Едва я успеваю съесть свой завтрак – яйцо пашот на тосте, приготовленном Евой специально для меня, поскольку, по ее словам, мне нужно набрать вес, – как Беатриса стремительно тащит меня в свою комнату.

– Надеюсь, ты не обидишься на мои слова, милая, но тебе срочно нужна новая одежда, – щебечет она, в то время как я поднимаюсь следом за ней по винтовой лестнице. – А пока мы не сходим за покупками, можешь одолжить кое-что из моей.

Она подводит меня к двери своей комнаты, и я вхожу туда, с тоской вспоминая об «открытой студии», о моем желании помочь Беатрисе, о ее щедрости, когда она подарила мне ожерелье.

– Вот мы и на месте, – объявляет она, распахивая дверцы большого шкафа цвета слоновой кости и открывая ряд разноцветных юбок, шелковых платьев и нарядных блузок. Некоторые из них до сих пор запакованы в целлофан. У нее больше одежды, чем у Люси, Нии и меня, вместе взятых.

Я стою у ее туалетного столика и тереблю ожерелье на шее, пока Беатриса перебирает платье за платьем.

– Вот это тебе очень пойдет, а это… о-о-о, определенно это то, что надо, – приговаривает она, снимая платья, юбки и блузки с плечиков и бросая их на кровать. – Покопайся в этом, думаю, у нас с тобой примерно одинаковые размеры. Хотя, – она поворачивается и окидывает меня взглядом, морща свой милый вздернутый носик – я уже заметила за ней эту привычку, – ты немного худее меня.

– Раньше я такой не была, – бормочу я, подходя к кровати и беря в руки бело-зеленое платье с облегающими рукавами, мягкий шелк струится по моим рукам.

Беатриса легонько касается моего плеча.

– Прости, Аби, я ничего такого не имела в виду. – Она переводит взгляд на платье, которое я держу в руках. – Оно будет смотреться на тебе потрясающе. Оно от Элис Темперли, правда, красивое? И вот это… – Она берет в руки темно-синее платье с кремовыми защипами на юбке. – Оно определенно тебе подойдет.

– Ох, Беатриса, я не знаю, могу ли я взять эти вещи. Эти платья восхитительны.

«И дорого стоят».

– Не говори глупостей, я настаиваю, чтобы ты их взяла, – возражает она, отодвигаясь от меня и протягивая мне юбку солнце в стиле 1950-х годов и белую блузку. – Вот, примерь и это. Все равно сейчас слишком жарко, чтобы ходить в джинсах, а обещают еще более жаркую погоду.

Чтобы подчеркнуть свою точку зрения, она стягивает теннисную юбку и снимает футболку, оставшись в красивом белом лифчике и трусиках. У нее стройная фигура с бледными веснушками на плечах и груди. Я опускаю глаза, рассматривая жемчужно-розовый гель-лак – я несколько месяцев назад накрасила им ногти на ногах, но теперь он уже облез так, что его почти не осталось. Мои щеки горят. Когда я решаю, что можно снова поднять глаза, она уже накинула на себя платье из тонкого хлопка с бретелями-шнурками, в ее декольте блестят капельки пота. В комнате жарко и душно, и мне хочется скинуть халат, чтобы он распластался у моих ног, но мне не хватает уверенности для того, чтобы остаться в одном нижнем белье.

– Бену так повезло, – замечает Беатриса, – что в его спальне есть балкон. Иногда мне кажется, что я совершила ошибку, позволив ему занять ту комнату. Из нее открывается вид на сад, тогда как из этой – на улицу. Но эта комната больше, как мне кажется.

