Погода резко меняется.

Я не сплю почти всю ночь, слушая, как дождь барабанит по черепичной крыше, и надеясь, что Бен тоже ворочается без сна в своей комнате по другую сторону лестничной площадки. Последние две недели я почти каждую ночь проводила свернувшись калачиком и положив голову ему на грудь и выходила лишь рано утром, чтобы Беатриса нас не застукала. Я натягиваю одеяло на голову, чтобы отгородиться от света уличного фонаря, проникающего сквозь вытертую ткань кошмарных синих штор, принадлежавших Джоди. «Возможно, я заслуживаю этого», – думаю я. Беатриса была добра ко мне, пригласила переехать сюда, была мне подругой, в которой я так нуждалась, а я отплатила ей тем, что трахалась с ее братом-близнецом у нее за спиной.

Орехово-карие глаза Бена преследуют меня. Я вижу их каждый раз, когда смыкаю веки. Глубокие медовые омуты с зелеными вкраплениями. Как я могла устоять перед ним? «Даже ради тебя, Беатриса».

Меня охватывает одиночество, настолько сильное, что мне кажется, будто я задыхаюсь.

«Именно в такие моменты я тоскую по тебе, Люси. Мне так тебя не хватает! Если бы только я могла поговорить с тобой сейчас, что бы ты посоветовала мне сделать? Потеря тебя убила часть меня, и я перестала быть цельной личностью. Я не знаю, как жить без тебя, Люси. Я не знаю, как быть собой без тебя».

Я жажду погрузиться в небытие, освободиться от необходимости думать, от необходимости быть собой, и мои мысли возвращаются к той темной ночи в Бэлеме, когда я была полна решимости покончить со всем этим. Я была не в себе, теперь я это знаю, так же как знаю и то, что больше никогда не сделаю ничего подобного. Но как же больно иногда жить, так же больно, как и резать запястья! Эти шрамы – постоянное напоминание о моей вине, о моем горе.

В конце концов я засыпаю – к этому времени уже начинает светать, – но меня будит скрип двери, тяжелые шаги в темноте, и я чувствую, как он забирается в мою кровать, матрас прогибается под его весом, когда он обхватывает меня руками, привлекая к себе, и от него исходит знакомый лимонный запах, когда он прижимается к моей шее.

– Прости меня, – шепчет Бен, его дыхание обжигает мое ухо. Я чувствую себя в безопасности в его объятиях и снова погружаюсь в состояние бездумной дремы, надеясь, что все в конце концов будет хорошо.

Когда я просыпаюсь, его уже нет, и если бы не запах его лосьона после бритья на моей подушке, я бы усомнилась, что он вообще был здесь. Небо дымчато-серое, улицы мокрые и блестящие от ночного ливня, и я испытываю внезапное чувство утраты: из-за того, что жара закончилась. И из-за Бена.

Я уже собираюсь отойти от окна, как вдруг слышу лязг кованых ворот, звук открывающейся дверцы машины и вижу Бена, одетого в элегантный костюм с галстуком, – он, складываясь едва ли не втрое, усаживается в свой «Фиат». Помнится, он говорил мне, что у него новый контракт с какой-то компанией в Суиндоне. Глядя, как он выруливает с улицы, я размышляю, не поступаю ли слишком неразумно. Беатриса опекает Бена, но это вполне объяснимо после того, какое у них было детство: без мамы и папы и, судя по всему, с богатыми, но безразличными бабушкой и дедушкой. Я отхожу от окна, чтобы взять свой шампунь и гель для тела. Я принимаю душ, испытывая прилив сил, когда вода струится по моему телу. Мне досадно, что сегодня слишком холодно, чтобы надеть новое чайное платье, которое я купила вчера. Вместо этого натягиваю выцветшие джинсы и футболку с длинными рукавами, снова чувствуя себя собой. Жара в последние несколько недель была настолько сильной, настолько неумолимой, что я почти рада дождю и похолоданию. Я думаю о платьях Беатрисы, висящих ярким рядком в моем гардеробе. Возможно, пришло время вернуть их, перестать притворяться той, кем я, безусловно, не являюсь.

Беатриса и Кэсс сидят рядом за кухонным столом, склонив головы так близко, что они почти соприкасаются, и перебирают пачку блестящих черно-белых фотографий. Они даже не поднимают глаз, когда я вхожу.

– Доброе утро, – говорю я, щелкая выключателем чайника. На кухне темно, несмотря на свет потолочной лампы. Время от времени я слышу звук автомобильных шин, расплескивающих лужи на мокрой дороге над нашими головами.

– А, ну да, – бормочет Беатриса, не поднимая глаз.

– Чем вы заняты? – Я выдвигаю стул и сажусь напротив них.

