всех, с кем я познакомилась благодаря Беатрисе, Кэсс вызывает у меня наибольшее ощущение неловкости, и я не могу понять почему. Возможно, потому, что она настолько молчалива – разговаривает только с Беатрисой и ходит за ней по пятам, словно домашний пудель. Может быть, потому, что она так уверена в себе – в ее возрасте я не была такой. Но для меня она – полная загадка. Кажется, за то короткое время, что я ее знаю, мы с ней ни разу нормально не поговорили.

– Я только что приготовила кофе, если хочешь… – предлагаю я, поднимая свою кружку в попытке нарушить неловкое молчание. Это та самая кружка, из которой обычно пьет Беатриса. Белый костяной фарфор с черным изображением птицы с расправленными крыльями.

Кэсс смотрит на кружку, нахмурив брови, потом на меня.

– Нет, спасибо, – холодно отвечает она, – мне нужно проявить несколько фотографий.

– У тебя есть своя фотолаборатория? – На меня это производит впечатление. Я не очень хорошо разбираюсь в фотографии, но изучала ее основы в рамках курса «Средства массовой информации».

– Беатриса оборудовала ее для меня в бывшей ванной комнате. Она крошечная, но вполне подходит для этого. – Кэсс краснеет, как будто сказала слишком много, и, прижимая бумаги к груди, спешит вверх по винтовой лестнице, а я остаюсь стоять в коридоре в одиночестве, гадая, что за фотографии она делает и где учится – в колледже или университете?

Я иду по лестнице следом, но в то время, как Кэсс поднимается выше, в свою чердачную комнату, я направляюсь в гостиную, чтобы посидеть на террасе, с которой открывается вид на большой и тщательно ухоженный сад. Если посмотреть вверх, то можно увидеть над головой другую террасу, но поменьше, больше похожую на балкон Джульетты – я знаю, что на этот балкон можно выйти из комнаты Бена. Сегодня очередной жаркий и безветренный день, и я благодарна Беатрисе за то, что она позволила мне позаимствовать у нее так много прекрасных нарядов, хотя Бен постоянно уговаривает меня купить себе собственные платья.

Я устраиваюсь на одном из деревянных шезлонгов, когда в кармане моей юбки звонит мобильный телефон. На экране высвечивается имя Нии, и я раздумываю, стоит ли отвечать. Как я объясню ей все случившееся за последние несколько недель, не заставив ее волноваться? Но если я не поговорю с ней, она предположит самое худшее. После всего, что я заставила ее пережить в тот день, больше года назад – когда она нашла меня в полубессознательном состоянии в ванне, заляпанной кровью, которая сочилась из моих перерезанных запястий, – я знаю, что обязана быть честна с ней.

– Привет, Ния, – радостно произношу я. Мой веселый голос кажется фальшивым даже мне самой, а под мышками выступает пот, что лишь отчасти вызвано жарой. Я ставлю кофейную чашку на подлокотник шезлонга.

– Что происходит, Абс? – В трубке на заднем фоне я слышу шум машин и гудки, неразборчивый гул голосов, звяканье ложек по фарфору. Я представляю, как Ния сидит под навесом кафе где-нибудь в Мусвелл-Хилле, совершенно незнакомом мне районе Лондона, – из-за чего она, вероятно, и решила туда переехать.

Я представляю, как она прихлебывает кофе, снимает ложечкой пенку с капучино и облизывает ее, как делает обычно, темные волосы падают на бледное лицо, карие глаза серьезны.

– От тебя не было вестей уже несколько недель, я получала лишь редкие сообщения о том, что у тебя все хорошо. Это правда? Ты действительно в порядке?

Мое отношение к ее чрезмерной заботе постоянно меняется, словно море, набегающее на берег во время прилива и отступающее в отлив. Бо́льшую часть времени я понимаю, что она заботится обо мне, что я ей дорога́, что она не хочет повторения случившегося, – но время от времени эта забота начинает на меня давить. Неужели Ния не понимает, что, как бы я ее ни любила, разговоры с ней напоминают мне о прежней жизни и от этого желание повернуть время вспять становится настолько сильным, что у меня перехватывает дыхание, словно от удара под дых?

– Я в порядке, честное слово, Ния. Я была занята, вот и все… Я…

– Ты работала? – Я слышу в ее голосе надежду – она знает, как много значила для меня моя работа до того, как умерла Люси.

– Не совсем. Я… ну, я встретила кое-кого. Он чудесный, ты наверняка поймешь, какой он замечательный. И его сестра, Беатриса. Она так напоминает мне Люси, она…

– Ох, Аби, – перебивает она, и я слышу панику в ее голосе. – Это же не повторение ситуации с Алисией, правда?