Она обводит взглядом помещение, морща нос, словно прикидывает, действительно ли она сделала правильный выбор. Затем аккуратно складывает мне на руки остатки одежды, которую решила одолжить мне, так что создается впечатление, будто я несу поверженную деву, и я думаю о том, что эта одежда – не про меня. Обычно я чувствую себя комфортнее в джинсах и футболках, а не в дизайнерских нарядах. Из нас двоих Люси всегда была более гламурной. Во время наших походов по магазинам она охотилась за винтажными вещицами в маленьких секонд-хендах, в то время как я предпочитала отправляться прямиком в Gap. У меня в горле встает комок от мысли, что ее сейчас нет рядом со мной, что она не может перебирать эти платья, восторженно восклицая, как хорошо они сшиты, из какой чудесной ткани. Ее стиль был так похож на стиль Беатрисы. Я знаю, что моя сестра выглядела бы потрясающе во всех этих нарядах.

– Ты так напоминаешь мне ее, – помимо воли произношу я.

Беатриса замирает, держа в руках хлопковую блузку.

– Ты имеешь в виду Люси? – Это сказано почти шепотом, и я киваю, не в силах вымолвить ни слова. – Я воспринимаю это как высший комплимент.

И только когда я возвращаюсь в свою комнату и натягиваю через голову платье от Элис Темперли, меня осеняет. Я никогда не говорила ни Беатрисе, ни Бену, как зовут мою сестру.

«Откуда ты знаешь, что ее звали Люси?»

Друзья Беатрисы должны были прийти в семь, но когда я захожу в гостиную в пять минут восьмого, там пусто. Французские двери, ведущие на террасу, открыты, и солнце льется внутрь, высветляя деревянные половицы. Белый вышитый тюль, который Беатриса купила в Индии – «по выгодной цене, милая», – колышется на легком ветерке, и откуда-то доносится отчетливый запах сигаретного дыма.

Я прохожу по комнате, поднимая, осматривая, а затем ставя на место деревянного Будду, вазу эпохи Мин, заключенную в рамку фотографию молодой пары, обнимающей друг друга за плечи, – наверное, родители Беатрисы и Бена, – и все это время пытаюсь подавить странное ощущение, лежащее тяжелым грузом у меня внутри.

«Беатриса назвала мою сестру по имени – должно быть, она погуглила сведения обо мне».

Очевидно, она знает обо мне гораздо больше, чем утверждает; Бен, вероятно, тоже. Мне вдруг становится жарко от стыда: они знают, что я стала причиной смерти Люси. Как Бен может даже смотреть на меня, не говоря уже о том, чтобы меня целовать? Как Беатриса могла пригласить меня жить в этом доме? Я вглядываюсь в лица молодой пары на фотографии. Им на вид чуть за двадцать – время первой стадии влюбленности, – они стоят, прильнув к стволу огромного дуба. Женщина одета в расклешенные джинсы и клетчатый топ, у нее такие же медового цвета глаза и вздернутый нос, как и у ее дочери. Мужчина со стрижкой «перышками» и бакенбардами смотрит на нее с обожанием, и он – копия Бена. Они тоже умерли, как и Люси, с той лишь разницей, что Беатрисе и Бену не в чем себя упрекнуть.

– Наши родители. – Голос Беатрисы заставляет меня вздрогнуть, и я оборачиваюсь и вижу, как она вплывает в открытые двери. Она снова переоделась, и теперь на ней кремовое платье длиной до колен, которое придает ей совершенно неземной вид. Должно быть, все это время она была на террасе. Я сжимаю в руках фотографию, парализованная страхом, как будто меня поймали за кражей королевских драгоценностей.

– Я не пыталась вынюхивать… – лепечу я.

Беатриса качает головой:

– Не глупи. – Она берет фотографию из моих рук, нежно поглаживая большим пальцем стекло рамки. От нее пахнет сигаретами. – Ее звали Маргарита. Я всегда считала, что это очень красивое имя. Хотела бы я помнить ее – ну, их обоих… но мы были совсем маленькими, когда они умерли.