– Это вот просто потрясающе, – отмечает Беатриса, обращаясь к Кэсс и игнорируя меня. Мои мышцы напрягаются. – Мне нравится, как свет играет на браслете. Кажется, будто драгоценные камни переливаются.

Кровь шумит у меня в ушах, и я чувствую знакомую тяжесть в груди. «Ты параноик, Аби. Они вовсе не игнорируют тебя».

– Согласна. – Кэсс раскраснелась, глаза у нее блестят. – А как насчет этой?

– Это твои фотографии? – Я адресую свой вопрос Кэсс. Она поднимает на меня глаза и слегка наклоняет голову в ответ. Я предполагаю, что это кивок. Беатриса продолжает разглядывать снимок.

Я встаю и наливаю себе чашку чая, не предлагая им, затем засовываю два куска хлеба в тостер. Я чувствую, как пылают мои щеки, пока намазываю тосты маслом, слушая, как девушки издают восторженные возгласы: эта фотография сделана под необычным углом, а на этой замечательно поставлен свет. Неужели именно эти снимки вчера делала Кэсс, и если да, то почему она фотографирует украшения Беатрисы?

– Ого, на этом фото ты выглядишь прекрасно, – восклицает Кэсс. Я слышу восхищение в ее голосе. Я смотрю на фотографию. На ней изображена женщина со светлыми волосами и лицом в форме сердечка – на снимке видны только голова и плечи. Это Беатриса, но с первого взгляда можно решить, что это Люси. Или я. Похоже, она обнажена, если не считать ожерелья на шее – серебряного, с изумрудами. Кэсс удалось запечатлеть ее миндалевидные глаза, вздернутый нос и широкий рот так, чтобы это смотрелось выигрышно, и эффект получился потрясающий. Веснушки на переносице едва заметны, и Беатриса выглядит свежо и естественно, гораздо моложе своих тридцати двух лет.

У меня замирает сердце, и я сглатываю слезы, когда Беатриса смеется – как обычно напоминая мне о Люси. Я откусываю тост и, опершись о мраморную стойку, наблюдаю, как они продолжают обсуждать веб-сайты, клиентов и заказы.

– Бен уже спроектировал великолепный сайт. И как только мы добавим туда эти фотографии, мы сможем, как он говорит, «выйти в свет». Семейное предприятие. – Она обменивается многозначительными взглядами с Кэсс.

Я откашливаюсь и начинаю:

– Если хотите, я могу написать что-нибудь для вашего сайта…

Но Беатриса, не поднимая глаз, отмахивается от моих слов:

– Спасибо, но в этом нет необходимости.

Кэсс произносит что-то неразборчивым шепотом, и тут Беатриса смеется своим привычным звонким смехом. На этот раз ее смех неприятен мне, и я понимаю, что она снова наказывает меня. Она всегда наказывает меня, потому что мы с Беном привязаны друг к другу, и, глядя на ее идеальную прическу и великолепный наряд, я понимаю, что она совсем не похожа на мою сестру. Люси была теплой, доброй и открытой, в то время как у Беатрисы за столь же энергичной манерой поведения скрывается стремление контролировать всех и вся. Ей как будто нравится манить меня солнечным светом только для того, чтобы потом оттеснить в тень.

У меня внезапно пропадает аппетит. Не говоря ни слова, я оставляю тосты и кружку на столе и выхожу из комнаты.

Я сажусь на автобус до города и провожу больше часа в магазине красок, где представлены такие бренды, как Little Greene и Farrow and Ball, размышляя над ассортиментом красок с необычными названиями. Моя спальня в Бэлеме была зеленой, у Нии – желтой, а у Люси – голубой, поэтому я избегаю всего похожего на эти цвета, дабы не напоминать себе о прежней жизни. В итоге я выбираю бледно-лиловый, цвет конфет «Долли Микс». Нечто новое, свежее, не связанное с воспоминаниями о прошлом.

Я сижу в автобусе, поставив под ноги банки с краской, валик и кисти, а шикарный пакет из плотной бумаги, в который все это упаковал продавец, постепенно промокает и рвется по краям. Между мной и окном сидит пожилая женщина, от которой пахнет мокрой собакой. Она то дремлет, то просыпается от толчка, то снова засыпает, уткнувшись подбородком в грудь, а ее голова покачивается из стороны в сторону, так что оказывается почти у меня на плече. Снаружи спешат по своим делам люди с зонтиками и плащами – совсем не так, как вчера, когда было настолько жарко, что все норовили одеться как можно более скудно, невзирая на свою комплекцию. Как это возможно: только вчера было почти тридцать градусов тепла, а на следующий день холодно, дует ветер и кажется, что снова наступило весеннее ненастье?

