Когда на следующее утро я открываю глаза, мне требуется несколько секунд, чтобы осознать, что я нахожусь в доме Беатрисы. Откуда-то из его недр доносится тихая музыка – похоже, где-то играет радио, – а солнечные лучи проникают сквозь прорехи в потрепанных темно-синих занавесках Джоди, рисуя продолговатые отблески на потолке. Я смотрю на меняющиеся узоры, не зная, что делать, как поступить, раз уж я все-таки здесь. Я так давно не жила с людьми своего возраста, со своими сверстниками, что меня сковывает что-то вроде страха перед выступлением.

Я смущенно вздрагиваю, вспоминая вчерашний вечер и свою чрезмерную реакцию на потерянное письмо Люси. Я была настолько убеждена, что его забрала Беатриса, намереваясь наказать меня за зарождающиеся чувства к Бену, что почти не слышала ее слов, когда она помогала мне распаковывать вещи после этого. Если она и заметила мое странное поведение, то постаралась сделать вид, будто ничего не происходит, – только пила из своего бокала красное вино и сокрушалась о состоянии моего гардероба, уверяя, что нам пора отправляться в магазин за новой одеждой: «У тебя нет ничего, кроме рваных джинсов, дырявых джемперов и мешковатых футболок, Аби». Когда она наконец оставила меня одну и отправилась спать, окинув меня обеспокоенным взглядом через плечо и закрыв за собой дверь, я села посреди спальни, обхватив колени, окруженная крепостью из пустых картонных коробок. Пот выступил над бровями и верхней губой, сердце колотилось так сильно, что я начала думать, будто вот-вот умру. В конце концов я пришла в такой ужас, что набрала номер Дженис, хотя было уже за полночь.

Дженис успокоила меня, уверяя, что это всего лишь очередной приступ паники, и напомнила мне обо всех механизмах преодоления, которым она меня научила. «Верить в то, что Беатриса украла письмо Люси, – это твой способ наказать себя за ощущение счастья, – объясняла она в своей обычной спокойной, логичной манере, ее успокаивающий голос действовал на мои расшатанные нервы, как антисептический крем на ссадину, – а ты неизменно чувствуешь себя виноватой за то, что счастлива. Это называется «чувство вины выжившего», Аби. Мы уже говорили об этом, помнишь? Это симптом твоего посттравматического стрессового расстройства. Не позволяй этим пагубным мыслям разрушать твои дружеские отношения».

Теперь, при холодном свете дня, я понимаю, что Беатриса не настолько жестока, что она не стала бы намеренно пытаться причинить мне боль. Она наверняка знает, как важны для меня эти письма. Я привязалась к Беатрисе, она поступила великодушно, позволив мне стать частью ее жизни. Она как будто знала, даже во время нашей первой встречи, как сильно я нуждаюсь в ее дружбе. Я должна доверять ей – так посоветовала Дженис вчера вечером. Я должна позволять себе сближаться с людьми и позволять им узнавать меня.

На прикроватной тумбочке жужжит мобильный, и я перемещаюсь на край кровати, потом поворачиваюсь на спину, чтобы дотянуться до него. Я радуюсь, когда вижу, что это сообщение от Нии, которая спрашивает, как у меня дела, но мое сердце замирает, когда я вспоминаю, что не рассказала ей о переменах в своей жизни, зная, что она будет скептически настроена и встревожится за меня. Я сажусь, упираясь головой в неудобное железное изголовье кровати, закутываюсь в одеяло до самых подмышек и покорно отвечаю, что у меня все в порядке и что я позвоню ей через несколько дней. Да, конечно, я оттягиваю неизбежное.

Завернувшись в серый бархатный халат, я спешу в огромную ванную комнату в другом конце коридора и испытываю облегчение, осознав, что не столкнусь с Беатрисой или ее братом до того, как успею почистить зубы и умыться. Практичный белый кафель холодит мои ступни, и я смотрю на свое отражение в большом зеркале, стирая остатки вчерашней туши из-под ресниц и оценивая уже привычное ухудшение состояния моего лица – ее лица. Я провожу щеткой по своим светлым волосам, отмечая, что пробор стал шире и под ним виднеется розоватая кожа головы – побочные эффекты стресса и рецептурных препаратов, которыми я закидываюсь ежедневно.

Я спускаюсь по многочисленным лестничным пролетам, и с каждым шагом мое разочарование растет – ни Беатрису, ни ее брата я так и не встречаю. В доме тихо, если не считать плаксивой мелодии, в которой я опознаю́ музыку Ланы Дель Рей, – она становится все громче по мере того, как я спускаюсь. Похоже, музыка доносится из кухни, и я надеюсь, что Беатриса или Бен ждут меня там.