Мои щеки пылают от негодования.

– Все совсем не так. Беатриса стала мне хорошей подругой. На самом деле я живу у них в доме. Его зовут Бен Прайс. Они близнецы, представляешь? У них потрясающий дом, и она даже не берет с меня арендную плату, вместо этого мы все складываем деньги в общую копилку, чтобы покупать еду, и у них есть домработница, которая приходит и готовит для нас.

На том конце телефона воцаряется долгое, тягостное молчание, и на мгновение мне кажется, что Ния оборвала звонок, чего никогда не делала. Все годы нашей дружбы мы старались воздерживаться от серьезных споров, как некоторые люди воздерживаются от мяса или молочных продуктов. Бывало, что мы испытывали искушение поругаться, но всегда боролись с этим искушением, а не друг с другом. Я знала, что она не одобрит происходящее, поэтому и откладывала рассказ об этом. Я трогаю ожерелье, висящее на шее, и провожу пальцами по букве «А». Как мне убедить ее, что проживание в этом доме идет мне на благо?

– Ния? Ты еще на связи?

– Конечно.

– Пожалуйста, постарайся понять… – Я рассказываю ей о том, как встретила Беатрису в тот дождливый день в конце апреля, как мы подружились, как через нее я познакомилась с Беном и переехала к нему.

– И это совсем не та ситуация, что вышла с Алисией? – переспрашивает Ния.

Я заверяю ее, что все совершенно иначе. Надеюсь, мой голос звучит достаточно убедительно.

– Кажется, события развивались стремительно. А как же твоя работа? – снова интересуется она. – Тебе же нравилось быть журналистом, Аби. А что теперь? Ты просто живешь за счет этой Беатрисы. – Она выплевывает ее имя, словно нечто противное на вкус, и я сжимаю в руке телефон, борясь с желанием заплакать.

– Это труднее, чем я ожидала, ведь работа фрилансера…

– Ты хоть пыталась?

– Ты что, моя мамочка? – огрызаюсь я.

Я слышу, как Ния делает глубокий вдох, пытаясь сдержать слова, рвущиеся у нее с языка. Моя рука дрожит, когда я прижимаю мобильный к уху. Я слышу на заднем плане смех, скрежет металлического стула по асфальту. Слезы подступают к глазам. «Почему, ну почему она не может попытаться взглянуть на ситуацию с моей точки зрения?»

– Послушай, Ния, – говорю я, пытаясь успокоить ее – и себя заодно, – может, приедешь в гости? Ты сто лет не была в Бате. Я бы хотела, чтобы ты встретилась с ними, узнала их немного получше. Тогда ты все поймешь.

– Что я пойму, Аби?

– То, насколько они важны для меня… – Я делаю короткую паузу. – Ния, я была в ужасном состоянии в тот день, когда повстречала Беатрису. Да, мне в последнее время стало лучше, чем раньше, но все равно было не очень хорошо. И мне было одиноко, я жила в той квартире совсем одна…

– Но я ведь живу одна.

– Знаю, Ния. Но ты меня не слушаешь… – Я колеблюсь, но она не перебивает, и я продолжаю: – Я считаю, что Беатриса и Бен, ну… – Я сглатываю комок, образовавшийся в горле. – Они каким-то образом спасли меня.

– Ох, Аби, – повторяет она, и я слышу в ее голосе нотки отчаяния. – Ты должна перестать искать кого-то со стороны, кто спасет тебя. Только ты сама можешь себя спасти.

Несмотря на явное неодобрение, Ния соглашается приехать в гости на мой день рождения через несколько недель. Завершая звонок, я надеюсь, что между нами снова установились хорошие отношения, а ссоры удалось избежать.

Мне надоедает ждать, пока Беатриса и Бен вернутся – куда бы они ни отправились, – поэтому я сажусь на автобус до центра и, бродя по переулкам, мысленно воспроизвожу разговор с Нией. Я знаю, что она права, мне не следует жить за счет Беатрисы, я должна пытаться зарабатывать фрилансом. Я хотела стать журналисткой с одиннадцати лет, неужели я собираюсь загубить все свои труды? Последние несколько недель я жила словно в мыльном пузыре, отгородившись от всего мира, и знаю, что так больше продолжаться не может. Я даю себе слово, что завтра же позвоню своим знакомым, даже тем, кто, как мне кажется, не очень-то тепло стал относиться ко мне после судебного разбирательства.

Я сворачиваю на Нортумберленд-пассаж, благодарная за отдых от беспощадного солнечного света в густой тени плотно стоящих по обе стороны от меня зданий. Улица заполнена людьми: они толпятся у прилавков, где продают расписные матерчатые сумки; заглядывают в витрины магазинов, рассматривая безделушки, украшения или детскую одежду; сидят за столиками бистро, потягивая латте или капучино. В воздухе витает запах сырных пирожков.