Когда автобус с трудом взбирается по Уэллс-вей и останавливается у светофора на центральной улице, в глаза мне бросается нечто знакомое: платиново-белокурые волосы, подстриженные под пикси, – и я вижу Кэсс, выходящую из гастронома. Она обнимается с темноволосой девушкой, которая мне смутно знакома. Конечно же, это Джоди. Я не знала, что они продолжают общаться, и всегда считала, что Джоди уехала из дома несколько расстроенной, хотя Беатриса никогда не признавалась мне в этом. Автобус тормозит на следующей остановке, и я выхожу, держа пакет под мышкой. Я оглядываюсь, ища их, но они уже исчезли.

Когда я поворачиваю ключ в замке, ощущаю, как тихо и пусто в доме, и понимаю, насколько он огромен и мрачен в отсутствие множества людей, музыки, веселья, вина. Тени пляшут в углах под потолком, словно призраки, гоняющиеся друг за другом, и я торопливо поднимаюсь по двум лестничным пролетам; по спине пробегает дрожь.

Я распахиваю дверь своей спальни и роняю к ногам банки с краской. Кто-то был в моей комнате. В моей кровати. Пододеяльник, который я тщательно расправила утром, смят и скомкан. Нахмурившись, я подхожу ближе, и у меня пересыхает во рту, когда вижу, что в складках ткани что-то лежит. Что-то мертвое, окровавленное и дурно пахнущее. Я ахаю. Птица. Без головы. Ее коричневые перья покрыты кровью. Я вскрикиваю и отступаю назад, дрожа всем телом. Кто мог положить нечто столь отвратительное, столь ужасное на мою кровать?

– С тобой все в порядке?

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. В дверях стоит Беатриса, одетая в длинное черное платье, и на мгновение мой смятенный разум принимает ее за призрак злого рока. Она бросает взгляд мимо меня на кровать.

– О, я полагаю, это Себби принес тебе подарок.

– Ч-что?

Я думала, ее нет дома. Но она все это время была здесь. Она ждала, пока я найду это? Надеялась напугать меня? Это какое-то наказание, проклятие за то, что я привлекла ее брата? Мне хочется сказать ей, что не следовало так утруждаться. Он уже отверг меня. Предпочел ее интересы моим.

– Себби. Мой кот, – поясняет Беатриса, проходя в комнату. – Он часто так делает. Хочешь, я помогу тебе поменять постель?

Я киваю, не в силах говорить. Мой язык вдруг становится слишком неповоротливым, слова застревают в горле. Я молча наблюдаю, как она осторожно сворачивает пододеяльник, чтобы мертвая птица не упала на ковер.

– Боюсь, теперь он безнадежно испорчен. Но у меня есть запасной, ты можешь его взять.

– Спасибо, – бормочу я. А потом она уходит, прихватив с собой испачканный пододеяльник и птичий трупик.

К тому времени, когда поздно вечером Бен возвращается домой, я уже заканчиваю красить спальню и стою, любуясь своей работой. Новые сиреневые стены контрастируют с аляповатым зеленым постельным бельем, которое я позаимствовала у Беатрисы. «Это запасной комплект Пэм, но она не будет возражать», – сообщила она, вручая мне пододеяльник.

Я слышу тяжелые шаги Бена по каменной лестнице, чувствую, как он приостанавливается возле моей спальни, словно раздумывая, будут ли ему здесь рады, а затем раздается скрип двери.

– Ух ты, как здорово у тебя получилось, Аби!

Я пожимаю плечами, держа в руках валик. Я не знаю, накричать на него или поцеловать.

Небо темнеет, и я слышу отдаленные раскаты грома.

– Думаю, нам нужно поговорить, – говорит Бен. Он все еще облачен в костюм, его волосы намокли от дождя и сделались гладкими. Белая рубашка подчеркивает его загар, и я желаю его больше, чем когда-либо прежде, – быть может, потому, что его тело теперь запретно для меня. Не могу сказать точно.

– Не знаю, есть ли что обсуждать, – говорю я, кладя валик обратно в лоток. – В любом случае, мне нужно вымыть руки и лицо. Я вся в краске.

Я собираюсь выйти из комнаты, но он обнимает меня за талию. Он держит меня так крепко, что мне трудно дышать.

– Пожалуйста, Аби. Я не могу тебя потерять. – В его глазах плещется боль, и у меня в горле встает комок. – Я знаю, это звучит глупо, знаю, что мы знакомы не так уж долго, но я влюбился в тебя.

Слезы наворачиваются мне на глаза.

– Бен… – Я пытаюсь что-то возразить, но моя решимость исчезает, когда его губы находят мои и он страстно целует меня.

Я неохотно отстраняюсь от него, понимая, что это ни к чему не приведет.

– Давай сходим куда-нибудь поесть. Поговорить. Только мы вдвоем, – предлагает он.

Мой желудок урчит. Я ничего не ела с самого завтрака, так что я соглашаюсь.