Я понимаю, что маргаритки, которые в этом доме повсюду, как и те украшения, которые она создает, – дань памяти матери, которую Беатриса почти не знала. Я делаю глубокий вдох. Мне нужно это сказать, чтобы разрядить обстановку.

– Ты ведь знаешь, верно? О том, как умерла моя сестра-близнец, Люси?

Она застывает и медленно ставит фотографию на каминную полку, а затем поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

– Ох, Аби. – Она берет меня за руку и ведет к одному из диванов. – Я помню, что прочитала об этом в газете, вот и все. Это произвело на меня впечатление, потому что я тоже близнец. Но я ничего не пыталась вынюхивать.

Звучит правдоподобно, и я припоминаю, что в первый день нашей встречи, когда я назвала свою фамилию, в ее глазах мелькнул огонек узнавания. Кавендиш – не та фамилия, которую можно услышать каждый день, но, вероятно, именно поэтому она и запоминается многим. Но это не значит, что она искала сведения обо мне.

– Так ты знаешь, что я убила ее? – Я складываю руки на коленях, обтянутых зеленым шелком чайного платья, не в силах встретиться с ней взглядом.

– Ты не убивала ее, Аби.

– Это я виновата в автокатастрофе. – В горле клокочут рыдания, тошнота захлестывает меня, когда я вспоминаю ту ночь и все, что случилось потом. – Я была за рулем. Это была моя вина.

– Это был несчастный случай. Просто несчастный случай. Погода была плохая, было темно, это могло случиться с каждым. Пожалуйста… ты должна это оставить позади.

– Не думаю, что смогу, – отвечаю я, с трудом сдерживая слезы. – Не думаю, что когда-нибудь смогу перестать наказывать себя.

– Люси хотела бы, чтобы ты так с собой поступала? – резко спрашивает Беатриса, и когда я поднимаю взгляд, то вижу в ее глазах отблеск гнева. – Потому что я знаю, что если бы такое случилось со мной, если бы Бен нечаянно стал причиной моей смерти, я не захотела бы, чтобы он продолжал наказывать себя до конца своих дней.

Она берет мою ладонь и сжимает ее, а затем более мягким тоном добавляет:

– Я бы хотела, чтобы он был счастлив, Аби. Я бы хотела, чтобы он жил.

Я чрезвычайно дорожу ее мнением; в конце концов, она может понять меня, ведь она сама близнец. Но Беатриса не знает всей истории, и, к счастью, это известно только тем пятерым, кто был в машине в ту ночь.

Я сижу одна на диване, когда входит Бен с бокалом красного вина. Беатриса вместе с Кэсс ушла на кухню, чтобы принести бутылки и бокалы. Солнце все еще ярко пылает в небе, и сквозь открытые окна проникает долгожданный – после удушающей дневной жары – ветерок, неся с собой запах скошенной травы.

Бен хмурится, когда замечает, что я сижу одна. На его лице проступает выражение, которое я не могу разгадать, – он словно увидел призрака. Его глаза пробегают по платью от Элис Темперли, которое на мне надето.

– Это твое? – спрашивает он, присаживаясь рядом со мной. Он сидит так близко, что его голое колено касается моего. Я смущенно натягиваю зеленую шелковую юбку пониже.

– Это платье Беатрисы. У меня нет с собой летней одежды, я не ожидала такой жары. – Я смеюсь, пытаясь развеять напряжение, которое исходит от него, и это меня озадачивает. Почему Бена должно волновать, во что я одета?

Он поворачивается ко мне так резко, что я застываю от удивления.

– Надеюсь, ты не обидишься, если я скажу это, – и не пойми меня неправильно, я люблю свою сестру, – но, пожалуйста, Аби, не позволяй ей превратить тебя в своего клона.

Мои щеки вспыхивают.

– Я всего лишь позаимствовала у нее одежду, Бен, она сама это предложила. Ничего ужасного.