Когда я оказываюсь в коридоре и прохожу мимо студии, где раньше стояла трехголовая статуя работы Джоди, цветной проблеск заставляет меня остановиться и обернуться. Заглянув в дверь, я с удивлением вижу, что стены выкрашены в лаймово-зеленый цвет, который красиво контрастирует с ярко-белым потолком и наличниками, а вместо скульптуры, занимавшей главное место в комнате, здесь теперь стоит огромный кожаный диван и письменный стол. Не успев сообразить, что делаю, я еще шире распахиваю дверь. Это потрясающая комната с дверями, выходящими в длинный и аккуратный, ухоженный сад с задней стороны дома. Я подхожу к столу, стоящему у стены. Несколько сережек и ожерелий, сделанных Беатрисой, разложены словно на витрине бутика; мой взгляд останавливается на знакомой желтой сережке в форме маргаритки, и я беру ее в руки, вспоминая, что именно такую она носила, когда мы впервые встретились. Я держу сережку на ладони, восхищаясь тем, что Беатриса создала такой изысканный, такой нежный цветок. Я сжимаю его в пальцах и закрываю глаза, погружаясь в воспоминания о том, как впервые увидела ее, словно в незабываемые слова любовной песни, и борюсь с внезапным желанием – с внезапной потребностью – положить его в карман халата. Я прикасаюсь к ожерелью на шее, которое никогда не снимаю, чтобы напомнить себе, что у меня уже есть частичка Беатрисы, и кладу желтую сережку обратно на столешницу деревянного стола, где нашла ее. Затем я замечаю браслет. Он великолепен, украшен сапфирами, но несколько камней отсутствуют, как будто она еще его не закончила. Выходя из комнаты, я думаю, как повезло Беатрисе, что у нее есть все это: дом, деньги, талант и, что самое важное, близнец.

Музыка становится громче – Лану Дель Рей сменяют Arctic Monkeys, – пока я преодолеваю лестницу, ведущую на кухню, и когда оказываюсь на нижней ступеньке, то вздрагиваю от неожиданности. Я ожидала – надеялась, – что здесь меня встретит кто-то из них. Но в помещении находится только невысокая тучная женщина с седеющей белокурой шевелюрой, абсолютно незнакомая. Она, кажется, не замечает меня – наклонившись над столом так, что ее большая и тяжелая грудь, обтянутая цветастым фартуком, почти касается дубовой столешницы, она быстро и весьма энергично замешивает тесто.

Взглянув на кухонные часы, я понимаю, что уже без десяти десять. Я откашливаюсь, чтобы оповестить о своем присутствии, и женщина поднимает взгляд. Глаза у нее маленькие и темные – две ягоды смородины на округлом мясистом лице цвета теста, которое она энергично замешивает.

Она поворачивается на своих пухлых ногах, чтобы убавить громкость радио, которое стоит на столешнице позади нее, и окидывает меня взглядом своих маленьких глаз, несомненно отмечая мой домашний наряд.

– А, еще одна, – произносит она с густым акцентом, который, как я полагаю, происходит откуда-то из Восточной Европы, хотя я в этом не могу быть уверена. – Вы как маленькие бродячие собачки, – продолжает она беззлобно. – Хорошенькие маленькие бродячие собачки. Вы, девочки, приходите, остаетесь на какое-то время, а потом уходите и больше никогда не появляетесь… – Она качает головой, словно пытаясь вытеснить воспоминания об этих «девочках».

Я хочу сказать ей, что не собираюсь никуда уезжать, хочу спросить, кто она такая, черт возьми, и почему она печет хлеб на кухне Беатрисы (я постоянно думаю об этом доме как о доме Беатрисы, хотя знаю, что он принадлежит и Бену).

– Меня зовут Аби, – представляюсь я и направляюсь к столу, шлепая ступнями по плитке, потуже запахиваясь в халат и подавляя дрожь. Большая створка окна открыта, и, хотя день теплый, в кухне холодно – она находится в подвале, и солнце, которое палит снаружи, сюда даже не заглядывает.

Женщина загадочно улыбается, но не называет своего имени. «Кто вы? – хочу воскликнуть я. – И что вы здесь делаете?» Но вместо этого просто спрашиваю:

– А где все остальные?

– А, остальные, – отзывается она, с силой вдавливая локти в тесто. – Играют в теннис.

Мне становится обидно, что они ушли играть в теннис, не позвав меня.

Женщина подходит к печи и, опустившись перед ней на колени, аккуратно ставит жестяную форму с хлебом в одно из четырех отделений духовки.