После того как я смываю краску с волос и переодеваюсь в чистую одежду, мы идем в паб за углом, подальше от Беатрисы и от этого дома. Мы делаем заказ в баре, а затем устраиваемся за деревянным столиком в глубине заведения. Между нами мерцает свеча, и я думаю, как мне не хватало возможности побыть с Беном наедине, вдали от его сестры-близнеца.

Он протягивает руку через стол и берет мою ладонь.

– Мне очень жаль, что вчера вечером я так обошелся с тобой. Уверен, когда она привыкнет к тому, что мы с тобой вместе, все будет по-другому.

– Сегодня я нашла в своей постели мертвую птицу. У нее не было головы, – выпаливаю я. И с удовлетворением замечаю на его лице потрясенное выражение.

– Как такое могло случиться?

Я пожимаю плечами.

– Откуда мне знать? Беатриса сказала, что это сделал ее кот.

– Себби? – Бен смеется. – Как странно! Беатриса всегда шутит, что у Себби отсутствуют охотничьи гены. Он не может никого поймать и съесть, даже если оно прыгает у него прямо под носом.

– То есть ты хочешь сказать, что он никогда не делал так раньше? – Волосы у меня на голове шевелятся, мне уже не хочется есть.

– Он определенно не делал так раньше. Как отвратительно! Должно быть, ты испугалась.

– Да, – признаю́ я, а затем добавляю небрежным тоном: – Надеюсь, Беатриса не пыталась таким образом отвадить меня от тебя.

На его лице мелькает раздражение.

– Она бы так не поступила, – отвечает он чересчур поспешно.

– Я шучу, Бен. – Хотя это вовсе не шутка.

Некоторое время мы смотрим друг на друга. Между нами стоит густая, напряженная тишина, как перед грозой. Появляется официант с едой. Как только перед Беном ставят тарелку, он набрасывается на стейк, бормоча с набитым ртом, что умирает от голода. В баре собралось множество мужчин, они пьют и смеются. От резкого шума мне становится не по себе. Один из мужчин, молодой, с четко очерченными скулами, встречает мой взгляд и подмигивает. Я отворачиваюсь, краснея.

– Не думаю, что Беатриса когда-нибудь смирится с нашими отношениями, – произношу я, ставя стакан на стол. – То ли потому, что изначально я стала именно ее подругой, то ли потому, что она не хочет, чтобы ее сбросили с пьедестала почета.

Между ключицами Бена зарождается румянец, который ползет вверх по шее.

– Она не против. Вообще-то, строго говоря, она рада за нас.

Я знаю, что он лжет.

Я смотрю на него, пока он не отводит взгляд и не возвращается к поеданию своего стейка.

– Сегодня она не казалась такой уж счастливой за меня, – замечаю я, гоняя по тарелке кусочки лосося. – Утром она практически не обращала на меня внимания, когда разговаривала с Кэсс. А потом еще эта история с птицей.

На челюсти Бена пульсирует жилка, губы жестко сжаты. Он не смотрит на меня.

– Она немного обижена на нас с тобой, вот и все. Мы действовали тайком у нее за спиной. Уверен, она не намеревалась игнорировать тебя. Беатриса хорошего мнения о тебе.

Конечно, он за нее заступается. Она его близнец.

Чувство вины проникает сквозь щиты, которыми я окружила свое сердце. «Каково тебе, Бен, разрываться между двумя самыми важными женщинами в твоей жизни?» – думаю я. Может быть, он прав. Беатриса – моя подруга, она не стала бы игнорировать меня намеренно, она была занята оформлением своего сайта, вот и все. «Но ей ничего не стоило просто сказать «доброе утро», хотя бы из вежливости». Я мотаю головой, отгоняя эту предательскую мысль. Я спала с ее братом-близнецом тайком от нее, она имеет право злиться на меня. И со временем она привыкнет к этому.

Я беру Бена за руку и сжимаю ее.

– Прости меня, – шепчу я. – Я не хочу ссориться.

– Значит, ты не против того, чтобы немного притормозить, – он понижает голос, – в плане секса – ну, пока что? Ты все еще хочешь, чтобы мы были вместе?

– Конечно, хочу, – с облегчением соглашаюсь я, и внезапно зал словно делается светлее, а смех – менее резким. – И перед Беатрисой я тоже извинюсь. Она имеет право на то, чтобы злиться на меня.

– Она не злится на тебя. Слушай, наверное, лучше оставить все как есть. – В его голосе звучит раздражение. – Давай оплатим счет и поедем в город.

Он лезет в карман, достает потрепанный бумажник и, вынув две скомканные купюры, бросает их на стол. Этого едва хватит, чтобы оплатить его половину счета, не говоря уже о моей. Не то чтобы я ожидала, что он заплатит за меня. Он улыбается мне, старается держаться менее скованно, но это выглядит как-то фальшиво, и у меня возникает впечатление, будто он что-то скрывает.