Бен как будто хочет сказать что-то еще, но вместо этого отпивает глоток вина. Я нервно сжимаю руки на коленях, опасаясь встречи с новыми незнакомыми людьми. Похоже, и у Беатрисы, и у Бена широкий круг друзей. Я им завидую.

Бен берет в ладони мои трясущиеся пальцы, чтобы остановить их нервную дрожь.

– Будет весело, Аби. Не волнуйся так сильно, – успокаивает он, словно читая мои мысли.

Я открываю рот, чтобы что-то ответить, но не успеваю – меня прерывает громкий, властный голос, и в дверном проеме, заслоняя свет, падающий из коридора, появляется Монти. «По крайней мере, хоть одно дружелюбное лицо». В его огромной лапище – бутылка красного вина, которую он ставит на кофейный столик из орехового дерева.

– Монти! – Бен встает и хлопает здоровяка по спине, провожая его в комнату, где тот падает всей своей тушей в одно из элегантных кресел Беатрисы в стиле Людовика XIV. Бен снова садится рядом со мной, его колено задевает мое, отчего по моему телу пробегает легкая дрожь.

– Спасибо за вчерашний вечер, старина Бен, – восклицает Монти, а затем поворачивается ко мне: – Мне нужен был совет по поводу моего компьютера, а никто не разбирается в технике лучше, чем Бен.

Бен скромно качает головой.

– Ты просто технофоб, Монти.

Звонок во входную дверь внизу гулко разносится по дому, и спустя пару минут появляется Беатриса, сжимая в одной руке несколько бокалов, а в другой – бутылку вина. За ней в комнату входят трое мужчин и две женщины.

– Аби, это Грейс и Арчи, – начинает представлять их Беатриса, ставя бокалы и вино рядом с бутылкой, которую принес Монти.

Девушка – маленькая, смуглая и симпатичная, а мужчина – коренастый, с копной рыжих волос и веснушками. Бен вскакивает с дивана, чтобы поприветствовать Арчи, и они с Монти так и остаются стоять и болтать, а Грейс неловко присаживается на диван.

– А это Мария, Эдвард и Ниалл.

Марии на вид около сорока лет, у нее густые темные брови, придающие ее лицу выразительность, и римский нос, она щеголяет в широченном платье-кафтане. Эдвард и Ниалл выглядят примерно моими ровесниками, но если Эдвард – невысокий и плотный – с виду довольно невзрачен, то от Ниалла я не могу оторвать глаз. Он почти такого же роста, как Бен, с таким же стройным, мускулистым телом, но если у Бена волосы светлые и прямые, то у Ниалла они темные и вьются крупными кольцами, ниспадая за ушами к воротнику черной кожаной куртки; на ремешке поперек туловища у него висит акустическая гитара. Кожа у него цвета растопленной ириски, а большие карие глаза – миндалевидной формы. Темная щетина покрывает его подбородок и верхнюю губу, и, хотя я обычно не люблю волосы на лице у мужчин, ему это идет. Своим неряшливым видом он немного напоминает мне Каллума.

Беатриса усаживает Ниалла рядом со мной, а сама садится на диван у противоположной стены между Марией и Грейс, в то время как Эдвард присоединяется к мужчинам. Монти, похоже, знает их всех довольно хорошо, хотя я не помню, чтобы видела кого-то из них на его вечеринке в прошлом месяце.

Пока Ниалл деловито сворачивает самокрутку, всем раздают вино. Я сижу тихо, потягивая выпивку и обводя взглядом комнату.

Ниалл, сидящий справа от меня, не перекинулся со мной и парой слов, и я подозреваю, что он уже под кайфом. Бен все еще стоит с Монти, Арчи и Эдвардом у французских дверей, зажав сигарету между длинными пальцами, а Беатриса болтает с двумя женщинами напротив меня. Она не делает никаких попыток вовлечь меня в разговор. Я единственная, кто замечает, как в комнату вбегает Кэсс, длинные конечности и огромные глаза делают ее похожей на нервную борзую; ее пристальный взгляд устремлен на Беатрису. Она ставит на кофейный столик еще несколько бокалов для вина и бутылку «Совиньон Блан». Я ловлю ее взгляд и ободряюще улыбаюсь, но она отворачивается и садится на край кресла в стиле Людовика XIV рядом с Беатрисой.