– Приготовить тебе кофе? – Она встает, вытирая руки о фартук. Я с признательностью киваю, бормоча «спасибо», и занимаю место напротив входа в кухню, чтобы увидеть всех, как только они вернутся с игры в теннис. Я слушаю, как женщина болтает под новую, более бодрую песню, звучащую по радио, и одновременно возится с хитроумным механизмом кофеварки. Она сообщает мне, что ее зовут Ева, она родом из Польши и работает домработницей у Беатрисы и Бена уже шесть лет, с тех пор как они переехали в Бат.

– Бедные ягнятки, – заговорщически замечает она, протягивая мне чашку с кофе удивительно миниатюрными для такой крупной дамы руками. – Они очень нуждались в материнской заботе, когда я их встретила. Они потеряли своих родителей, знаешь ли, ужасно давно.

Я делаю глоток кофе, чувствуя, как меня охватывает радостное предвкушение того, что я наконец смогу узнать о них больше.

Ева садится рядом со мной и начинает рассказывать о том, как она устроилась к ним на работу. Хотя она говорит с сильным акцентом и я даже иногда не понимаю, о чем именно она сказала, по тому, с каким удовольствием она ведет повествование, я понимаю, что эта женщина любит посплетничать, и думаю, что это может сработать в мою пользу.

– Я местная, поэтому мне не нужно жить в этом доме, – объясняет она. – Но я стараюсь приходить к ним каждый день и готовить еду, которую они могут потом разогреть или заморозить. – Итак, вкуснейшая лазанья, которую мы ели на ужин вчера вечером, была, судя по всему, приготовлена Евой. – Я также делаю для них уборку, – продолжает она. – Бен любит порядок, просто обожает. А еще у них есть садовник. За ними нужен присмотр.

«Им по тридцать два года, – хочется крикнуть мне. – Они уже далеко не дети». Но я молчу, не желая прерывать ее рассказ. Она делает паузу, кидает на меня короткий взгляд, и я понимаю – она оценивает, можно ли мне доверять. Очевидно сочтя, что можно, она продолжает:

– Когда Беатриса только переехала в Бат, она казалась едва ли не больной, постоянно плакала, говорила мне, что не знает, что делать, – в чем дело, я так и не узнала. Она никогда не рассказывала мне, что произошло до переезда сюда, но у меня сложилось впечатление, будто она от чего-то или от кого-то убегала. Этот дом был в полном… Как бы это сказать?.. В полном запустении. – Я понимающе киваю. – Она бросила все силы на то, чтобы привести его в порядок. Целый год потратила на его обновление – должно быть, это стоило ей кучу денег. Потом Бен тоже переехал сюда, и она стала выглядеть счастливее и увереннее.

Мне интересно было бы узнать, от кого или от чего бежала Беатриса. Меня смущает тот факт, что у нее есть прошлое, о котором я ничего не знаю. Я хочу знать о ней все, иначе мы останемся просто чужими людьми. Я делаю глоток кофе, наслаждаясь его горечью.

– Как умерли их родители?

– Кажется, это была автокатастрофа. – Еще одно совпадение, еще одна общая черта. – Близнецы были совсем малышами, а может, даже и младенцами, точно не помню. – Она хмурится. – Их воспитывали бабушка и дедушка, которые, насколько я знаю, были очень богаты. Когда они умерли, их деньги были переданы в трастовый фонд до тех пор, пока близнецам не исполнится двадцать пять лет.

Вот откуда все их деньги. Вот почему они могут позволить себе этот великолепный дом и почему им не нужно брать арендную плату.

Я думаю о трехкомнатной квартире в небольшом жилом комплексе в Фарнеме, в графстве Суррей, где выросли мы с Люси. Это была милая квартирка, наши родители всегда содержали ее в чистоте, порядке и уюте, и мы не знали ничего иного, это было наше жилье, но ему было далеко до такого дома, как этот. Я представляю себе Беатрису и Бена в детстве: близнецов-сирот, бегающих по большим, продуваемым сквозняками комнатам обширного особняка их бабушки и дедушки, поместья с разросшимися садами и широкой подъездной дорогой, – совершенно другие условия, нежели те, в которых прошло наше детство.

Ева шумно отхлебывает кофе.

– Теперь, когда их бабушка и дедушка умерли, у них нет никого, кроме друг друга.

– По крайней мере, они друг у друга есть, – отвечаю я, думая о Люси.

Женщина кивает в знак согласия, кончиком языка слизывая пену с верхней губы.

– Да, но это означает, что они, конечно же, очень опекают друг друга. – Она смотрит на меня поверх ободка своей чашки. – Они не позволят ничему и никому встать между ними. – Ее слова звучат как предупреждение.