Я бреду по улочке, наслаждаясь атмосферой, и останавливаюсь, когда вдруг натыкаюсь на маленький магазин винтажных товаров, где продаются такие же платья, какие носит Беатриса. Естественно, у меня возникает желание зайти внутрь. Там ни души, если не считать продавца, который сидит за прилавком в викторианском стиле и скучающим тоном разговаривает по старомодному телефону. Я перебираю платья: здесь есть все, от бальных платьев 1980-х годов до платьев с бахромой 1920-х. А потом я вижу это, и мое сердце замирает. Это чайное платье с кринолином в стиле 1940-х годов – бордовое, с принтом в виде крошечных белых ласточек, воротником а-ля Питер Пэн и рукавами-крылышками. Именно такое носит Беатриса. Я снимаю его с вешалки, пропускаю материал сквозь пальцы и не могу сдержать восторга, когда вижу, что оно моего размера. Платье дорогое, и я не могу себе позволить такую роскошь, но все равно покупаю его.

Я пересекаю площадь перед римскими банями, прижимая к себе новое платье в коричневом бумажном пакете, когда слышу, что кто-то выкрикивает имя Беатрисы. Женщина крупного телосложения в пестром платье-кафтане спешит ко мне, широко улыбаясь и приветственно вскинув руку, но когда она подходит ближе, я замечаю, как в ее глазах вспыхивает сомнение, а лицо становится хмурым.

– О, простите… Я… я думала… – Она неловко проводит ладонями по своим темным волосам, затем берет себя в руки. – Я приняла вас за Беатрису. Вы ведь Аби, верно? Мы познакомились пару недель назад в доме Би. Я Мария, – поясняет она, когда я непонимающе смотрю на нее.

Ну конечно же, это одна из подруг Беатрисы. Пару минут мы ведем светскую беседу, после чего она извиняется и направляется обратно к аббатству. Я смотрю ей вслед, недоумевая, как можно было перепутать меня с Беатрисой – возможно, потому, что на мне зеленое платье от Элис Темперли? Тем не менее мне льстит, что меня приняли за нее.

Вернувшись в дом, я слышу тихий разговор, доносящийся из кухни. Беатриса и Бен сидят за деревянным столом и увлеченно беседуют, но когда я вхожу, они замолкают.

– Ты дома, – сухо констатирует Беатриса, поднимая на меня глаза. Они красные и опухшие, как будто она плакала. Бен отодвигает стул и идет к кофеварке. – Слишком жарко для горячего, – возражает Беатриса, когда Бен предлагает ей кофе, потом начинает рассматривать невидимую царапину на своей гладкой загорелой руке.

Мой желудок сжимается, когда я сажусь напротив нее, уронив пакет с новым платьем к ногам. По неприязни, исходящей от Беатрисы, я догадываюсь – Бен наконец-то признался ей, что мы встречаемся. Я вдруг понимаю, что именно поэтому он так и спешил утром, чтобы догнать сестру. Жаль, что он не позвал меня с собой. Мы могли бы вместе рассказать всё Беатрисе, выступить единым фронтом. Я чувствую себя изолированной, отодвинутой в сторону, и это бесит меня.

– Итак, – продолжает она, когда Бен снова садится за стол и протягивает мне кофе, – Бен рассказал мне о том, что между вами происходит.

«Я сама собиралась это сделать», – хочу сказать я, но молчу.

– Тебе не нужно было скрывать это от меня, – холодно замечает она. – Я думала, что ты моя подруга, Аби.

– Я и есть твоя подруга, ты же знаешь. Я… мы не знали, как тебе сказать. Мы и сами сначала не понимали, что происходит… – лепечу я, пытаясь подавить прилив негодования от того, что мне приходится оправдываться, а Бен сидит молча.

Беатриса оценивающе смотрит на нас обоих, ее взгляд перебегает с меня на Бена и обратно. Затем берет нас обоих за руки.

– Я рада за вас, конечно, рада, – повторяет она, как бы подтверждая для себя этот факт. – Но, пожалуйста, не надо мне больше лгать. Я всю жизнь прожила среди лжи.

Она бросает взгляд на Бена, но тот не отрывает глаз от сучков, проступающих на дубовой столешнице.

Я открываю рот, чтобы объяснить: с тех пор как я переехала в этот дом, я уговаривала Бена рассказать ей все, однако он сам был против, но вместо этого молча опускаю голову и чистосердечно извиняюсь, испытывая облегчение от того, что, по крайней мере, теперь она знает. Больше никаких секретов.