Когда Беатриса замечает присутствие Кэсс, она протягивает руку мимо Грейс, чтобы ободряюще сжать колено девушки, а затем возобновляет разговор. В этом жесте чувствуется близость и забота. Приглашение к общению. А я вдруг чувствую себя обделенной, сидя рядом с безмолвным Ниаллом. Все женщины смеются над словами Беатрисы, их лица с обожанием обращены к ней; даже Мария, самая старшая из всех, кажется очарованной. Что в Беатрисе такого? Голос ее звучит чисто, мягко и почти гипнотически. Я смотрю на Бена, надеясь поймать его взгляд, но он стоит спиной ко мне, полосатая рубашка подчеркивает его широкие плечи.

Рокочущий бас Монти разносится по комнате, запах самокрутки щекочет мне ноздри, и я спрашиваю у Ниалла, можно ли мне тоже покурить. «Почему бы и нет?» – думаю я, откидываясь на спинку бархатного дивана и глубоко затягиваясь.

Я не курила самокрутки с тех пор, как училась в университете с Нией, но это лучше, чем сидеть здесь и не иметь возможности поболтать с Беатрисой. Ниалл вдруг начинает казаться намного более интересным, и мы вдвоем сидим на диване, посмеиваемся и курим – словно бы отдельно от всех остальных. Время от времени я замечаю, что Беатриса отрывается от разговора, чтобы взглянуть на нас, и на ее лице появляется безучастное выражение.

Позже, когда солнце садится, а остальные уходят домой или ложатся спать, я остаюсь наедине с Беатрисой. В комнате уже стемнело, Беатриса закрывает французские двери и порхает по комнате, зажигая свечи на каминной полке.

– Ты рада была со всеми познакомиться? – спрашивает она, опускаясь на диван рядом со мной. – Они замечательная компания. – Когда я не отвечаю, она поворачивается ко мне, обеспокоенная. – Разве тебе не понравилось? Это из-за Люси? Если ты хочешь поговорить…

– Для этого у меня есть психотерапевт, – огрызаюсь я, ревность все еще терзает меня. Я хочу причинить ей боль, оттолкнуть ее. Но, даже делая это, понимаю, что поступаю несправедливо.

Ее глаза потрясенно распахиваются, а на лице появляется обиженное выражение. Я моментально раскаиваюсь в содеянном.

– Извини, – выдавливаю я. – Я просто устала, я не хотела срываться на тебе. – И, не успев опомниться, начинаю рассказывать ей о сеансах у психотерапевта, о посттравматическом стрессовом расстройстве, о своих проблемах с паранойей, хотя и опускаю подробности об Алисии и обо всем, что последовало за этим.

– О, Аби, – восклицает Беатриса, когда я завершаю свои откровения. – Спасибо, что рассказала мне. Я всегда готова помочь тебе, если ты захочешь поговорить. Знаешь, у меня тоже были проблемы – не такие, как у тебя, конечно, но у меня случилось что-то вроде срыва. Я… – Она делает паузу, откинув голову на мягкие диванные подушки, и ее глаза кажутся еще больше в свете свечей. – Меня очень обидел человек, которого я любила. – Она рассказывает мне об учебе на первом курсе университета, когда она встретила человека, с которым, как она думала, будет вместе всегда, и о том, как она была опустошена, когда он порвал с ней. О том, как ей не удалось справиться с эмоциями. – Мне пришлось уехать из Эксетера, я не могла после этого оставаться рядом с ним, мне было слишком больно его видеть. Поэтому я отправилась путешествовать.

– Ты училась в Эксетерском университете?