Шаги по камню и веселые голоса не позволяют ей сказать что-либо еще. Мое сердце замирает, когда по лестнице спускается Беатриса с теннисной ракеткой, а за ней следуют Кэсс, Пэм и Бен. Беатриса разрумянилась, белая теннисная юбка облегает ее загорелые бедра. Я пытаюсь поймать ее взгляд, но она не смотрит в мою сторону.

– Ева, хлеб пахнет очень аппетитно, – замечает она, как будто меня здесь и нет. – Мы хорошо поиграли, правда, Бен?

Она поднимает руку и тянет за козырек его бейсболки так, что та сползает ему на глаза, и он добродушно протестует. Я смотрю на него, желая, чтобы он заметил меня, и испытываю облегчение, когда он ловит мой взгляд и одаривает одной из своих кривоватых улыбок. На нем шорты до колен, цвета хаки, и я приятно удивлена тем, какие у него мускулистые икры.

– Доброе утро, Аби. – Он отходит от сестры и, к моему удовольствию, присаживается на стул рядом со мной. Солнце проявило веснушки на его носу, и он выглядит загорелым и спортивным в белой футболке от Fred Perry. Я подавляю желание прикоснуться к нему. Он нахально просит Еву сделать ему чашку кофе, и после беззлобной перепалки насчет того, что она – не его личная рабыня, Ева встает и идет к кофеварке. По тому, как светлеет ее лицо, когда она шутит с ним, как усиливается ее акцент – так, что я едва могу ее понять, – я понимаю, что она готова на все ради него.

Теперь, когда мы все собрались на кухне, помещение кажется меньше, теснее, и я рада легкому ветерку из открытого окна. Пэм стоит рядом с печью, возбужденно восклицая что-то по поводу хлеба, запах которого теперь ощущают все, а Кэсс присоединяется к нам за столом. Беатриса устроилась в старом бархатном кресле в углу, перекинув ноги через подлокотник, и болтает об игре в теннис, отчего я еще сильнее начинаю жалеть, что меня не взяли с собой. Я чувствую себя неловко, сидя здесь в халате поверх ночной рубашки, в то время как все остальные одеты и, очевидно, встали уже несколько часов назад. Беатриса, как обычно, оживленно рассказывает о теннисном матче двое на двое, который они с Беном выиграли, о споре с одной из девочек-подростков из соседнего дома, которая хотела воспользоваться кортом. Но при этом она избегает смотреть в мою сторону, как будто вообще не видит меня, и я чувствую, что чем-то ее расстроила и теперь она меня избегает. По позвоночнику пробегает холодок, я невольно вздрагиваю и смотрю на Бена, подавляя обиду.

– С тобой все в порядке? – спрашивает он, наклоняясь вперед. Кэсс заняла место слева от меня, однако при этом смотрит в пространство стеклянными глазами. Я почти никогда не слышала, чтобы она с кем-то разговаривала, разве что с Беатрисой.

– Все хорошо. – Я застенчиво улыбаюсь, вертя в руках пустую кофейную чашку, в животе урчит от голода.

Беатриса заводит разговор с Кэсс, которая переместилась к ней на кресло. Оно слишком мало для них обоих, и Кэсс практически сидит на коленях у Беатрисы, их ноги переплетены. Меня начинает подташнивать, и я заставляю себя отвести взгляд. Колено Бена касается моего колена под столом, заставляя меня вздрогнуть от удовольствия, и я на мгновение полностью забываю обо всех остальных, присутствующих здесь.

– Эй, послушайте все! – Звонкий голос Беатрисы разносится по кухне, и мы все поворачиваемся, чтобы посмотреть на нее и Кэсс, сидящих вместе в кресле. На них обеих одинаковые кроссовки. Модель Данлоп Green Flash. Я всегда мечтала о такой паре. – Может, устроим сегодня посиделки? Чтобы отпраздновать переезд Аби? – Она наконец-то поворачивается ко мне: – Что думаешь, Аби? Ты не против?

Она смотрит на меня с ожиданием; вся враждебность, которую, как мне казалось, я уловила ранее, исчезла из ее прекрасных глаз медового цвета, сменившись сияющей надеждой.

Когда я бормочу, что согласна, она визжит и вскакивает с кресла.

– Ура! Это будет весело! – восклицает она, подбегая ко мне сзади и обнимая меня за шею так, что наши головы соприкасаются. Ее светлые волосы на моей щеке. От нее пахнет одновременно сладко и солоно, и я не могу не посмеиваться над ее энтузиазмом, понимая, что она найдет любой предлог, лишь бы устроить вечеринку. Я испытываю облегчение от тепла, которым она меня одаривает, однако с тошнотворной ясностью осознаю́: я готова на все, лишь бы снова не остаться на холоде.