Ужин проходит довольно сдержанно. Беатриса молчит, размазывая вилкой куриный салат по тарелке. Кэсс, как обычно, мрачна, а мы с Беном сидим бок о бок, словно два наказанных ребенка. Только Пэм болтает без умолку, и ее теплый акцент Уэст-Кантри немного смягчает обстановку.

Парой часов позже я вхожу в спальню Бена. Солнце уже село, балконные двери подперты большой фигурой египетской кошки, вырезанной из гладкого черного камня, – как поведал мне однажды Бен, этот дорогой сувенир он приобрел во время своих путешествий. Воздух неподвижен, тюлевые занавески едва шевелятся от практически неощутимого ветерка. Бен в одних трусах-боксерах с закрытыми глазами лежит поверх простыней. Его спальня, как обычно, выглядит аккуратно и минималистично. В углу комнаты я замечаю нечто похожее на спутниковую тарелку на деревянных ножках. Она огромная, футуристического вида, по-скандинавски элегантная. Я помню, как Бен показывал мне ее в витрине магазина Bang and Olufsen [10], рассказывая о том, какой потрясающий звук она выдает и как отлично подойдет для вечеринок. Она стоила целое состояние. Я не могу поверить, что он взял и потратил на нее столько денег.

Бен открывает глаза и видит меня. Я подхожу к нему и страстно целую его, испытывая неодолимое желание близости. На несколько мгновений отстраняюсь и вылезаю из платья, торопливо расстегиваю бюстгальтер и позволяю ему упасть на пол.

– Что ты делаешь?

– Раздеваюсь, а что делаешь ты? – Я забираюсь в постель и снова прижимаюсь к нему, сдвигая его трусы-боксеры на бедра. – Вот, я могу помочь.

Он перехватывает мои руки. Сначала я думаю, что он дурачится, что это новая игра, но, когда поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него в полумраке, различаю гримасу отвращения, искажающую его черты.

– Прекрати, Аби, – требует он, отстраняясь от меня и натягивая боксеры. – Ты можешь надеть что-нибудь?

В гневе я вскакиваю с кровати, выдергиваю из-под него простыню и заворачиваюсь в нее, шокированная его отказом.

– Что ты имеешь в виду? – Я с трудом выговариваю это членораздельно, слова рвутся наружу, теснясь в горле. – В чем дело, ты меня больше не любишь?

Он сидит посреди кровати в лунном свете, падающем из окна, подтянув колени к подбородку. Мне безумно хочется подойти к нему, обнять его, целовать его шею, грудь, но у меня вдруг возникает чувство, будто этот человек мне больше не знаком. Если в чем-то я и была уверена, так это в чувствах Бена ко мне.

– Ох, Аби. – Голос его срывается. У меня в груди возникает тяжесть. – Конечно, люблю. Только не думаю, что нам следует заниматься сексом.

– Но почему? Что происходит?

Взгляд у него темный и напряженный.

– Это из-за Би. Ей не по душе, что мы с тобой спим вместе.

Я смеюсь. Конечно, он шутит.

– Почему ее это должно волновать?

– Это не очень-то уважительно, правда? Ты бы захотела спать со мной, если бы мы жили у твоих родителей?

Я обдумываю это.

– Ну, нет, но это другое дело. Мы живем здесь, Бен.

Он вздыхает.

– Послушай. Мы уже нарушили правила ее дома. Я не хочу злить ее еще больше. Ты моя первая девушка за последние годы. Мне кажется, она ощущает тебя как некоторую угрозу стабильности. Она всегда была собственницей. Мы с ней всегда были только вдвоем, Аби. Пусть она сначала привыкнет к тому, что мы вместе. Она смирится с этой мыслью.

– А как насчет того, чего хочу я? Разве это не имеет значения? Разве я всегда должна подчиняться желаниям милой Би? – Я так зла, что вынуждена прикусить губу, дабы не сказать того, о чем пожалею впоследствии.

– Ничего подобного. Ну же, Аби, будь благоразумной. Ты ведь можешь понять ее точку зрения? Я – единственный родной человек, который у нее есть. Она немного собственница, вот и все. И это отвратительно – знать, что твой брат или сестра занимаются сексом в соседней комнате.

– Значит, это я неблагоразумная? – Горячие злые слезы наворачиваются на глаза, пока я собираю свою одежду. – Сегодня я хочу спать одна, – шиплю я, бросая ему простыню. Она падает ему на колени, но он не прикасается к ней, как будто она осквернена моей наготой. – Может, лучше поговоришь с Беатрисой? Очевидно, что тебя волнуют только ее чувства.

Только вернувшись в свою постель и завернувшись в покрывало, пахнущее Беном, я позволяю себе заплакать.