Она хмурится, словно недовольная тем, что я прервала ее излияния, ее рассказ о потерянной любви и разбитом сердце.

– Да, а что? Ты тоже?

– Нет, но мой друг учился там, – поясняю я, думая о Люке.

Конечно, тогда он еще не встречался с Люси, они познакомились только через несколько лет. Но я помню разговоры о студенческих годах, которые мы вели, сидя за нашим любимым столиком в местном пабе, отчаянно пытаясь перещеголять друг друга рассказами о разнузданных вечеринках и запрещенных веществах. У Люка всегда находился забавный, по его мнению, анекдот об Эксетере, а Люси поддразнивала его – дескать, это место было его первой любовью.

Беатриса смотрит на меня, ее лицо серьезно.

– Аби? Что за друг?

– Просто человек из моего прошлого. Я больше с ним не вижусь.

Я не могу заставить себя объяснить подробно, мне слишком больно вспоминать, как все было когда-то. Прежде.

– А, такой друг. – Она смеется, как будто ей стало легче от моих слов.

Я не решаюсь ее переубеждать. Я прислоняю голову к подушкам рядом с ее головой, как когда-то сидела рядом с Люси. Некоторое время мы молчим, потом Беатриса открывает глаза и приподнимает голову с подушки, глядя на меня, в ее взгляде читается волнение.

– Что ты думаешь о Ниалле? – Ее глаза сияют надеждой.

– Очень красивый. – Я заговорщически улыбаюсь, но она хмурится.

– Да, он красивый, правда. – Она наклоняется вперед, чтобы взять свой бокал с вином с кофейного столика, и делает глоток. Волосы падают ей на лицо, скрывая выражение лица, когда она продолжает совершенно искренне: – Как только я его увидела, я подумала, что он идеально подойдет тебе.

Убедившись, что Беатриса благополучно уединилась в своей спальне, я иду к Бену.

Он лежит в постели на боку, подтянув ноги к обнаженной груди и накрывшись полосатой хлопковой простыней. Дверь на балкон приоткрыта, и тонкая тюлевая занавеска колышется от легкого ветерка. Свет луны озаряет его лицо, длинные ресницы отбрасывают тени на щеки, и у меня возникает внезапное желание наклониться и поцеловать его в то место, где на переносице рассыпаны веснушки. Он так похож на свою сестру. Он медленно открывает глаза, осознав, что за ним наблюдают.

– Би? – Голос у него тягучий спросонья.

– Это я, Аби, – шепчу я.

Он моргает, словно привыкая к темноте.

– В чем дело?

– Это я и хочу знать.

Я опускаюсь на колени так, что мое лицо оказывается в нескольких дюймах от его лица, и я чувствую запах красного вина и сигарет в его дыхании. Он хмурится.

– Что ты имеешь в виду?

– Беатриса пытается свести меня с Ниаллом, – отвечаю я громким шепотом, моя решимость подогревается четырьмя бокалами вина, которые я выпила за вечер. – Если ты хоть что-то чувствуешь ко мне, мы должны сказать ей об этом. Это нечестно.

На его лице неспешно проявляется улыбка, он протягивает руку и аккуратно убирает мои волосы с лица.

– Хорошо, тогда давай скажем ей.

Затем он откидывает одеяло, обнажая свои длинные загорелые ноги. На нем только трусы-боксеры. Я забираюсь в постель рядом с ним, он натягивает поверх наших тел прохладную простыню, отгораживая нас от внешнего мира. Я прижимаюсь к нему, наслаждаясь теплом его кожи, мягкими волосками на его груди под моей щекой. В его объятиях я могу поверить, что ничего плохого больше не случится.

А когда его губы встречаются с моими, он расстегивает молнию на моем платье – платье Беатрисы, – и я, выпутавшись из шелкового одеяния, бросаю его на пол, где оно остается лежать скомканным ворохом, забытое.